Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"
Автор книги: Лорен Оки
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)
ЛУЧШАЯ ИЗ ХУДШИХ ВЕЩЕЙ
Лорен Оки
Перевод является любительским и не претендует на оригинальность. Мы не ставим перед собой коммерческих задач и просим воздержаться от распространения этого файла, a также удалить его с ваших устройств после ознакомления. Обращаем ваше внимание, что целенаправленное использование данного материала в любых целях категорически запрещено.
LITTLE BOOK WHORES (https://t.me/LittleBookWhores)
Время покажет
Джейн Остин, «Доводы рассудка»
1
Чертовски бесплодна
– Ну что, – сказал Гейб, – Расскажи им, что у нас дальше по плану.
– Ладно, – сказала Николь, заглядывая в свою карточку с записями. – В общем, сегодня в полночь мы делаем триггерный укол. Он нужен, чтобы яйцеклетки созрели и были готовы к оплодотворению. И в этот раз мой врач хочет, чтобы я ввела его внутримышечно, так что там гигантская игла, и колоть нужно практически прямо мне в задницу, и…
– На самом деле скорее в бедро, детка.
– В задницу. Мне лучше знать. Я сижу на ней весь день, пытаясь родить тебе наследника.
Гейб оторвался от микрофона и ухмыльнулся. Десять лет спустя он все еще был до неприличия хорош собой. Высокий, широкоплечий, с темно-каштановыми волосами, чернильно-синими глазами и волевой, четко очерченной челюстью. И если два года на гормонах выжали из Николь все соки, то Гейб с возрастом стал еще привлекательнее – так, как это всегда удается самым красивым мужчинам ближе к сорока.
– Я знаю, – сказал он, держа кружку с кофе в руке, – И спасибо тебе. Но укол-то делаю я, и поверь мне, это бедро.
– Неважно. Суть в том, что мы сделаем триггер, а в воскресенье утром поедем в клинику, и меня вырубят, а это определенно лучшая часть. Потом они возьмут еще одну гигантскую иглу, чтобы достать все мои яйцеклетки…
– А потом я смогу кончить в стаканчик!
Николь рассмеялась, улыбаясь ему. Тут он попал в точку.
Гейб не всегда участвовал в подкасте. Когда Николь пару лет назад только запустила свое шоу – «Чертовски бесплодна», – он был немного сбит с толку всем этим. Но в последнее время стал записываться с ней раз или два в месяц. Он подавал ей реплики для шуток и помогал развивать истории. И конечно, чтобы затащить Гейба к микрофону, приходилось немного уговаривать, но оно того стоило. Потому что выпуски, которые они делали вместе, всегда оказывались самыми цепляющими – привлекали больше всего внимания и собирали больше всего реакций.
– О! – вспомнила Николь. – Я же хотела спросить! Ты уже выбрал себе порнуху?
– М-м… Разрываюсь. «Учительница и студент» или «трое девчонок».
– Серьезно? Какая ваниль. Почему бы не попробовать что-то поинтереснее?
– Ладно, – согласился он. – Тогда сама и выбирай!
Николь хмыкнула в микрофон, а затем выпалила несколько пикантных фетишей на выбор, пока их лабрадудль по кличке Нерон устраивался у ее ног. Через балконные двери кабинета Николь на втором этаже океанский туман только начинал накрывать своим прохладным, сонным маревом Манхэттен-Бич – прибрежный пригород Лос-Анджелеса, где никогда ничего не происходило. Первое июля, а на улице все еще туман. Николь считала Саут-Бэй своим домом уже девять лет, но так и не смогла к этому привыкнуть.
К тому, как поздно здесь начинается лето. И как долго оно потом тянется.
– Ну, если уж мы заговорили об отсутствии комплексов, – сказал Гейб, – Давай вспомним твой первый забор яйцеклеток.
– О господи. Меня тогда штырило будь здоров.
– Это было нечто. – он перевернул следующую карточку. – Коли буквально только-только отходит от наркоза, хватает меня за руку и орет во всю глотку: «Гейб, постой, как все прошло?! Твоя эякуляция была мощной?!»
– Доктор Уильямс сказала, что она должна быть мощной! Я просто проверяла!
Николь, зарываясь пальцами ног в шерсть на спине Нерона, вспомнила свой первый цикл экстракорпорального оплодотворения, когда она искренне верила, что все будет по-другому. Да и почему должно было быть иначе? Ей было всего тридцать, и она все делала правильно. Стала спать по девять часов. Бросила пробежки, горячую йогу, перестала пить диетическую колу. Ела только жирную рыбу, органические авокадо и бразильские орехи.
Перенесла эту гребаную операцию. Дважды.
– В общем, Николь просто устроила целое представление. Думаю, ее слышали все пациенты в хирургическом центре. Медсестры хихикали. Пришел администратор и попросил нас вести себя потише.
– И тогда Гейб спрашивает нашего врача, которая зашла узнать, как я себя чувствую, все ли так позорятся или только я. А она смотрит на меня с такой жалостью и обожанием, гладит по голове и говорит: «Нет, обычно нет, милая. Это действительно нечто».
Николь сделала большой глоток кофе – без кофеина, разумеется, – с каплей миндального молока, а затем взглянула на свои записи. Им нужно было обсудить еще очень многое. И если оставить шутки в сторону, воскресная процедура – это очень важное событие. Потому что это был их последний шанс получить эмбрионы для суррогатной матери, у которой первые два переноса сорвались. Их типовой контракт покрывал три попытки. А что будет потом – бог весть.
Николь никогда бы в этом не призналась, но она уже выдыхалась. Ей надоело каждую неделю тратить часы, мотаясь туда-сюда по 405-му шоссе ради УЗИ, быстрого забора крови или срочно понадобившейся ампулы Менопура. Ей надоело, что к полудню ей жизненно необходим двухчасовой сон, просто чтобы дотянуть до вечера. И ей надоело пропускать праздники в честь будущих мам, плакать над датами предполагаемых родов, которые приходили и уходили, и наблюдать, как другие женщины на форуме по ЭКО одна за другой погружаются в материнство, оставляя ее позади.
– В общем, – сказала она, – План такой…
На телефоне Гейба зазвонил будильник. Николь поморщилась и поставила запись на паузу.
– Прости, детка, – сказал он, пролистывая почту на ходу и поднимаясь со стула. – У меня в полдесятого встреча в офисе. Мы можем закончить вечером?
– Оу, ну, думаю, да, конечно… но тогда мне очень нужно, чтобы ты вернулся домой вовремя, ладно? Потому что я хочу закончить все дела к завтрашнему дню, чтобы отдохнуть после забора клеток, а подготовка графики в последнее время занимает целую вечность, и…
– Ты лучшая, – сказал он, целуя ее в макушку. Николь кивнула, едва не прикусив язык, пока Гейб скрывался в коридоре. Все еще со сжатыми челюстями она принялась листать свежую аналитику подкаста. Задержала курсор над спадом на графике удержания аудитории за прошлую неделю. Точно определила момент, когда потеряла слишком много слушателей. Сравнила эту отметку времени со своими средними показателями за месяц, квартал и с начала года.
А когда наконец хлопнула входная дверь, Николь Спайер уставилась в экран компьютера еще пристальнее, стараясь не думать о временах, когда она куда-то ходила, с кем-то виделась, чем-то занималась.
О том, как Гейб когда-то смотрел на нее.
О том, как она когда-то умоляла его трахнуть ее.
2
Откуда берутся дети
В тот вечер Николь лежала на молочно-белом секционном диване в гостиной и ела из пластикового контейнера заранее нарезанный арбуз, когда входная дверь открылась. Было пол-одиннадцатого.
– Прости, детка, – сказал Гейб, бросая ключи на консоль в прихожей, пока Нерон, виляя хвостом, приветствовал его. – Документы по дью-дилидженс пришли поздно, а потом Кайл захотел выпить по стаканчику и все обсудить. Я пытался уйти пораньше, но ты же знаешь, какой он.
Николь кивнула. Она прекрасно знала, какой Кайл, – и это не стоило ссоры. Все равно она ничего не могла поделать ни с ним, ни с тем фактом, что Гейб всю неделю не возвращался домой раньше девяти.
– Ну, тогда запишемся завтра, наверное. После того как ты вернешься с гольфа?
– Обязательно, – ответил Гейб, скидывая туфли. Он прошел в открытую кухню, налил себе выпить, взял тарелку, затянутую фольгой, и опустился на диван рядом с Николь. К тому времени как он закончил ужинать, он уже успел рассказать ей все о своем дне: что ему не нравятся цифры по сделке в Ирвайне и что ему, возможно, придется мотаться туда-сюда, если не удастся закрыть ее до их отъезда в Колорадо в следующем месяце.
Поездка в Аспен была августовской традицией для всех, кто хоть что-то из себя представлял в конторе Гейба. Их с Гейбом впервые пригласили пару лет назад, когда Николь перестала работать, и с тех пор они не пропустили ни одного сезона. При этом, что касается абсолютно добровольных отпусков, присутствие там было строго обязательным.
– Ладно, – Гейб бросил Нерону последний кусочек лосося и поставил тарелку на журнальный столик. – А у тебя что? Ты созванивалась с агентством?
– Да, – Николь натянула одну из старых толстовок Гейба на живот. За последние десять дней ее яичники раздулись до размеров грейпфрутов. – У нас все в силе на понедельник через неделю. Валери тоже обо всем договорилась насчет присмотра за детьми.
Валери – суррогатная мать, с которой Николь переписывалась последние четыре часа. Она жила в Вирджинии. Через пять дней после забора яйцеклеток у Николь клиника проведет генетический скрининг эмбрионов, а затем отправит их ночной экспресс-доставкой через всю страну. Работать с суррогатной матерью с Восточного побережья было не лучшим вариантом. Но время ожидания, чтобы подобрать суррогатную мать в Калифорнии, было невероятно долгим, а Валери с самого первого дня была просто мечтой.
– Ты все еще собираешься ехать? – спросил Гейб.
– В Норфолк? Да. Хотя бы ради Вэл. Тебе тоже стоит поехать. Тебе нужно с ней познакомиться, даже если… Она правда замечательная.
– Я хочу, – телефон Гейба завибрировал в кармане. Он отключил звук, а затем сделал большой глоток виски. – Правда хочу. И я знаю, что вы очень сблизились. Но ты же знаешь, как все устроено в офисе. Парни не понимают таких вещей. К тому же Кайл наконец-то начал ко мне прислушиваться.
Николь потянула за кисточку декоративной подушки.
– Мне просто хотелось пройти этот последний раз вместе, вот и все.
– Я знаю, – сказал он. – Но у меня правда тяжелый месяц, ладно? Прости.
Николь еще раз дернула за кисточку, затем опустила голову на широкий квадратный подлокотник дивана и уставилась прямо в экран телевизора. Гейб выдохнул и уткнулся в телефон. А через несколько минут, как раз когда Нерон заснул под журнальным столиком, а Николь окончательно подавила в себе все, что ей на самом деле хотелось сказать, сделать или прокричать, Гейб поднял взгляд на телевизор, откуда вдруг раздались стоны и удивленно приподнял бровь.
– Что это вообще такое ты смотришь? Это под него я должен буду сдавать сперму?
Она хихикнула. Гейб пододвинулся ближе и, смеясь, потребовал подробностей, утягивая ее ноги к себе на колени. К его счастью, Николь видела эту серию уже дважды.
Обычно, когда Гейб задерживался на работе, Николь с головой уходила в новую книгу или быстро перечитывала что-то из старого и любимого. Но в последнее время у нее не было сил. К тому же Валери тоже пересматривала этот сериал, и было приятно находить общий язык на почве чего-то глупого – чего-то, что ни к чему не обязывает. Притворяться, что их дружба нормальна, хотя, очевидно, это было совсем не так.
– В общем, смотри, – сказала она, как раз когда большие пальцы Гейба легли ей на лодыжки. Она потянулась за арбузом, а затем передала контейнер ему. – Это Фитц, он вообще-то президент. И он должен быть на инаугурационном балу. Но вместо этого он сейчас просто оттрахает ее. Прямо там, на своем рабочем столе.
Гейб ухмыльнулся:
– Везет же людям.
Все мышцы в теле Николь напряглись.
– Я…
– Да шучу я, детка, – он притянул ее к себе, затем взял пульт и сделал погромче. – Давай просто посмотрим твой дурацкий сериал, ладно? Я люблю тебя.
Николь кивнула, зажмурив глаза, пока он мягко почесывал ей спину, а телевизор все говорил и говорил, пока наконец она не провалилась в сон. А потом, без пяти минут полночь, Гейб легонько похлопал ее, чтобы разбудить, протер ей кожу спиртовой салфеткой и вонзил трехмиллиметровый шприц с Новарелом прямо туда, где задница переходит в бедро.
3
День независимости
– Спайер, старик!
– Кайл, привет, – сказал Гейб и блеснув своей улыбкой на миллион долларов, протянул руку. – Зона у бассейна отличная. Дом отличный.
Николь улыбнулась и помахала рукой в знак приветствия. Забор яйцеклеток был только вчера, и, честно говоря, ей бы сейчас лежать в постели. Но об этом не могло быть и речи. Это было знаменитое барбекю Кайла Макмэхона в честь Четвертого июля, и здесь собрался весь офис Гейба… со своими большими красивыми семьями в придачу.
Да и к тому же праздник был прекрасным. Ничего общего с посиделками в честь Четвертого июля, на которые Николь ходила в детстве, но бургеров и запеченной фасоли здесь все равно хватало на всех. Вот только тут еще были два сушиста, точка, где детям плели венки из цветов в красно-бело-синих тонах, и десятки очень стройных, безупречно ухоженных женщин в платьях-миди за тысячу долларов. Ах да, и кокаин. Наверху, конечно, и только по запросу. Все-таки это было семейное мероприятие.
– Ну, ты же знаешь Алексис, – сказал Кайл, делая глоток пива. Ему было под пятьдесят, он уже лысел и стоял тут в мокасинах и голубой льняной рубашке на пуговицах. – Года не может прожить, чтобы что-нибудь не отремонтировать. Да поможет мне бог, если следующим на очереди окажется теннисный корт.
– Да ладно тебе, – сказал Гейб. – Корт отличный. Лучше, чем тот, на котором я играю в своем клубе.
Это продолжалось несколько световых лет, пока Николь вежливо разглядывала дольку лимона, плавающую в ее чае со льдом. Кайл вводил Гейба в курс дел: какой полузабытый из-за скандалов кинопродюсер собирается купить то уродливое здание по соседству, которое только что выставили на продажу; почему такого-то парня точно поимеют из-за расследования о мошенничестве с ценными бумагами; и в какую сумму ему обошлась последняя поездка жены с подругами в Тулум. Безумно интересно, правда.
Раньше, когда они только переехали в Лос-Анджелес, Гейб таскал Николь по вечеринкам, словно хвастался самым ценным трофеем. Она никогда не чувствовала себя уютно в его мире, но то, как он придерживал ее пальцами за бедро, руку или талию, пока она что-то рассказывала, то, как он расцветал, когда она удачно пошутила – благодаря этому обо всем было легко забыть.
Но то было тогда. А это – сейчас.
– Так расскажи мне, Николь, – сказал Кайл, – Как там твой подкаст?
– Оу, он… вообще-то все хорошо.
– Все еще заставляешь своего муженька опаздывать на работу, чтобы он мог поболтать о своих чувствах?
Николь сглотнула. Гейб вздрогнул, а затем положил руку ей на поясницу.
– Вообще-то Коли изучала английский в колледже, так что она отлично со всем этим справляется – со всеми этими историями. Это ее фишка.
– Английский, значит? – Кайл запрокнул бутылку пива, нашел глазами официанта, чтобы отдать пустую, и жестом попросил еще одну. – А я и не знал. Помню только, что ты несколько лет проработала в рекламе.
– Да, было дело.
– Ну, может, когда-нибудь и книгу напишешь. Знаешь, извлечешь хоть какую-то пользу из всего этого.
Гейб приоткрыл было рот, но вместо этого почесал затылок и сделал большой глоток пива. Николь, обхватив себя руками за локти, дежурно улыбнулась. А когда поняла, что ее муж не скажет ни единого гребаного слова, извинилась и ушла в дом.
Через мгновение Гейб уже шел за ней по коридору. Голос его был приглушен.
– Коли, подожди, я…
– Я хочу домой, – сказала она.
– Мы не можем. Все только началось, я…
Они шли и спорили, петляя по дому, пока не наткнулись на компьютерную комнату сына Кайла – всю в отделке из белого дуба, матового черного цвета и нежно-серого текстиля. Гейб закрыл дверь.
И вот тогда Николь наконец разрыдалась.
– Ты выставил меня полной дурой перед всеми! Ты заставляешь меня тащиться на эту тусовку. Я выгляжу как дерьмо. Чувствую себя как дерьмо. А ты позволяешь ему разговаривать со мной так, будто вся моя жизнь – какая-то шутка! Будто то, чем я занимаюсь, вообще ничего не значит! Как ты можешь ждать, что я поеду и проведу целый месяц с этими грёбаными людьми? Серьезно, Гейб. Как?
– Прости, ладно? Но что мне, по-твоему, делать? Что я должен сказать? Он мой босс.
– Я не знаю, – сказала Николь, задев пальцем какую-то фигурку-башкотряса из «Звездных войн» на навесной полке, стоя к нему спиной. Её лицо горело. – Но уж точно не это.
Это продолжалось еще несколько минут. Яростный спор полушепотом, который, как оба они понимали, ни к чему не приведет. Когда обсуждать больше было нечего, Николь сказала Гейбу, что ей нужно еще немного времени, чтобы прийти в себя. И что она скоро выйдет.
Оставшись одна и дожидаясь, пока высохнут слезы, она подошла к письменному столу в углу и провела пальцами по гладкой, чистой древесине. Экран спящего компьютера тут же загорелся. И вот тогда она ее увидела: Dwarf Fortress.
Прошли годы, но эту нелепую графику, эти пиксельные буквы, фигурки и символы она узнала бы где угодно. Она видела их бесчисленное количество раз в своем старом агентстве – за презентациями проектов, макетами рекламных щитов или прямой трансляцией сдвоенного матча «Маринерс»…
– Это самая сложная игра из когда-либо созданных, – сказал он ей как-то днем, приканчивая батончик мюсли и тут же разрывая упаковку другого. – Чистый хаос.
Николь закатила глаза. В большинстве дней к трем или четырем часам дня он был именно таким. Голодным. Разговорчивым. Почти не работающим. Она заглянула к нему в кабинет, чтобы просто занести последние данные по расходам для презентации на следующей неделе, но застала его за… ну, вот этим самым.
– Нет, серьезно, – сказал он. – Правила такие странные и специфические, что тебе придется учиться неделю только ради того, чтобы узнать, как построить хижину. Это просто мучение.
– И ты играешь в это… специально?
– Да, Поттери Барн. Специально.
Николь фыркнула. Если уж на то пошло, сама она была скорее девушкой в стиле «Крейт энд Баррел».
Он повернулся на стуле к экрану компьютера, открыл какой-то малоизвестный форум, где люди, судя по всему, были с ним согласны, и зачитал несколько постов вслух. Как будто это были настоящие доказательства. Как будто это подкрепляло его правоту.
– Ладно, думаю, мы закончили, я…
– Подожди! Я ведь еще даже не объяснил тебе, что такое пещерная адаптация! Если дать дварфам слишком сильно напиться или если они проведут слишком много времени взаперти, их начнет тошнить в ту же секунду, как они окажутся на солнце, и…
– Твою мать, Логан. Я больше ни секунды не могу это слушать.
– Да ладно тебе. – Теперь он ухмылялся как идиот, проводя пальцами по волосам. Закрывая игру, возвращаясь к работе. – Мы же оба знаем, что в глубине души ты такая же странная, как…
– Николь?
Приторный, тонкий голос расколол воспоминание надвое. Это была Алексис Макмэхон – жена Кайла.
– Тебе что-то нужно, милая? Что ты здесь делаешь?
– Ой, прости… Я сегодня просто немного не в себе.
Алексис просто стояла и улыбалась ей. Хрупкая блондинка, которая всегда будто без всяких усилий выглядела безупречно. Сегодня на ней было платье-комбинация цвета слоновой кости, свободно ниспадавшее по фигуре именно так, как нужно.
– Пошли, – сказала она, коснувшись запястья Николь парой пальцев с идеальным маникюром и подталкивая ее к коридору. – Девчонки все спрашивают, куда ты пропала на все лето. Иди поздоровайся.
И с этой мыслью Николь снова задвинула воспоминание на самую дальнюю полку своего сознания, надела привычную маску и продолжила делать то, что должна была.
4
Вдребезги
Перенос прошел гладко.
Доктор Ахтар с помощью катетера и легкого потока воздуха ввела два прошедших генетический скрининг эмбриона – одного мальчика и одну девочку – в матку Валери, велела ей посидеть час с приподнятыми ногами, а затем отправила её домой два дня заниматься абсолютно ничем.
– В этот раз всё получится, – с воодушевлением сказала медсестра, которая ни разу не видела медицинскую карту Николь, пока везла одурманенную валиумом Валери через парковку в инвалидном кресле.
И Николь, уже готовая скептически поморщиться, этого не сделала.
Вместо этого она решила поверить. Решила позволить себе забыть слова врача после того, как вторая попытка переноса у Валери закончилась неудачей. Что она не знает, почему эмбрионы Николь и Гейба не приживаются, но как врач она обязана из этических соображений сказать им, что пора остановиться. Что, возможно, пришло время рассмотреть другие варианты.
Но Николь и Гейб не привыкли принимать отказ.
Когда они узнали, что единственные жизнеспособные эмбрионы из последнего цикла Николь получили низкие оценки, они решили пойти ва-банк – перенести сразу оба.
И поэтому Николь – окрылённая надеждой и переполненная верой – отвезла Валери домой, устроила её поудобнее перед очередным сезоном сериала «Скандал», осторожно обняла Валери и отправилась в аэропорт, чтобы улететь из Вирджинии более ранним рейсом. Тем более что к середине дня на Средне-Атлантическое побережье должен был обрушиться летний шторм. Но как раз в тот момент, когда она потянулась через стойку регистрации за новым посадочным талоном, телефон выскользнул из её дрожащих пальцев, с громким стуком ударился о пестрый линолеум и разлетелся вдребезги.
И вот, оставшись без телефона, Николь устроилась на своем новом месте, закрыла глаза и позволила себе представить – хотя бы на этот остаток дня, – что через девять месяцев у нее будут близнецы. Мальчик и девочка. И когда она приземлилась в Лос-Анджелесе, прошлась по парковке аэропорта, на автомате проехала двадцать минут до дома и открыла темно-синюю дверь своего большого белого дома, она все еще была окрылена этой эйфорией.
– Неро, мальчик мой? – позвала она, поставив свою дорожную сумку в прихожей. У ее ног на светлом дубовом полу валялась сиреневая толстовка.
Должно быть, она принадлежала Кэссиди – девушке, которая выгуливала собаку. Обычно она приходила дважды в день, когда Николь уезжала: один раз утром и еще раз днем. Гейбу было трудно предсказать, успеет ли он приехать домой вовремя, чтобы накормить Неро ужином и ненадолго вывести его на прогулку вокруг квартала.
Николь сложила свитшот, положила его на консоль, а затем снова позвала Неро.
Его лежанка в гостиной пустовала.
Ковёр под обеденным столом тоже.
Кресло в кабинете – тоже.
Должно быть, он сидел у нее в кабинете, свернувшись калачиком, и грелся на солнце на своем местечке на деревянном полу, куда во второй половине дня падали солнечные лучи. Морской туман наконец рассеялся. Лето пришло.
Она направилась к лестнице. В этот момент сверху донесся голос – мягкий, молодой и слишком знакомый.
– Гейб? – произнес голос. – Я наверху.
Три коротких слова – и всё. Стены закружились.
Легкие Николь словно треснули.
Сердце взвыло.
Ее мир замер.
Она вцепилась в перила и умоляла свое тело сделать еще несколько невозможных шагов к лестничной площадке.
Один…
Два…
Три…
Кэссиди просто лежала там, в наушниках, закинув босые ноги на подлокотник льняного двухместного диванчика Николь; Неро наполовину спал у нее на коленях. Ее растрепанные светлые волосы, загорелые ноги и очень хорошенькое лицо – теперь всё это застыло.
– Я, эм… – Кэссиди выдернула из ушей громко играющие наушники. – Мне нездоровилось, я просто прилегла, я…
Николь кивнула. Она просто кивнула, глядя на эту девушку и невольно представляя её тёплые, влажные губы повсюду – на губах Гейба, ушах, шее, горле и…
– Я пойду, – сказала Кэссиди, натягивая задравшуюся футболку на свой идеальный плоский живот, а затем бросилась вниз по лестнице – одна длинная нога за другой – пока наконец не исчезла.
Как будто это что-то меняло. Будто хоть что-нибудь теперь могло остановить последние десять лет от полного распада.
Николь до сих пор видела его таким, каким он был тогда: метр девяносто с лишним, в нелепом жилете Patagonia, флиртующим с её соседкой по квартире в той дешёвой забегаловке на Уэйверли. Он поймал её взгляд именно в тот момент, когда она закатила глаза, и улыбнулся ей через весь тесный кирпичный подвал без окон – между ними лежал настоящий океан бильярдных столов, едва совершеннолетних студентов и разбавленного Blue Moon. Он рассёк этот океан так, словно его вовсе не существовало.
И она видела только его.
То, как он смотрел на нее прямо перед их первым поцелуем – его руки под ее платьем в грязном туалете Kmart на Астор-Плейс, посреди дня, который она собиралась посвятить подготовке к экзаменам. Между их переплетёнными ногами стояла забытая корзинка, доверху набитая пасхальными сладостями со скидкой. В первую неделю он трахал её, наверное, раз двадцать, а то и тридцать. У Николь была сессия, и всякий раз, когда она умоляла дать ей немного времени на учёбу, он хмурился… а потом вместо этого опускался между её ног.
То, как он ухмылялся, когда спустя два месяца отношений они впервые подъехали к дому его родителей – трёхэтажному особняку из кремовой штукатурки, с испанской черепицей и коваными перилами, возвышавшемуся на вершине холма Манхэттен-Бич. Это был самый холодный дом, в который Николь когда-либо входила. Но в старой спальне Гейба существовали только они двое: делили тарелку начос из микроволновки, смотрели «Офис» под одним одеялом, а потом трахались как одержимые, пока наконец не засыпали.
Все это – чушь собачья.
Все это – ложь.
Гейб знал каждый сантиметр её тела. А она его совершенно не знала. И Николь – вся состоящая из осколков, крупиц и разбитых частей – просто стояла там, замерев на вершине лестницы, под издевательскими взглядами тех огромных черно-белых свадебных фотографий, которые она годами умоляла его повесить.
«Какая же ты идиотка, – шептали они. – Безработная, бесплодная, жалкая пустышка».
Она перевернула весь его шкаф.
Разнесла его кабинет.
Запустила его теннисной ракеткой в гребной тренажёр.
А потом села на крыльцо их первого дома, согнулась пополам и стала ждать его.
Просто сидела и считала каждую машину, медленно проезжавшую мимо.
Белый Audi SUV.
Серебристый Range Rover.
Ещё один Audi – хэтчбек цвета шампанского.
И наконец Tesla.
Чёрная Model S, с визгом свернувшая на подъездную дорожку почти по диагонали.
– Николь, клянусь, ничего не было!
– Что бы она тебе ни сказала – это неправда!
– Что бы ты сейчас ни думала, всё совсем не так!
Николь просто сидела безжизненно, слушая, как её муж врёт ей.
Ему это давалось так легко, правда?
Он словно был рождён для этого.
Для лжи.
Каждая новая ложь звучала отчаяннее предыдущей.
– Она хочет устроиться работать в финансы! Я сказал, что помогу ей!
– Она помешалась на мне! Пожалуйста, дай мне всё объяснить!
– Она просто пытается нас рассорить! Говорю тебе, она, блядь, ненормальная!
Это было странно.
Почти как выйти из собственного тела.
Смотреть, как мужчина, которого она любила с двадцати двух лет, голыми руками вырывает ей внутренности.
Но он был настоящим мастером.
Он продолжал говорить, ходить взад-вперёд, умолять и лгать, пока внутри неё не осталось совсем ничего.
Пока не выпотрошил её окончательно.
Это не мог быть Гейб.
Не тот самый Гейб, за которого она вышла замуж.
Разве не он держал её за руку? Его пальцы крепко сжимали её ладонь во время первого выскабливания после замершей беременности, когда Николь, всё ещё в шоке, включила музыку в наушниках на полную громкость, чтобы не слышать, как их крошечного малыша – всего лишь комочек клеток, чей первый день рождения она уже начала планировать, – извлекают из её бесполезного тела щипцами. Или ложкой. Разве не он положил свою чёрную банковскую карту на столешницу из светлого кварца в агентстве суррогатного материнства, пока Николь, похожая на призрака, прижимала к груди толстую папку с анкетами женщин, готовых выносить их ребёнка? Разве не он обещал, что они будут пытаться столько, сколько понадобится? Что всё равно выбрал бы её, даже если бы ещё в тот четверг, в том баре, знал: впереди их ждёт главная война всей их жизни?
Николь больше не понимала, что было настоящим.
Но эти воспоминания были настоящими.
Она прожила их.
Они прожили их вместе.
И всё же…
Почему-то всё это оказалось ничем.
Почему-то она стала всего лишь ещё одной ничего не подозревавшей женой.
И поэтому Николь, глядя на него и слушая его ложь, не смогла даже спросить:
«Как давно?»
«Сколько раз?»
«Со сколькими женщинами?»
«Ты говоришь им, что между нами всё кончено?»
«Ты не снимаешь обручальное кольцо, когда трахаешь их?»
«Им это нравится?»
«Тебе это нравится?»
«Твои друзья знают?»
«Кайл знает?»
«Все знают?»
Всё, что ей удалось выдавить из себя, было только одно:
– Как ты мог?
Её слова – тихие, надломленные, почти шёпотом – повисли в воздухе, словно целую вечность.
Руки Гейба были в карманах.
Его взгляд был устремлён в землю.
Он знал.
Она знала.
Представление закончилось.
– Мне так жаль, – сказал он.
И Николь, не понимая, что делать дальше, просто сидела на крыльце своего дома, словно сошедшего с открытки, закрыла лицо руками и позволила первому летнему солнцу поджарить её разбитое сердце, как яйцо на раскалённой сковороде.
