Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"

Автор книги: Лорен Оки

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц)

31
Дорога домой

Николь провела первую половину полета, прислонившись к иллюминатору и украдкой вытирая тихие слезы с усталых глаз. А потом, где-то над Континентальным водоразделом, когда за окном мир превратился в холодную бескрайнюю сапфировую гладь, а весь гудящий самолет уже крепко спал, Николь достала телефон и сделала то, что у нее получалось лучше всего. Она составила список. Она придумала план.

Ей нужно было позвонить адвокату, которого посоветовала Мари. Нужно было попросить Мари очистить ее спальню дымом шалфея. А заодно купить новый датчик дыма. Нужно было научиться делать сердечно-легочную реанимацию, узнать, как крепить мебель к стене, и выяснить, рекомендуют ли в этом году раннее знакомство детей с арахисовой пастой или, наоборот, не советуют. Нужно было разобраться с искусственным вскармливанием и понять, не окажется ли предложение Валери сцеживать и отправлять грудное молоко большей головной болью для всех, чем реальной помощью.

Ей нужно было подумать о деньгах, о доме, о том, как долго Гейб вообще позволит ей жить в нем, сможет ли она по-прежнему быть мамой, сидящей дома с ребенком, и действительно ли она когда-либо этого хотела. Или просто убедила себя, что хочет именно такой жизни, потому что ребенок казался чем-то почти недостижимым, и ей казалось, будто она заслужит материнство только в том случае, если сделает его – и борьбу за него – центром всей своей жизни.

Ей нужно было просто идти вперед. Делать следующий правильный шаг. Потом еще один. И еще. До самого дня, когда родится этот малыш. И ей нужно было – гораздо сильнее, чем она могла представить себе еще двадцать четыре часа назад, – вернуться в Калифорнию.

Вернуться домой.

32
Гадание на чайной гуще

Поздно вечером, когда самолет приземлился, Николь забрала Неро из гостиницы для животных, приняла долгий горячий душ, а затем села за обеденный стол с огромной кружкой ромашкового чая и позвонила Пейдж по видеосвязи. Пейдж возилась на своей крошечной, заставленной кухне, собирая ингредиенты для веганской сырной тарелки, пока Николь рассказывала ей обо всем, что произошло в Вирджинии.

– Ты правда думаешь, что он останется в Колорадо на весь месяц? – спросила Пейдж. – При том, что сейчас творится?

– Да, – ответила Николь. – Ему сейчас очень тяжело.

– И отлично. К черту его.

Николь покачала головой.

– Знаю, это, наверное, прозвучит странно, но когда я увидела малыша… и после нашего разговора… Не знаю. Теперь все ощущается иначе. Кажется, я наконец-то могу перестать жить прошлым и начать думать о том, что будет дальше.

Пейдж перестала разделывать цилиндр из темпе, который должен был изображать салями, и посмотрела на сестру. Николь молча крутила кружку в руках и смотрела в ответ.

Их разделяли всего восемнадцать месяцев, и сколько Николь себя помнила, они делили все: спальню, полную платьев принцесс, бат-мицву в конфетной тематике и любовные романы матери с откровенными сценами, до которых только могли добраться их подростковые руки. На первом курсе колледжа Николь Пейдж иногда прилетала в Нью-Йорк на длинные выходные, чтобы они могли закутаться в одной постели, смотреть фильмы на ноутбуке Николь и есть малиновый сорбет прямо из упаковки.

Несколько лет спустя, когда Николь впервые начала привозить Гейба в Миссури на праздники, они заключили сделку. Она позволяла ему делать с ней все, что он захочет – в разумных пределах, разумеется, – а взамен Гейб спал в комнате младшего брата Николь, чтобы она с Пейдж могли провести время вдвоем, как сестры. Тогда Итан как раз заканчивал школу. Среди запасных квотербеков он считался чуть ли не местной звездой и был безоговорочно очарован напыщенным инвестиционным банкиром, который был старше него на десять лет и ночевал на сдувшемся надувном матрасе, втиснутом между заваленным письменным столом и ржавой стойкой с гантелями.

Гейб – вполне довольный и откровенно забавлявшийся детскими выходками своей новой девушки и ее чудаковатой сестры – с удовольствием поддерживал эту игру. Они с Итаном смотрели хоккей, говорили о деньгах и по очереди забрасывали маленький поролоновый мячик в просевшее баскетбольное кольцо, прикрученное над дверным проемом комнаты Итана. Однажды, когда Николь среди ночи спустилась за стаканом воды, она обнаружила их в гараже – они сидели под столом для пинг-понга и напивались. Просто сидели в боксерах и толстовках, распивая бутылку джина ее отца, пока Итан переживал из-за девушки, с которой вел себя настолько невозмутимо, что она решила, будто он полный придурок, и в итоге переспала с его лучшим другом.

Но это было в самом начале. В тот первый год, когда все еще старались показать себя с лучшей стороны. Когда Николь только начинала узнавать настоящего нью-йоркского Гейба.

– Николь, – сказала Пейдж. – Тебе нужно рассказать маме.

Николь кивнула. Странно было разговаривать с Пейдж как взрослый человек.

За последние несколько дней она начала это чувствовать – свой возраст. Она ведь уже не ребенок. И даже близко нет.

– Знаю. Я уже написала ей, чтобы утром позвонила. Папе тоже.

– И что ты скажешь?

– Самую короткую и не допускающую споров версию правды. Я весь день над этим думала.

Во время полета домой Николь набросала, наверное, с два десятка вариантов того, что могла бы сказать родителям, тщательно подбирая каждое слово с учетом всей их общей жизни. Теперь, с помощью Пейдж, они отшлифовали формулировку и остановились на такой:

«Гейб изменил мне. Не думаю, что наши отношения можно спасти. Я понимаю, что вы будете переживать из-за ребенка и из-за меня. Я со всем разберусь. Мне нужно, чтобы вы мне доверяли».

– Они приведут тебе миллион причин остаться с ним, – сказала Пейдж.

– Знаю, – ответила Николь. – Справлюсь.

Пейдж вздохнула, срывая защитную пленку с банки инжирного джема, когда в домофоне раздался звонок.

Николь уже прощалась, когда Пейдж ее остановила.

– Ник, подожди. Я знаю, все получилось совсем не так, как ты мечтала… Но я очень рада за тебя. Правда. Мне кажется, ты создана для этого. Думаю, у тебя все будет хорошо. И теперь ты станешь одной из тех горячих мамочек, которые делают детям бутерброды в виде панд, говорят все, что думают, носят крошечные платьица и ни перед кем не отчитываются.

Николь закатила глаза.

– Это вообще-то Мари. Просто с ребенком. На меня совсем не похоже.

Пейдж, в квартире которой на четвертом этаже уже слышались голоса прибывающих друзей, покачала головой.

– Может, ты уже не помнишь, но именно такой ты и стала к концу колледжа. Ты была чертовски классной.

Николь сморщила нос, попрощалась во второй раз и, словно в тумане, пошла через кухню, пытаясь вспомнить ту версию себя. Пытаясь понять, правда ли то, что сказала Пейдж. Правда ли она тогда становилась именно такой девушкой. Такой женщиной.

Когда Николь наконец вынырнула из своих мыслей, она уже стояла у кухонного островка и кончиком пальца осторожно касалась колючей лопасти кактуса, который поставила на столешницу почти две недели назад. Того самого, который так старательно ни разу не поливала. А потом – потому что теперь она решила исправлять то, что сама же разрушила, – Николь разблокировала телефон, приложила палец к экрану и нажала кнопку вызова.

Логан Милграм ответил после первого же гудка.

33
Незавершенные дела

Они договорились встретиться в его любимой закусочной – типичной американской забегаловке в квартале от шоссе Тихоокеанского побережья, где в воздухе смешивались запахи бекона, жареной картошки к завтраку и крепкого кофе. На дальней стене ресторана висели в рамках вырезки из давно закрывшихся местных газет, а сама стена была выкрашена в приглушенный горохово-зеленый цвет. Закругленные ретростойки были заставлены сахарницами и салфетницами. Звенели вилки, позвякивали кассовые аппараты. А за угловым столиком у окна, куда ярко и жарко лилось утреннее солнце, Николь Спайер крутила в руках кружку с кофе и пыталась посмотреть Логану Милграму в глаза.

– Ну, – сказала она, – Сколько сегодня пробежал?

– Двадцать семь километров.

– Ого. Это очень много.

– Да, – ответил он, почесав шею. – И, как оказалось, все равно недостаточно.

Николь тихо усмехнулась.

– Понимаю.

Логан едва заметно улыбнулся, на мгновение задержав на ней взгляд. Николь постаралась не обращать внимания на трепет в животе, жар в ладонях. И на то, что пять минут назад он вошел сюда и выглядел лучше, чем когда-либо: слегка небритый, загорелый, осматривающий зал в поисках нее. На нем были потертая темно-синяя бейсболка Mariners, выцветшие джинсы и белоснежная футболка, одним своим видом напоминавшая Николь, на чем именно она тогда нажала на тормоза.

– Логан, послушай, я…

Черт возьми.

Он по-прежнему смотрел прямо на нее.

То утро, тот долгий забег – все еще читалось в нем. Конечно, он смыл с себя пот и соль, но дистанция никуда не делась. Она осталась в солнечном ожоге, поступившем на переносице. В линиях его предплечий – загорелых, подтянутых и расслабленных одновременно. В нем ощущалась какая-то беспечность, какая-то легкость, от которой он, казалось, не мог избавиться, несмотря на ссутуленные плечи, беспокойные пальцы и готовность слушать.

Он ведь был вымотан, да? Вот в чем дело. Забег измотал его той тихой, приятной усталостью, после которой хочется забраться в кровать и просто… плыть. Наверное, остаток дня он проведет полусонным на своем диване: будет играть в видеоигры, прихлебывать литрами Gatorade и опустошать упаковку Red Stripe, пока его друзья-ботаники будут заходить и уходить. Может, вечером он закажет пиццу или включит бейсбол, или…

Может, у него свидание.

Может, у него все просто замечательно.

Может, он вообще встретился с ней только из вежливости – как поступил бы любой хороший парень, если бы почти женатая девушка, которую он был в полушаге от того, чтобы трахнуть, внезапно словила полноценную паническую атаку прямо у него в гостиной. Может, он уже понял то, что Николь знала с самого начала. Что июль оказался всего лишь яркой вспышкой. Игрой в воображение. Безумно веселой, но обреченной с самого начала. Николь пришла сказать Логану правду. Разобраться со своей стороной этой истории. Сделать так, чтобы, встретив его через два года в каком-нибудь супермаркете с малышом за руку, ей захотелось спрятаться за шаткой пирамидой из упаковок Wheat Thins лишь наполовину.

– Николь? – позвал он. – Что происходит?

– Прости. – Она уставилась в меню. – Я просто задумалась о твоем забеге.

– На три минуты?

– Нет… то есть… не в этом смысле, я…

Он постучал пальцами по столу и усмехнулся.

– Почти так же неловко, как в прошлый раз, когда мы виделись, да?

Она рассмеялась и глубоко вдохнула.

Она справится.

На этой неделе ей уже пришлось сделать это дважды – сначала с Валери, потом с родителями. И пусть второй разговор прошел примерно так же плохо, как она и ожидала, Николь теперь была взрослой. По крайней мере, старалась ею быть. Ей не нужно было родительское одобрение, чтобы уйти от мудака или воспитывать ребенка одной. И если она смогла выдержать такой удар, то уж с этим точно справится. Она сможет признаться парню, с которым крутила роман… ну, примерно неделю.

– Помнишь тот день на пляже? Когда я сказала, что не могу выносить ребенка?

Он кивнул. Его губы сжались. Лицо стало серьезным.

– Конечно.

– Ну… год назад мы нашли женщину, которая согласилась стать суррогатной матерью. Мы дважды переносили ей наши эмбрионы, но ничего не получилось. А потом была третья попытка. Последняя. Она не должна была сработать. Врачи… все говорили, что не стоит. Но мы все равно рискнули. И когда я узнала про Гейба, я напилась, пришла к тебе… и подумала, что, может быть… не знаю.

Логан закрыл глаза.

Николь сглотнула ком в горле и продолжила. Нужно было говорить яснее. Она понимала это.

– Я хочу сказать… той ночью, когда я пришла к тебе, я сама ничего не понимала. Но я даже представить не могла, что перенос окажется успешным. Все произошло слишком быстро, в один и тот же день. Перенос, правда о Гейбе, встреча с тобой.

Лицо Логана помрачнело. Он обхватил себя за локти, плечи словно сомкнулись, и медленно кивнул.

Он уже все понял.

Но Николь знала: она должна произнести это вслух. Он должен услышать это именно от нее.

Она глубоко вдохнула еще раз и закончила.

– Я жду ребенка, – сказала она. – Суррогатная мама должна родить в марте.

Логан медленно и почти незаметно кивнул. Николь изо всех сил старалась не искать смысл в каждом его движении, каждом моргании, каждом вдохе, но это оказалось почти невозможно. И все же она продолжила.

– Я узнала об этом на следующий день после нашей пробежки… после того дня на пляже. Не знаю, почему не сказала тебе. Причин у меня была тысяча. И все они были паршивыми.

Он провел рукой по шее, плотно сжал губы и посмотрел на нее. Его взгляд был далеким, но добрым. У Николь защемило в груди, плечи бессильно опустились. Она была уверена, что, рассказав правду, почувствует облегчение. Что ей станет легче. Что она снова возьмет свою жизнь под контроль. Но вместо этого ее снова накрыло то старое, знакомое чувство, которое время от времени возвращалось и делало все вокруг тяжелым, притупляя мысли.

– Ты могла сказать мне, – тихо произнес он.

– Я вообще никому не хотела говорить.

Логан сцепил руки в замок. На его предплечьях напряглись сухожилия. Но когда мгновение спустя он снова поднял на нее взгляд, все его тело словно смягчилось.

– Хорошо, – сказал он. – Теперь я понимаю.

Николь покрутила кружку с кофе, затем прикусила язык, пытаясь удержать рвавшуюся наружу гримасу.

– После нашего свидания, – сказала она, – Когда мы уже собирались… ну… Я просто больше не хотела тебе врать. Мне жаль, что все произошло так внезапно, и жаль, что я так долго молчала. Просто я хотела сначала убедиться, что с малышом все в порядке. Но чем больше я об этом думаю, тем яснее понимаю, что просто была лгуньей. И мне очень жаль. Ты этого не заслужил. Прости, что дала тебе ложную надежду. И прости, что создала у тебя неправильное представление… обо мне.

Логан поднес к губам полусжатый кулак. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но остановился. Резко вдохнул и попробовал снова.

– Я просто пытаюсь все это переварить, – сказал он, вертя в пальцах порционную упаковку сливок для кофе и не отводя от нее глаз. – Но у нас все хорошо, ладно? У нас всегда все было хорошо. И сейчас тоже.

– Ты не злишься? Не считаешь меня обманщицей?

– Николь, – сказал он. – Я знаю тебя. Уже много лет знаю. Не понимаю, почему ты продолжаешь вести себя так, будто это не так.

Она обхватила себя руками, надеясь, что это хоть немного заглушит глупую боль, тянувшую где-то под ребрами. Она никогда толком не понимала, откуда она берется и что означает. И никогда не могла найти способ заставить ее замолчать навсегда.

– Я считаю тебя хорошим человеком, – сказал он. – Думаю, ты станешь замечательной мамой. Думаю, ты верная, умная и очень смешная. И вряд ли существует что-то, что могло бы заставить меня изменить мнение о тебе. Даже то, что ты не переспала со мной, ясно?

Николь кивнула, сглотнув.

Она знала, что Логан зарабатывает на жизнь тем, что умеет красиво говорить. Но к таким словам она все равно оказалась не готова. Это было… просто очень красиво. Именно такие слова хочется помнить еще долго после того, как человек уйдет. Именно такие слова хочется получить в сообщении, чтобы потом перечитывать снова и снова, пока они не перестанут казаться невероятными.

– Спасибо, – тихо сказала она. – За то, что сказал это. За то, что всегда был так добр ко мне. За все. За это лето и за то время в офисе. Для меня это очень много значит. Всегда значило.

Он сделал долгий глоток кофе.

– Не за что.

Николь не знала, что сказать дальше.

Наверное, он тоже.

Какое-то время они оба молчали. Она почесала ногу. Он продолжал крутить упаковку со сливками. А потом, спустя еще секунд тридцать тишины, снова поднял на нее взгляд.

– Поэтому ты не хотела, чтобы я слушал твой подкаст?

– Просто… не знаю. Это не очень-то сексуальная тема. Последние несколько лет моей жизни.

– Ну, раз уж мы теперь оба полностью одеты, можешь спокойно посвятить меня в подробности.

И тогда Николь наконец рассказала ему все.

О том, как после первых двух выкидышей – о них Логан уже знал – она пошла к самому дорогому специалисту по репродуктивной медицине, которого только смогла найти, потому что ее обычный гинеколог по-прежнему не видел причин для беспокойства. Как он повторял, что ей всего тридцать, что такое случается, и что, если она потеряет третью беременность, тогда они начнут более тщательное обследование. В клинике репродуктивной медицины ждать никто не собирался. Уже через неделю ей назначили все возможные анализы.

– Перегородка в матке, – сказал ей доктор Уильямс. – Врожденная особенность. Но ничего такого, что нельзя исправить.

Не желая терять еще семнадцать месяцев на безуспешные попытки зачать самостоятельно, они сразу согласились на операцию и ЭКО.

– Через год вы станете мамой, – сказал врач, пока Николь дрожащей рукой подписывала толстенную стопку соглашений.

Но все вышло совсем иначе.

Операции сделали только хуже. Полость матки заполнила рубцовая ткань – словно ядовитый плющ: густая, цепкая, от которой невозможно было избавиться. После двух первых стимуляций удалось получить всего три жизнеспособных эмбриона. А перед каждым переносом ее организм словно издевался над врачом, превращая лечение в игру «Ударь крота». Каждый день возникало новое препятствие: то слишком тонкий эндометрий, то скопление жидкости у шейки матки. С каждой новой проблемой доктор Уильямс предлагал очередное решение – каждое страннее предыдущего. Лучший репродуктолог, которого можно было купить за деньги, а Николь все равно возвращалась домой в слезах, с очередным списком дел, где сомнительные медицинские рекомендации соседствовали с откровенным шарлатанством: ежедневная акупунктура, вагинальные свечи с виагрой, мощный оргазм, двадцать минут на инверсионном столе, тщательно заваренный чай из листьев дикой малины, который нужно было заказывать по телефону, оплачивая наличными, черт возьми, в Нидерландах. Все ради того, чтобы сделать матку теплой, здоровой и готовой к беременности. Все ради того, чтобы хоть немного повысить свои шансы.

Она рассказала, что оба переноса закончились беременностью. И оба раза уже через неделю началось кровотечение. Именно тогда они познакомились с Валери. Именно тогда все должно было измениться. Но, конечно, ничего не изменилось. До того самого дня, когда вся жизнь Николь перевернулась с ног на голову.

– Вот такая история, – сказала она, глядя в свою кружку. – Вот чем я на самом деле жила все это время.

Логан медленно выдохнул.

– Я понятия не имел, что с тобой происходило после того, как ты ушла. Мне очень жаль.

– Самое странное, что для меня это даже не звучит так ужасно. Когда рассказываешь вслух, кажется, что это просто моя жизнь. Никогда не было ощущения, что у меня есть выбор. Каждый раз, когда случалось что-то плохое, я просто старалась еще сильнее. Мне нужно было продолжать двигаться вперед, понимаешь? Потому что если бы я остановилась, мне пришлось бы…

– Что-нибудь почувствовать?

Николь вздрогнула.

– Я…

– Прости, – сказал он. – Я просто хочу понять. Вот и все.

– Нет, все нормально. Мне нравится, что ты задаешь вопросы. Просто… никто никогда по-настоящему не хотел знать об этой части моей жизни. Люди очень любят раздавать советы. Спрашивать, не пробовала ли я меньше заниматься спортом, больше заниматься сексом или просто перестать так отчаянно этого хотеть. Но никому не интересно, что ты при этом чувствуешь. Никто не хочет слушать о боли, которую не может исправить.

Логан так сильно сжал в кулаке упаковку сливок, с которой возился все утро, что она лопнула, и тонкая струйка сливок потекла по напряженному запястью на край их шаткого столика. Он молча вытер беспорядок салфеткой и отодвинул ее в сторону.

– Хочешь рассказать мне? – спросил он.

Она медленно кивнула, пока Логан подливал им кофе. Их официантка, которая знала Логана по имени, оставила на столе целый кофейник больше получаса назад.

– Это было… безнадежно. – Николь постучала ложечкой о край кружки, пытаясь подобрать слова для того, что никогда прежде не пыталась выразить вслух. – Каждый раз, когда мне казалось, что все наконец закончилось, на самом деле начиналось самое страшное. Потому что глубоко внутри я всегда знала – это лишь вопрос времени. Я наконец получала то, чего так хотела, а потом каждое утро просыпалась в ужасе. Мое тело было бомбой замедленного действия. Мне оставалось только ждать, когда оно снова разобьет мне сердце.

Логан нахмурился.

Боже, как же было приятно, когда тебя просто слушают. Просто сидят рядом, принимают твою боль и не говорят, что тебе чувствовать, что делать или как превратить свое горе в новое хобби вроде гончарного дела, верховой езды или изучения французского. Просто принимают последние несколько лет твоей жизни такими, какими они были.

– Спасибо, – сказала она. – Знаю, я уже тысячу раз это повторяла, но правда… спасибо. За то, что ни разу не заставил меня почувствовать себя идиоткой.

Он усмехнулся.

– А тебе спасибо – за прямо противоположное.

– За то, что заставляла тебя чувствовать себя идиотом?

– Ага, – сказал он. – Каждый чертов день. С самого начала.

Николь закатила глаза, пока Логан пододвигал к ней меню.

– Давай, – сказал он. – Просто поедим, пока не перестанет болеть. Идет?

Она кивнула, тихо рассмеявшись. Он тоже улыбнулся. Николь заказала омлет с грибами, а Логан – столько панкейков, бекона и яиц, что ими можно было накормить небольшую семью. Вдобавок – огромный кусок кофейного кекса и кусок шоколадного пирога с арахисовой пастой. Просто потому что захотелось. Следующий час они ели, разговаривали, снова ели и снова разговаривали. О большой презентации Логана в конце месяца, о том, как он рад, что в ближайшие недели у него запланирована всего одна командировка, и о забеге в Санта-Барбаре, к которому он готовился этой осенью.

Когда на тарелках больше не осталось ни тоста, который можно было бы доесть, ни теплой дыни, которую можно было бы лениво гонять вилкой по тарелке, они расплатились, сгребли остатки десертов в картонные контейнеры, поднялись из-за стола и вышли из кафе. Когда глаза привыкли к безоблачному небу, они неспешно прошли по переулку к парковке, болтая о культуре американских закусочных, пока не остановились у машины Николь.

Она потянулась к двери.

И снова почувствовала это.

Эту тянущую боль. Этот странный укол.

Она ведь не хотела прощаться.

И чем дольше они разговаривали, чем больше она смотрела на него, чем сильнее позволяла себе быть настоящей, тем меньше понимала.

Чего она хочет.

Что будет дальше.

И что вообще правильно.

– Спасибо, что встретился со мной, – сказала она, берясь за ручку двери. Раскаленный металл обжег кончики пальцев. – Я рада, что мы поговорили.

Логан просто стоял и смотрел на нее.

– Иди сюда, – сказал он, разводя руки в стороны. – Иди ко мне.

Николь вдохнула, напоминая себе обо всех причинах, по которым ей нужно просто сесть в машину и уехать.

Но это уже не имело значения.

Было слишком поздно.

Она уже отпустила дверную ручку, уже сделала пять шагов к нему, уже уткнулась лицом в мягкий плотный хлопок его футболки и закрыла глаза.

Он обнял ее, уткнулся носом ей в плечо и крепко прижал к себе. Какую-то минуту они просто стояли прижавшись друг к другу. Их грудь медленно поднимались и опускались. Все остальное словно застыло. Она слушала биение его сердца. Вдыхала его запах.

А потом, как только поняла, что хочет задержаться в этих объятиях еще немного, отпустила его.

Так было правильно.

– Это было… эм… – Она провела ладонями по рукавам платья. Под ногами тянулся потрескавшийся, выцветший асфальт. – Это было очень хорошо.

– Николь, – сказал он. – Я не хочу переставать с тобой видеться.

– Что?

– Ты думаешь, я никогда не встречался с женщиной, у которой есть ребенок?

– Я не знаю… я…

– Мне тридцать девять лет, – сказал он. – Для меня это не проблема. Однажды я вообще сходил на свидание с ребенком. У девушки сорвалась договоренность с няней. Мы пошли играть в мини-гольф. Я специально дал ему выиграть, а этот маленький засранец в благодарность сожрал все мои равиоли.

По груди Николь разлилось теплое, уютное чувство. К тому моменту, как она рассмеялась, оно уже успело добраться до самых пальцев ног. Она поджала их, потом приподняла бровь.

– По-моему, если мамы рядом не было, ты просто сидел с ребенком. Это не свидание, Логан.

Он расплылся в улыбке.

– Мама была рядом! Да иди ты!

Николь прикусила губу и сделала шаг к нему. В животе снова затрепетало, сердце забилось быстрее.

– Можно я скажу тебе кое-что?

– Что угодно, – ответил он.

– Кажется… наверное… я не сказала тебе сразу, потому что не хотела, чтобы все закончилось.