Текст книги "Лучшая из худших вещей (ЛП)"
Автор книги: Лорен Оки
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)
5
Красавчик-скаут
– Мари! Открой! – спустя несколько минут Николь уже колотила в дверь квартиры в центре Манхэттен-Бич, а по её лицу ручьём текли слёзы.
– Мари, пожалуйста!
Дверь распахнулась. На пороге стояла Мариана – кареглазая брюнетка на несколько лет старше Николь – в салатовой юбке-карандаш. Туфли она держала в руках, а на лице застыла паника.
– Ник? Что случилось? Я только что пришла. Ты мне звонила?
– Нет, это… Это Гейб.
– Гейб? Что произошло? Он в порядке?
– Да. Нет. Я… – Николь, дрожа, глубоко вдохнула. – Он изменяет мне. Он трахнул девушку, которая выгуливает нашу собаку. И бог знает кого ещё.
– Господи, Николь. Боже мой. – Мари обняла её за плечи и распахнула дверь шире. – Заходи, ладно? Проходи.
Николь тихо всхлипнула. Мари отвела её к большому модульному дивану нежно-розового цвета, где следующие полчаса Николь пролежала, свернувшись клубком и окончательно разваливаясь на части. Она размазывала сопли по кашемировому пледу. Судорожно сжимала в руках латунный предмет искусства. Будто проваливалась в щели между диванными подушками. И наконец перевернулась на спину и посмотрела на Мари, которая всё это время сидела у её ног, говоря именно те слова, которые были нужны.
– Это моя вина? – спросила Николь.
– Что? Нет!
Николь снова вжалась в диван, перебирая в памяти всю историю своих отношений с Гейбом. Последние несколько лет вдруг обрели пугающую чёткость: натянутые улыбки. Ночные ссоры. И то, что иногда, возвращаясь домой после ужина, свидания или чёртовой поездки в Париж, они переступали порог своего большого красивого дома, и Николь в ту же секунду, совершенно непроизвольно, замолкала.
– Мы перестали заниматься сексом, – сказала она. – Каждый раз, когда он пытался, я отталкивала его. Я никогда не думала о том, что чувствовал при этом он. Я была такой уставшей. Такой несчастной.
– Николь, прекрати. Два года ты буквально отдала своё тело на растерзание медицине. Тебя без конца кололи, ощупывали, обследовали. Он мог подрочить в душе. Мог посмотреть порно. Это не твоя вина. Не ты это сделала.
Николь болезненно поморщилась, пока Мари подошла к прозрачной сервировочной тележке для алкоголя и сняла с верхней полки два огромных бокала.
– Хочешь выпить? – спросила Мари.
Николь кивнула. Она не пила алкоголь уже двадцать шесть месяцев – с тех пор как начала лечение от бесплодия. И хотя она ещё не была готова признать это – да и вообще думать об этом, – всё ведь закончилось, правда? Те дни остались далеко позади.
– Вино подойдёт?
Николь едва успела пожать плечами, как Мари вместо бутылки вина потянулась за бутылкой текилы. Она налила каждой примерно по три пальца, снова устроилась рядом на диване с бокалами и велела Николь пить.
Обе уже были пьяны.
Приятно, беззаботно пьяны.
Мари кружилась по своей террасе, увитой гирляндами, уверяя Николь, что всё будет хорошо, что она слишком хороша для Гейба, повторяя все те привычные слова поддержки. И вдруг резко остановилась. Её глаза загорелись.
– Знаешь, к кому нам стоит съездить?
Николь перевернулась на шезлонге и сделала ещё один большой глоток.
– К кому?
– К Логану Милгрэму.
Николь вздрогнула всем телом.
– Ч-чего? Зачем?
– Да брось. Ты же знаешь, что ты ему нравилась.
– Да не было такого. Мы были просто друзьями.
Мари бросила на неё многозначительный взгляд.
– Ага, конечно. Я видела, как он на тебя смотрел. Я сидела прямо возле его кабинета. Он был как маленький щенок – пялился на тебя каждый раз, когда ты проходила мимо. Любой дурацкий повод, лишь бы подойти к твоему столу и он уже тут как тут. Просил степлер. Хотя степлер был у меня. У Дарнелла. Даже в комнате для почты был степлер.
– Нет, правда. Мы просто дружили, ясно? Просто у нас было одинаковое чувство юмора, вот и всё.
– Ну конечно.
Николь бросила сердитый взгляд на ухмыляющуюся Мари, потом ещё минуту лежала молча, внимательно наблюдая, как слегка покачивающееся солнце опускается в густые персиковые сумерки.
– К тому же, – сказала Николь. – Наверняка он уже женат.
– Нет. До сих пор один. Поверь, я бы знала. Раз в несколько месяцев он всплывает в одном из моих приложений для знакомств, и мне сразу хочется провалиться сквозь землю. Но если объективно – он всё такой же странный, смешной и милый.
– Ты считаешь его милым? С каких это пор? Ты мне никогда об этом не говорила.
– Ну, он не в моём вкусе, – ответила Мари, отпивая из бокала и устраиваясь на соседнем шезлонге. – Ты же знаешь, я не люблю мужчин с вайбом золотистого ретривера. Да и вообще, он был моим начальником. И мы обе были замужем. Но да, в нём определённо что-то есть. У него есть свой шарм.
Щёки Николь начали гореть. Хотя, наверное, это просто алкоголь?
– Да он просто светловолосый мужик лет тридцати пяти – тридцати восьми. Какой ещё шарм?
– Я серьёзно! – рассмеялась Мари. – Он горячий… ну, знаешь, такой горячий, как вожатый в летнем лагере. Или как красавчик-скаут.
Николь рассмеялась, а Мари, опершись на локти, продолжила перечислять ещё несколько причин, почему её бывший начальник, если уж говорить совсем прямо, был очень даже ничего. Некоторое время они болтали в том же духе, по-пьяному споря, не слишком ли Логан чудаковат для отношений, почему он никогда не приводил никого на корпоративы и вообще – могут ли взрослые мужчины, которые едят Frosted Flakes, быть сексуальными.
А потом Николь уткнулась лицом в зелёно-белую полосатую подушку шезлонга и издала какой-то нечленораздельный вопль.
– Это было «да»? – спросила Мари. – У меня, между прочим, есть его номер.
– Если ты, блядь, ему позвонишь, клянусь богом…
Но Мари уже расхаживала по террасе, яростно печатая что-то в телефоне и совершенно игнорируя всё более театральные протесты Николь.
– Я нашла его адрес. Он всё ещё совсем рядом, в Эрмоса-Бич. – она показала карту на светящемся экране телефона. – Ну давай! Поехали! Поможем тебе наконец выбросить Гейба из головы!
– Нет.
– Ну пожа-а-а-алуйста! Будет весело! Ты никогда не веселишься!
– Даже не мечтай.
Мари снова села рядом с Николь и очень выразительно выдохнула.
– Ник, я тебя люблю. И я слегка пьяна. Поэтому скажу прямо. Твоя жизнь вот-вот станет невероятно сложной. И дело даже не только в Гейбе. Я вообще не представляю, что будет, если перенос…
– Да ничего не будет. Врачи сказали, что шансов нет.
– Подожди… Что?
– Я сейчас даже думать об этом не могу, – сказала Николь, потянувшись за бокалом.
Она сделала огромный глоток, пока Мари молча смотрела на неё.
– Всё кончено, ясно?
Николь изо всех сил пыталась забыть о переносе. О своём будущем. О том, что теперь, скорее всего, она никогда не станет матерью. О том, что внезапно у неё больше не осталось никакого плана. Да, прежний план оказался полной и абсолютной чушью. Но он хотя бы был. А теперь не осталось ничего.
– Ладно, – сказала Мари. – Если это действительно конец… разве тебе не хочется хоть раз сделать что-нибудь для себя?
Лицо Николь болезненно исказилось. Одно дело – с удовольствием слушать невероятно подробные рассказы Мари о её ужасных первых свиданиях и нелепых романах длиной в пять недель. Но сидеть здесь и всерьёз думать о том, чтобы самой пойти на свидание? Это было безумием. Ещё сегодня утром она находилась за четыре тысячи триста километров отсюда, в клинике репродуктивной медицины, отправляя мужу фотографии их жалких маленьких эмбрионов.
– Прошло всего… часа два.
– И что? Кого это волнует? Разве ты ещё не потратила достаточно времени, живя так, как другие считали правильным для тебя? Неужели в тебе нет хотя бы крошечной части, которой просто хочется узнать, что ещё есть в этом мире? Понять, было ли хоть что-то в той искре между вами?
– Я всё ещё замужем…
Несколько мгновений они молчали.
А потом произошло нечто очень странное.
Николь поднялась на ноги, допила остатки текилы одним глотком и распустила волосы.
– Да пошло оно всё, – сказала она. – Поехали.
6
Слабое подозрение
Николь, пошатываясь, поднялась на крыльцо дома Логана Милгрэма, которое, казалось, слегка кружилось вместе с ней, и очень долго водила затуманенными кончиками пальцев по облупившейся зелёной краске его входной двери. Очень, очень долго. Мари – всё ещё в рабочей одежде и прихлёбывая текилу из дорожной кружки – высунулась из-за куста.
– Ник! Позвони уже в дверь!
Николь шикнула на неё и закрыла глаза. Медленно вдохнула. Затем выдохнула. Она умоляла мозг приказать руке нажать на кнопку звонка, но ничего не происходило. Рука так и висела в воздухе – тяжёлая, неподвижная, всего в нескольких сантиметрах от покрытого ржавчиной звонка.
– Николь! Просто нажми!
– Не торопи меня! Я думаю!
Ещё когда они были у Мари – вся эта затея казалась отличным способом отвлечься. Даже весёлым. Они рылись в куче одежды, которую Николь за эти годы успела оставить у неё дома, пытаясь найти самые короткие джинсовые шорты, а потом, умирая со смеху, выбежали на улицу. Но сейчас? Здесь? Стоя перед квартирой Логана? Это было полным безумием.
Да, Николь была в стельку пьяна.
Но не настолько.
Это было совсем не в её духе.
Поэтому, слегка покачиваясь, она опёрлась рукой о потрёпанный солью и слегка переполненный почтовый ящик Логана, в последний раз бросила затуманенный взгляд на кованую цифру «2», прикреплённую к двери, и неловко начала разворачиваться.
И именно тогда это произошло.
Всё случилось так…
Так быстро.
Его ключи с грохотом упали на бетон.
Её руки безвольно опустились вдоль тела.
Они просто стояли и смотрели друг на друга.
С открытыми ртами.
Не двигаясь.
Сердце Николь бешено колотилось.
Глаза Логана широко распахнулись.
Его пальцы ослабли, отпуская ручку чемодана.
– Н-Николь?
Она не смогла произнести ни слова.
Не смогла пошевелиться.
– Что ты здесь делаешь? – спросил он. – Ты… ты в порядке?
Николь и Логан не виделись и не разговаривали больше двух лет.
С её последнего дня в Porter Sloane. Там же она познакомилась и с Мари.
Но с Логаном всё было иначе. Несмотря на то что они с Николь много болтали и успели хорошо подружиться, за пределами работы между ними ничего не существовало. Прошло два года и два месяца – и тишина. Николь даже ни разу не заглянула в его профиль на LinkedIn.
Они были чужими людьми.
И вот теперь Николь стояла у его двери пьяная.
Всё ещё не мать.
И, возможно, уже не жена.
Наконец она заговорила.
– Мне… очень-очень сильно нужно в туалет.
Он рассмеялся.
И этого оказалось достаточно.
В одно мгновение он снова стал именно таким, каким она его помнила: приподнятая бровь, лёгкое покачивание головой и его фирменная ухмылка на небритом лице.
– Николь Спайер, ты что, выпивала? В будний день?
– Ага.
– И явно не один бокал?
– Давненько такого не было.
– Да уж. – он сделал пару шагов к ней. У Николь перехватило дыхание. – Это заметно.
Она сглотнула.
Будь она трезвой, давно бы уже сбежала.
Но она была не трезвой.
Поэтому вместо этого очень внимательно посмотрела на него: тёмно-синие брюки, незаправленная рубашка, предплечья…
И её понесло.
– Как съездил? Ты всё время путешествуешь. Куда ездил? Мне нравится твоё растение.
– Эм… В Чикаго? – он слегка наклонил голову, затем бросил взгляд на полумёртвый папоротник, который, присмотревшись, скорее всего принадлежал соседям. – Слушай, ты… ты…
– О, обожаю Чикаго! Там так красиво. Не понимаю, почему туда не переезжает больше людей. Им стоило бы. Правда, там очень холодно. Всё из-за озёр, знаешь? И снег там такой холодный. Представляешь, люди ещё и севернее живут? Там же целая страна сверху! Это…
Он продолжал смотреть на неё – голова всё так же склонена набок, бровь всё так же приподнята – и почесал шею.
– Может, зайдёшь? Выпьешь чашку кофе?
Николь кивнула.
Издала какой-то странный писк.
Логан снова ухмыльнулся, поднял ключи, открыл дверь, включил свет и показал ей, где находится ванная. К тому времени как она добралась до кухни, он уже поставил вариться кофе.
– Садись, алкоголичка.
Николь снова издала тот самый странный звук и забралась на высокий барный стул, пока Логан ополаскивал кружку в раковине.
Квартира Логана не была роскошной. Таунхаус, довольно чистый, но уж точно не идеально прибранный. Здесь жили. Но жил бездетный взрослый мужчина, который четыре-пять раз в месяц уезжал в командировки. Самая настоящая холостяцкая квартира. Поцарапанный журнальный столик, старый серый диван, слишком большой телевизор. Скрипучие деревянные полы, лестница, застеленная ковролином, ярко-оранжевый горный велосипед в прихожей. И Николь неожиданно поняла, что ей здесь нравится.
– Ты успел поесть пиццу? – спросила она.
– Что?
– В Чикаго. Там такая вкусная пицца. Я уже два года не ела сыр. Представляешь? Мы как-нибудь должны туда съездить. Просто… поесть…
Слова продолжали вылетать сами собой. Они не имели никакого смысла.
Но Николь всё равно продолжала говорить.
– Просто ради развлечения… Ну, то есть… ради пиццы.
– Хорошо, – сказал он, доставая из морозилки свёрнутый бумажный пакет. Кажется, он ещё несколько раз лишний моргнул, хотя кто теперь мог сказать наверняка? Всё вокруг слегка перевернулось. – Но сначала, думаю, тебе срочно нужен тост.
– А мне кажется, я бы предпочла сразу умереть.
– До поездки в Чикаго или после?
Николь закрыла лицо руками и простонала.
Когда она наконец подняла голову, тостер Логана уже светился, а сам он стоял, заглядывая прямо в холодильник и улыбаясь как полный идиот.
– Итак. – он достал бутылку Red Stripe и с хлопком открыл её. – Ты отбилась от компании на девичнике? Или заблудилась по дороге домой из своего теннисного клуба?
– Неужели ты обо мне такого мнения?
– Очевидно, что нет.
Николь, складывавшая найденное на его заваленной вещами столешнице меню доставки в какую-то неописуемую геометрическую фигуру, попыталась понять, что он имел в виду, но сегодня её мозг категорически отказывался работать. К тому времени, как ей удалось собрать хотя бы половину связной мысли, Логан уже успел поболтать ни о чём пару минут, налить ей кофе и подвинуть тарелку.
На ней лежал самый странный бейгл, который она когда-либо видела.
– Почему он фиолетовый? Это плесень?
– Это черника! Я вообще-то отдал тебе лучший!
– Нет, это вообще не имеет смысла. Кто вообще кладёт фрукты в бейгл? Ну ладно, с корицей и изюмом ещё куда ни шло, но это хотя бы десертный бейгл! А этот… Как на него вообще класть лосось? Где ты это купил? И как тебе вообще пришло в голову подать такое еврейке?
– Николь, – сказал он, запрыгнув на кухонную столешницу в паре метров от неё. Его ноги болтались в воздухе, пока он отпивал пиво. – Я очень тяжело болел. Мой педиатр сказал, что витаминов «Флинтстоуны» мне уже недостаточно и пора наконец начать нормально питаться. Вот так я и ем фрукты, ясно? Прояви хоть немного уважения.
Николь хихикнула и отпила кофе.
Он был ужасен.
– Тебе сколько вообще? Четыре?
– Вообще-то тридцать девять. – Он откусил бейгл. – Исполнилось на прошлой неделе.
– Кошмар.
– Ну, не всем же стареть так, как тебе, мисс Миссури.
Николь едва сдержала улыбку.
Боже.
Как же ей этого не хватало.
Просто разговаривать ни о чём. О ножницах для левшей, греческой мифологии и уличной еде.
– Это был всего один конкурс! И вообще, это был Средний Запад! Мне было семь! Я даже ничего не выиграла!
– Наверное, всё из-за тёмных волос. И характера.
– Ненавижу тебя. Ты ужасно глупый, у тебя отвратительный кофе… и я тебя ненавижу.
Логан широко улыбнулся ей.
Ярко.
Открыто.
Совершенно нелепо.
Николь никогда бы в этом не призналась, но он всегда казался ей привлекательным.
С самого первого дня.
Конечно, не Гейб.
До Гейба ему было далеко.
Никто не мог сравниться с Гейбом.
Но в Логане всё равно было что-то особенное.
Высокий. С тёмно-русыми волосами, отдельные пряди которых почти выгорели до платинового оттенка от слишком долгого пребывания на солнце. Россыпь веснушек. Тёплые карие глаза. Та самая лёгкая щетина, которую так легко забыть. Подтянутое, жилистое тело, которое таким сделали годы бега на длинные дистанции.
Ну, знаете…
Красавчик из летнего лагеря.
Красавчик-скаут.
– Итак, – сказал он, проводя пальцем по краю пивной бутылки. – Теперь, когда ты наконец заговорила, может, расскажешь, что ты здесь делаешь?
– Нет.
– Серьёзно? Вообще ничего не расскажешь? Просто будешь сидеть тут, есть мою еду и издеваться надо мной, пока я тебя не выставлю?
– Примерно так. Тебя это устраивает?
Он рассмеялся и кивнул.
Но потом снова посмотрел на неё.
По-настоящему посмотрел.
Улыбка исчезла с его лица.
– Ты правда… всё это время ничем не занималась? Два года? Ты ни разу…?
Николь уставилась на свой бейгл.
Логан болезненно поморщился.
– Прости, – тихо сказал он. – Я просто подумал…
Николь пожала плечами, ковыряя окаменевшую чернику.
Когда она наконец снова подняла взгляд, Логан смотрел прямо на её обручальное кольцо.
Это длилось всего мгновение.
Моргни она – и не заметила бы.
Но она заметила.
– Я… эм…
Челюсть словно налилась свинцом.
Она изо всех сил сдерживала слёзы.
Обычно у неё это хорошо получалось.
Но сейчас она была слишком пьяна.
Слишком устала.
И ей совсем не хотелось развалиться на части перед Логаном.
Последний раз это случилось… тогда, в том коридоре… почти три года назад?
Это был один из худших дней в её жизни.
Ему не нужно снова видеть её такой.
– Николь? – тихо позвал он. – Что происходит? Почему ты здесь? Что-то случилось?
Николь уже была готова выдумать какую-нибудь нелепую историю.
Но вместо этого из неё сама вырвалась правда.
– Кажется… сегодня вечером мой брак закончился.
У Логана приоткрылся рот.
На мгновение воцарилась тишина.
А потом он посмотрел на неё и – как делал всегда, когда происходило что-то плохое, – опустил голову.
– Мне очень жаль.
Несколько минут они просто сидели молча.
Ничего не делая.
Ничего не говоря.
Николь крутила кружку по столешнице.
Логан отклеивал этикетку от бутылки с пивом.
Оба смотрели вниз.
Наконец Логан соскользнул со столешницы, спросил, знакома ли Николь с древней и почитаемой традицией заедать свои чувства, после чего кинул ей литровое ведёрко мороженого и огромную ложку. Она рассмеялась и тут же принялась есть, пока он обстоятельно объяснял все слабые места буллпена Mariners, пересказывал последние офисные сплетни и с неожиданной страстью произносил длинную тираду против дыни.
И к тому моменту, когда Николь, пошатываясь, вернулась в свой большой пустой дом и забралась в холодную одинокую постель, у неё уже появилось слабое подозрение, что Мари была права.
Что Логан Милгрэм солгал ей.
И что ему вовсе не было жаль.
Совсем не было.
7
Gatorade комнатной температуры
На следующее утро Николь, с раскалывающейся головой, перевернулась на другой бок, смутно осознала, что размытое пятно рядом – это её младшая сестра, и прикрыла глаза рукой. Сквозь плотно задёрнутые шторы на деревянный пол всё же пробивались несколько слишком ярких полос дневного света, разрезая его горячими белыми лучами.
Судя по всему, уже был полдень.
– Мари предупреждала, что так может быть, – сказала Пейдж, откручивая крышку бутылки лимонно-лаймового Gatorade и присаживаясь на край кровати Николь.
– Пей.
Николь попыталась – и не смогла – сделать глоток, пока Пейдж копалась в огромной холщовой сумке. Видимо, Мари велела ей утром первым же рейсом прилететь из Сан-Франциско, потому что вот она – в своих стильных уродливых джинсах и со своей стильной чудаковатой причёской – уже сидела здесь, притащив с собой целую сумку средств от мысли «твой муж трахнул как минимум одну женщину, которая была не тобой». На данный момент из неё уже появились: две одинаковые пары пушистых носков, толстая стопка бульварных журналов и пакет Red Hot Riplets.
– Ещё я привезла «Разум и чувства», – сказала она, показывая DVD. – Версию с Эммой Томпсон. Конечно же, режиссёрскую. И ещё травку, если вдруг решишь полностью изменить свою жизнь.
Николь кивнула, предприняла ещё одну безуспешную попытку сделать хотя бы полглотка и снова скрылась под кремовым пуховым одеялом. Не говоря ни слова, Пейдж вставила диск в DVD-плеер, который до сих пор стоял на комоде Николь исключительно ради подобных случаев, затем забралась под одеяло и притянула к себе Неро. Примерно на середине фильма Николь села, прислонившись к мягкому льняному изголовью кровати, и нахмурилась.
– Они слишком часто ездят в Лондон.
– Что?
– В «Разуме и чувствах», – сказала Николь, потирая виски в тщетной попытке унять пульсирующую боль. Когда около трёх часов ночи Мари наконец удалось выставить из дома умоляющего о прощении Гейба, всё ещё одетого в деловой костюм, Николь всё ещё была пьяна. – Все эти мужчины… Эдвард… Они всё время ездят в Лондон.
– Николь…
Она снова рухнула на кровать.
– Кажется, у меня шок.
– Ну… конечно, – ответила Пейдж, глядя на прикроватную тумбочку Гейба, заваленную его вещами. Его AirPods, наполовину пустая бутылка воды, стопка книг, которые Николь сама выбрала для него: Billion Dollar Whale, Dark Matter, The Razor’s Edge, выглядели подозрительно новыми. – Он ведь так ни одну и не прочитал?
Сердце Николь болезненно сжалось, когда она снова спряталась под подушкой. Куда больше ей хотелось обсуждать какой-нибудь нелепый сюжетный поворот в старом романе эпохи Регентства, чем пожар, в который превратилась её собственная жизнь.
Да, прошлой ночью ей было больно. Она была раздавлена. Но сильнее всего её тогда отвлекали. Мари. Алкоголь. Бейглы, кофе и мороженое, которые теперь наконец можно было есть без чувства вины. И Логан Милгрэм.
Но сейчас? Здесь? Николь трезвела в мире, на холме, в доме, который всегда принадлежал Гейбу. Их простыни всё ещё пахли им – смесью базовых нот, лжи и бергамота, запахом, который теперь вызывал у неё отвращение. Горло жгло. Сердце болело.
– Что мне теперь делать? – спросила Николь.
– Думаю… остаться в постели и просто… поплакать.
– Опять?
Пейдж кивнула. Николь закрыла глаза. Сначала всё было тихо: всхлип, несколько слёз. Негромкие, почти сдержанные рыдания. Пока наконец её самообладание не рухнуло.
Она сломалась.
Плотина, удерживавшая её разбитое сердце, прорвалась, и всё, что хлынуло наружу, Николь больше не пыталась остановить. Она рыдала как ребёнок и впервые перевела дыхание только с наступлением вечера. И то лишь потому, что около восьми часов её муж вошёл в прихожую.
– Пейдж, ну же! Ты должна дать мне поговорить с ней!
Николь стояла на антресоли, прислонившись к стене так, чтобы он не мог её увидеть, и вздрагивала от каждого его слова.
– Что ты собираешься сказать ей такого, чего не можешь сказать мне? Что тебе жаль, что ты трахнул какую-то девчонку, которой родители до сих пор оплачивают телефон? Что тебе жаль, что ты сказал ей, будто не можешь полететь в Вирджинию, потому что слишком занят на работе, но при этом нашёл время примчаться домой и отыметь не свою жену? Что тебе жаль, что ты…
– Ты понятия не имеешь, о чём говоришь! Ты всегда такая! Ты и Мари думаете, что знаете всё! Но это не так, ясно? Это, блядь, касается только меня и Николь!
Их голоса становились всё громче и всё ближе.
Николь сделала ещё несколько шагов назад, скрываясь из виду.
– Правда? А мне кажется, у тебя вообще нет никаких проблем с тем, чтобы впускать в ваши отношения других людей…
– Ты не знаешь, через что мы прошли! Ты не знаешь, каково нам было! Тебя здесь не было, ты…
– Хоть раз в жизни, Гейб, просто заткнись нахрен! – оборвала его Пейдж, в тот момент как Неро взбежал по лестнице и носом толкнул дверь кабинета Николь. Он даже не заметил её, дрожащую у стены. – Ты сам разрушил свою жизнь, ясно? Никто не сделал этого за тебя. Ты сам застелил себе постель – теперь сам в ней и лежи.
Николь – в старой футболке и спортивных штанах, с запавшими глазами и потрескавшимися губами – болезненно поморщилась, услышав тяжёлый выдох Гейба. Потом – звук его туфель, быстро поднимающихся по лестнице. И уже в тот момент, когда он окликнул её по имени, она поняла: ей придётся посмотреть ему в лицо.
– Коли! Прошу тебя! Просто позволь мне подняться, ладно? Дай мне всё объяснить!
Николь медленно вдохнула, затем, крошечными осторожными шагами, подошла к лестнице и опустилась на верхнюю ступеньку. Когда она наконец подняла опущенную голову и её воспалённые глаза встретились с его умоляющим взглядом, внутри всё болезненно скрутило. Гейб стоял перед ней всё в том же костюме и галстуке. Губы плотно сжаты. Лоб прорезали морщины. А глаза… полные сожаления.
– Николь…
У Гейба всегда был особенный голос.
Низкий.
Тёплый.
Бархатный.
Всё, что он говорил в первый год их отношений, принималось так легко. В самом начале он сумел сделать жизнь, которую они решили построить вместе, такой заманчивой.
– Пожалуйста, малыш, просто поговори со мной, – сказал он, когда Пейдж протиснулась мимо него и положила руку на поникшее плечо Николь.
Николь молча кивком дала сестре понять, чтобы та оставила их.
Пейдж, бросив презрительный взгляд прямо в лицо мужу своей сестры и скрылась в гостевой спальне в конце коридора.
Когда дверь за ней захлопнулась, Гейб сделал два шага к Николь.
Она тут же вскочила и отступила на три.
Всё было слишком.
Его тело…
Слишком близко к её телу.
Его слова…
Надломленные, напряжённые, чужие.
– Ты должна знать, Коли, как сильно я тебя люблю.
Николь отвернулась.
Она уже почти развернулась, но всё же снова посмотрела на него.
– Думаю, я теперь прекрасно знаю, насколько сильно ты меня любишь.
Гейб съёжился.
Николь покачала головой и, с трудом переставляя ноги, побрела дальше по коридору. Её тело – худое, ссутулившееся, будто сложенное пополам. Словно письмо с отказом. Словно ненужная рекламная листовка.
До двери спальни оставалось всего несколько шагов, когда Гейб снова заговорил.
– Малыш, я…
– Пожалуйста, просто уходи, – сказала она, закрывая глаза, пока её пальцы поворачивали дверную ручку. – Пожалуйста.
– Ты должна позволить мне бороться за нас! Дай мне хотя бы попытаться! Я люблю тебя!
– Если ты любишь меня хотя бы вполовину так сильно, как говоришь, оставь меня в покое, ладно? Просто оставь меня, блядь, в покое.
И с этими словами Николь вошла в спальню и закрыла дверь.
Она даже не стала хлопать ею.
Если подумать…
Она вообще не помнила, почувствовала ли тогда дверную ручку у себя в ладони.
Да и чувствовала ли она хоть что-нибудь по-настоящему… хоть когда-нибудь.
В среду стало немного легче.
Николь проспала почти весь день, пока Пейдж работала внизу, выгуливала Неро и разбиралась с разбитым телефоном сестры. К середине дня они уже лежали в кровати и смотрели буквально всё подряд на BritBox, пока Николь то проваливалась в сон, то снова просыпалась, отправляла Валери фальшивые слова поддержки и игнорировала звонки мужа. Вечером к ним зашла Мари и накурилась вместе с Пейдж, а Николь вяло ковыряла ужин и безучастно смотрела в пустоту.
Она даже не вспомнила о подкасте.
В четверг утром у Николь начались месячные. Они немного успокоили её обезумевшие гормоны, но вместе с тем напомнили о том, что она так отчаянно пыталась забыть.
Что её тело не работает так, как должно.
Что её обречённые эмбрионы сейчас находятся внутри ничего не подозревающей, чудесной Валери.
И что она прошла через всё это ради мужчины, который не смог сдержать своё обещание.
Который не смог удержать член в штанах.
К пятнице Николь начала понемногу оживать, хотя всё ещё не вставала с постели, не принимала душ и питалась исключительно крекерами Graham и изредка сырными палочками.
– Думаю, нам стоит написать Мари, – сказала Пейдж, не отрываясь от ноутбука, где одновременно отвечала в десятке рабочих чатов. В нескольких обсуждали JavaScript, но как минимум в двух просто пересылали GIF-анимации с вопящим Элмо. – Нужно вытащить тебя из этого дома. К тому же это мой последний вечер здесь. Надо сделать что-нибудь весёлое.
– Не знаю, готова ли я.
– Готова, – сказала Пейдж, глядя на Николь, которая в этот момент смотрела на своё обручальное кольцо. – Пора.
