Текст книги "Отравленный памятью (ЛП)"
Автор книги: Лина Манило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
4. Арчи
После байк-шоу я выжат как лимон. Мышцы ноют, голова звенит, но это приятная усталость. Каждый бы день так себя чувствовать, тогда, возможно, не ощущал разъедающую изнутри тоску. Как бы я не нагружал себя работой, гульками и всякой сопутствующей ерундой, боль потери ни на миг не отпускает, как не пытаюсь вытравить её из себя. Только временами, изредка становится хоть немного, но легче. Вот как сейчас, например.
А ещё из головы не выходит Кристина – девушка, с которой познакомился на шоу. Я так давно не встречал таких, как она – прекрасных не из-за тонны косметики на лице, а привлекательных какой-то внутренней красотой. Но даже не столько её внешность засела занозой где-то в груди, подгнивая под рёбрами. Кристина – хрупкая, слабая на первый взгляд, но нужно быть последним идиотом, чтобы не почувствовать, какая сила таится внутри её стройного тела. Невидимый глазу стержень делает её сильной, и это мне нравится. И пусть я предпочитаю связываться с легковесными дурочками, с которыми всё просто и понятно, но это не отменяет того факта, что Кристина мне понравилась.
Мне показалось, что мы чем-то похожи: оба целые снаружи, но разломанные внутри. Есть ли в её жизни человек, которому может полностью доверять? И способна ли она вообще на доверие хоть кому бы то ни было? Не уверен. В её глазах застывшая, зацементированная боль, и это мне показалось таким знакомым, таким родным, что захотелось помочь, хотя бы просто выслушав, ничего не требуя взамен. Но позволит ли она? И на самом ли деле мне это нужно?
А ещё у неё потешный сын, который по секрету, когда мама отвернулась, поведал, что папы у них нет. Помнится, Фил послал тогда пару самых выразительных из своих взглядов в мой адрес, но я сделал вид, что не понял его намёков. У всех моих друзей одна общая идея фикс на всех: пристроить Арчи в хорошие руки. Наверное, изящные руки Кристины показались Филу подходящими для таких целей. Небось, Фил размечтался, как она возьмёт вожжи и оттащит меня в светлое будущее. Смешно, право слово.
Но то, что папы у них нет, я запомнил.
Хотя то, что с ними под одной крышей никто не живёт, разбрасывая по всем углам грязные носки, не говорит, что в жизни Кристины нет постоянного мужчины. Не может такая девушка быть одинокой – это просто преступление с её стороны. Такие красавицы должны пробираться сквозь лес восторженных поклонников, а не проводить свою жизнь, возложив на себя крест одиночества.
– Эй, что с тобой? – Фил бьёт меня по плечу, от чего морщусь, потирая ушибленное место. Дури в этом дрыще многовато, конечно. – О чём задумался? Когда ты с таким видом сидишь, уйдя с головой в мысли, мне становится не по себе.
Мы находимся в "Ржавой банке" – мастерской, что обоим заменила дом. Это наше детище, наша гордость – место, за которое не стыдно. Здесь всегда хорошо и уютно: тепло в любое время года, пахнет спиртом, кожей, машинным маслом и свободой. Нам ничего больше не нужно для счастья, как и большинству из наших друзей, что слетаются сюда денно и нощно. Их манит покой, который они могут здесь обрести, понимание и возможность быть самими собой. Таким людям, как мы большего и не нужно.
– Да в порядке со мной всё, – стараюсь изобразить полное безразличие, чтобы пресечь на корню все дальнейшие расспросы. Представляю, каким идиотом ему кажусь, изображая из себя мистера Равнодушие. Никогда мне не удавалось обмануть Фила, сколько бы ни пытался. – Не обращай внимания, просто немного устал. Но, в общем и целом, всё просто зашибись.
Филин смотрит на меня, чуть сощурившись. Не нужно быть ясновидящим, чтобы понимать: он мне не верит. Я сам виноват: слишком часто заставлял его в последние годы волноваться. Неоднократные попытки изменить что-то в себе, стать прежним, завязать с шатаниями по разномастным притонам неизменно заканчиваются провалом. Раз за разом Филин едет вытаскивать мою задницу из разной степени фатального дерьма, каждый раз на утро обещаю ему, что это было в последний раз, однако наступает ночь, и я слетаю с катушек, будто в меня бес вселяется. Мне порой до чёртиков стыдно, но после смерти Нат не могу ничего с собой поделать, как не пытаюсь. Или просто недостаточно стараюсь?
– Повторяю: всё нормально со мной, не парься. – Поднимаюсь с дивана и направляясь в кабинет. – Сейчас вернусь, не скучай.
В спину мне несётся злобное шипение и мат: Филин знает, зачем направляюсь в нашу общую вотчину. Точно не для того, чтобы заняться текущей отчётностью, нет. Мне нужен бар, и только он. О делах буду думать завтра, но сегодня хочется разогнать кровь, пустив по венам зелёного змия.
Вернувшись, ожидаю увидеть перекошенное в гневе лицо, но взамен наблюдаю блуждающую улыбку на его лице и взгляд, устремлённый в экран телефона. Сто процентов не обошлось без его любимой Птички – девушки, которая так неожиданно ворвалась в жизнь моего лучшего друга. Благодаря ей он стал чаще смеяться и вообще выглядит счастливым, а это дорогого стоит – за это я готов терпеть её, хоть она ещё та любительница морали читать.
– Что пишут? – спрашиваю, протягивая Филу запотевшую бутылку, которую тот машинально берёт в руку. Длинные пальцы сжимают горлышко, но пить не спешит. – Наши рубежи всё ещё под надёжной защитой? Ядерная зима откладывается? Сексуальные скандалы вышли на новый уровень?
– Птичка прислала фотографии с шоу, – произносит, не отрывая взгляд от экрана. – Очень любопытные фото, между прочим.
Его девушка – неплохой фотограф, но её чёртовая привычка везде таскать с собой камеру и фотографировать своего ненаглядного Фила, а с ним и всех нас заодно, иногда до коликов раздражает. Уже две выставки с нашими рожами сварганила и всё никак не успокоится. И, главное же, ходят, смотрят, ахают и охают над нашими портретами, сумасшедшие какие-то ценители искусства. Мне-то пофиг – пусть хоть до дыр засмотрят. Но некоторым из нас такая петрушка весь салат портит. Брэйну, например, бабы прохода теперь не дают, даже какой-то замызганный фанклуб организовали, где, наверное, при свете полной луны заклинают Богиню Плодородия подарить им страстную ночь с татуировщиком. Шагу теперь ступить не может, чтобы на его шее не повисла очередная истеричка. Скоро будут трусами его забрасывать. И не то, чтобы он кому-то хранил верность или берёг свою девственность для особо торжественного случая, но такая популярность тяготит его. Он у нас – самец и хищник, любит сам выбирать, с кем на простынях кувыркаться. Когда сами гроздьями висят, его не вдохновляет.
Правда, клиентура в его тату-салоне увеличилась в разы, но и это не приносит ему удовлетворения, потому что сейчас слишком часто предлагают расплатиться натурой за работу. Наверное, он скоро на лбу себе наколет предупреждение, что секс – валютой не является, и голые сиськи так себе оплата, тем более для Брэйна.
– Даже смотреть не буду, можешь не уговаривать, – говорю, прежде чем сделать глоток пенного. – Чего я там не видел? Своей физиономии мне и в зеркале хватает поутру, другие морды уж на подкорке записаны, захочу забыть – не выйдет. Так что сам любуйся, я не против, но меня в это не впутывай.
– Чего так? – усмехается Филин, искоса на меня поглядывая. Что-то мне совсем не нравится его хитрый прищур. – Неужели совсем нет желания? Мне казалось, что ты не откажешься.
– Неправильно казалось. Да и толку смотреть, если и дохлому ежу понятно, что я на этих фотках самый из вас раскрасивый красавeц? Вы все мне и в подмётки не годитесь, настолько я прекрасен. – Делаю ещё один глоток пива, наблюдая поверх бутылки, как Фил расплывается в улыбке. Всё-таки хорошо, что он встретил Агнию и научился снова улыбаться даже моим тупым шуткам. – А так как я не нарцисс, то и смотреть не буду – оставлю это занятие тебе.
Фил уже откровенно хохочет, откинув голову назад. Под кожей на горле трепещет кадык, а филин, вытатуированный на шее, кажется готов взлететь.
– Вот ты придурок, честное слово, – сквозь смех говорит и утирает слёзы.
Фил так громко и заливисто хохочет, что бутылка чуть не выскальзывает из его рук. Он чудом удерживает ее, но пена, вылившись из горлышка, попадает на чёрные брюки, растекаясь пятном.
– Заметь: ослепительно красивый придурок. – Салютую ему полупустой бутылкой. – На всех выставках девчонки готовы мои портреты целовать до потери сознания. Да и сам знаешь, лысые нынче в тренде, поэтому я не только охрененно хорош собой, но ещё и жутко стильный чувак.
– И этот человек говорит мне, что он не нарцисс, – произносит Фил, пытаясь просушить пятно валявшейся рядом тряпкой, остро пахнущей растворителем.
– Всё правильно, – киваю с важным видом, чем заслуживаю очередной взрыв хохота. – Не понимаю, почему это тебя так веселит. То, что я чудо как хорош – непреложная и неоспоримая истина, факт, которому противиться бесполезно.
– Точно, идиот, – говорит Фил наконец, отсмеявшись. – Уверен всё-таки, что смотреть не хочешь? Мне кажется, кое-какие фото могут оказаться для тебя весьма и весьма любопытными.
Чего это он такой загадочный сегодня? Вроде бы, я голый зад общественности не показывал, никого по углам не тискал, других фокусов, так мне свойственных, не показывал, так на что там смотреть? Вёл себя тише агнца небесного, так что вообще не понимаю причину подобного ажиотажа со стороны Филина.
– Что это ещё за фото такие? Знаешь же, что мне неинтересна вся эта ерундистика. Это пусть подружки Агнии и придурочные посетители галерей охают над моими портретами, мне это всё до одного места.
– Ну, что ты за человек? Посмотреть, что ли, сложно? – хмурится Фил, протягивая мне телефон. Нет, он всё-таки задался целью меня доконать сегодня. И так голова после вчерашнего гудит, а тут он со своими тайнами Мадридского двора. Как маленький, в самом деле. – Полистай, не выделывайся. Птичка старалась, бегала туда-сюда на жаре, а его смотреть не заставишь.
– Хорошо, но учти, что делаю это только ради Птички.
Беру телефон, всем своим видом показывая, в каком месте я видел эти фотографии. Искренне не понимаю, что там может быть такого необычного, что прямо-таки шокирует меня до потери потенции.
– Ты листай-листай. – Филин отбрасывает в сторону грязную тряпку и делает глоток из порядком опустевшей бутылки. – Обещаю, что понравится.
Сначала не могу понять, что же в этих разноцветных картинках должно меня так уж сильно заинтересовать. Ну, Зелёная поляна, люди, мотоциклы, заезды разных клубов. Замечаю Фила, Брэйна, себя во множестве вариаций. То здесь, то там огнём вспыхивает, озаряя, кажется, всё кругом, рыжая шевелюра Роджера, вокруг которого неизменная толпа восторженных поклонников.
– Не понимаю, – бурчу себе под нос, бросая взгляд, полный недовольства, на Фила. – Что я здесь не видел? Или ты хотел мне показать, как роскошно горит ярким пламенем роджеровая бородища? Спасибо, но я и раньше его в полуденных лучах лицезрел, в этот раз мог обойтись без сего дивного зрелища.
– Да успокойся же, невозможный ты человек! Листай дальше и скоро поймёшь, что я уж точно не на Роджера предлагал тебе взглянуть.
И вскоре действительно понимаю, что Филин имел в виду, когда так настойчиво всовывал мне в руки свой телефон. На фото появляется та девушка, которая приходила с сыном в нашу палатку. Её мальчуган светится счастьем, позируя на фоне мотоциклов, наполненный чистым восторгом до последнего предела. Мне кажется, что я узнаю в этом большеглазом карапузе нас с Филом – таких, какими мы были в детстве. Таких, какими я ещё помню нас.
– Ну, что? – допытывается неугомонный Филин, глядя на меня из-под полуопущенных век. Я слишком хорошо знаю этого засранца, чтобы понимать: он что-то задумал. – Понял? Или нужно популярно пару раз объяснить?
– Что? Вообще не понимаю, чего ты ко мне пристал с этими фото?! – Встаю с дивана и с хрустом разминаю затекшую шею. Если он сейчас решит устроить сеанс психоанализа, то я его пошлю в задницу. – Красивые кадры, я прелесть, вы красавцы, всё как обычно. Можешь передать Птичке мою благодарность, поклон и восхищение её безграничным талантом.
– Прекрати паясничать! – злится Фил.
– Не понимаю, о чём ты. – Всё-таки включать дурачка – мой самый главный талант, суперспособность даже.
– Ладно, чёрт с тобой. Просто мне почему-то показалось, что она тебе понравилась, – произносит Филин, как всегда привыкший брать быка за рога. Продолжаю ломать комедию, словно не понимаю, о ком он говорит. – Ты давно уже ни на кого так не смотрел. Это даже Агния заметила, а она, сам знаешь, глупостей выдумывать не будет.
– Мало ли, на кого я там смотрел. – Отхожу в противоположный конец мастерской, чтобы Филин не мог видеть выражения моего лица. Не хочу, чтобы кто-то пытался влезть мне в душу, пусть даже и лучший друг. – Она самая обычная, на что там смотреть? Сам же видел, чего мне тебе пояснять?
Меня точно нужно повесить за мой лживый язык в центре городской площади.
– Ну, не скажи, – смеётся Фил. – Как по мне так очень даже красивая, а пацан у неё вообще огонь. Не придуривайся, что ты не заметил, насколько она хороша. Я тебя как облупленного знаю. Лучше, чем самого себя, поэтому не выпендривайся.
Машу рукой куда-то в сторону, сам не понимая, что такое со мной происходит, но почему-то не хочется дальше продолжать этот разговор. Зародившийся во мне вчера интерес, словно маленький росток, может надломиться в любую секунду, особенно, если Филин продолжит на меня давить.
– Ладно, поедешь со мной в клуб? – пытаюсь перевести тему. – Сегодня сам Печник выступает, должно быть весело.
– Само собой, – отвечает Филин, снова разглядывая что-то в своём телефоне. – Птичка утром в командировку уехала, поэтому я весь в твоём распоряжении. Хоть, может быть, не напьёшься снова как свинья.
– Отвали. – Хватаю жестяную банку, на половину наполненную гайками, и запускаю в Филина. Тот уворачивается, громко смеясь, а содержимое тары рассыпается по полу с громким звоном. Отмечаю с большой долей злорадства, что парочка особенно увесистых гаек всё-таки попала жертве в голову. Так ему и нужно. – Нашёлся ещё здесь цербер. 2
– Сам знаешь, что пропадёшь без меня.
– С чего такие выводы? – удивляюсь и оглядываюсь по сторонам, решая, чем ещё в него запустить.
– Значит, докажи, что ты не совсем ещё пропащий.
Молчу, потому что могу, что угодно ему сейчас пообещать, только ситуацию это не изменит: я повяз в дерьме по уши и мне нужно срочно из него выбираться, пока дыхание не перекрыло.
5. Кристина
Телефон сотрясается в конвульсиях где-то на дне сумки, похороненный под толщей никому не нужного хлама. Чего в этом безразмерном кожаном бауле только нет, и я теряю, наверное, пару минут, пока нахожу злосчастную трубку. Абонент на том конце провода, видимо, устал от моего молчания и отключился. Смотрю на экран, где высвечивается имя звонившего, и крепко зажмуриваюсь. Что им нужно на этот раз? Почему не могут хотя бы в выходной оставить в покое? Дражайшие сотрудники достали меня, честное слово – не работа, а самое настоящее проклятие. Будь другие варианты, давно уже сбежала бы из этого гадюшника.
– Девушка, вы долго собираетесь стоять на одном месте? – слышу скрипучий голос за спиной, и от неожиданности чуть не вскрикиваю. – Не пройти и не проехать. Отойдите, бога ради, весь проход загородили! Что за народ пошёл?!
Отступаю влево, освобождая проход ещё не старой женщине, на лице которой такое выражение, будто я её мать зарезала. Ну, почему некоторые люди напрочь забыли, что такое элементарная вежливость? Почему норовят пнуть, оскорбить, нагадить? Никогда этого, наверное, не пойму, как ни старайся.
Женщина, проходя мимо, окидывает меня взглядом маленьких злых глазок, а я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться. Останавливаю себя в шаге от скандала, потому что только этого мне и не хватало. Сегодня и так явно не мой день, не сто?ит усугублять.
В супермаркете, несмотря на полуденное время буднего дня, весьма оживлённо. Горожане маются от голода в любое время дня и ночи, и даже необычайная жара, царящая на улице в последние недели, не снижает их зверского аппетита. Лавирую между овощными корзинами, следя, чтобы какая-нибудь уж слишком активная ценительница даров полей и огородов не зашибла меня своим локтём. Прижимаю к себе полупустую корзинку, на дне которой сиротливо притаились буханка хлеба и кусок сыра, и медленно пробираюсь к кассе, где очередь из нервозных сограждан завивается чуть ли не кольцом. Кондиционер работает отвратительно, и я чувствую, как шея покрывается испариной. Невыносимая духота, просто невыносимая. Скорее бы выйти из этого логова чревоугодия на улицу. Хоть там ещё жарче, но зато свежий воздух и никто не норовит ткнуть чем-нибудь в бок или наступить на ногу. Ещё и нехорошее предчувствие копошится где-то под ложечкой – не даёт покоя пропущенный звонок. От моей сменщицы я давно уже не жду хороших новостей.
Оплатив покупки злой на весь мир кассирше, наконец, выхожу на улицу, где знойное марево буквально сбивает с ног. Жара этим летом просто адская – жить невозможно, не то, что дышать. Отхожу на несколько метров и вытаскиваю из кармана телефон. Если бы кто только знал, как мне не хочется перезванивать, потому что, обычно, ничем хорошим это не заканчивается. Снова будут выносить мозг, жаловаться, упрекать в чём-то. Я ненавижу свою работу и мне абсолютно отвратительны все мои сотрудники вместе взятые, но других вариантов всё равно нет, а жить и ребёнка кормить на что-то нужно.
После третьего гудка слышу голос своей сменщицы – девушки буквально сотканной из лицемерия и подхалимажа.
– Кристиночка, что же ты трубку не брала? – спрашивает своим медовым голоском, который лучше бы подошёл выпускнице детского сада, чем взрослой девушке. – У нас тут сумасшедший дом!
Ох, не нравится мне всё это.
– Что случилось-то? Снова проверки?
– Пока нет, но управляющая просила передать, что хочет тебя видеть в магазине как можно быстрее. – Голос Олеси полон сочувствия, но я-то знаю, как она радуется в этот момент, стерва.
– Так ты мне можешь сказать, зачем я ей понадобилась?
– Точно я не знаю, – вздыхает в трубку, – но что-то там с документами не в порядке.
Чувствую, как предательски стучит сердце, а кровь шумит в ушах. Не знаю, зачем я понадобилась управляющей, но явно не для того, чтобы в торжественной обстановке вручить мне путёвку на Бали, как лучшему сотруднику. Даю Олесе обещание приехать как можно скорее и вешаю трубку.
До остановки добегаю в рекордные сроки и вот уже через пятнадцать минут открываю двери магазина, в котором тружусь чуть меньше года. Продавцы провожают меня по пути к кабинету управляющей настороженными взглядами, словно я на войну отправляюсь. Наверняка уже все обо всём знают, только меня ни о чём предупредить не решились.
Топчусь у двери, не решаясь войти. Сердце стучит всё сильнее, словно норовя выпрыгнуть из горла; перед глазами пелена самых мрачных оттенков, но делать нечего – назад дороги нет в любом случае.
– Да-да, – слышу голос управляющей и, толкнув дверь, вхожу.
Анастасия Ефимовна немногим старше меня – примерно лет двадцати пяти, но при этом одевается и ведёт себя, словно в матери мне годится. Её извечный снисходительный тон, упрёки чуть ли не во всех смертных грехах, непроходящее недовольство и придирки доводят до белого каления, но мне слишком нужна эта работа, чтобы обращать внимание.
– О, Кристина, добрый день, – произносит Анастасия, не отрывая сосредоточенного хмурого взгляда от плоского экрана компьютера, с помощью которого, наверняка, занимается своим излюбленным делом: следит за кассирами, чтобы те не засовывали себе деньги в карманы. – Рада, что вы так быстро смогли приехать.
– С транспортом повезло, – отвечаю, присаживаясь напротив её стола. И наплевать, что мне никто не предлагал.
– Как сын себя чувствует? – всё ещё не глядя в мою сторону, задаёт дежурный вопрос. – Не болеет?
– Всё у Женечки хорошо, – говорю, сжимая пальцами чуть обтрепавшиеся ручки сумки. – Что-то случилось, Анастасия Ефимовна? Почему так срочно?
Она молчит, словно не слышит моего вопроса и вся эта ситуация нравится мне с каждой секундой всё меньше. Потом всё-таки отрывает взгляд от экрана и смотрит в упор.
– Кристина, скажи, пожалуйста, тебе хватает заработанных в нашем магазине денег? – Неожиданный вопрос выбивает из колеи и требуется несколько секунд, чтобы понять, как на него реагировать. – Я понимаю, тебе, как матери-одиночке, нелегко приходится. Дети – это, конечно, счастье, но очень дорогое, нужно отметить. Поэтому, если ты испытываешь материальные трудности, так и скажи – чем сможем, тем и поможем.
Вот она сидит передо мной, такая вся чопорная, причёска волосок к волоску, ухоженная, спрашивает о том, хватает ли мне денег, выказывает заинтересованность в моём материальном положении, а у самой взгляд холоднее Северного Ледовитого океана. Что-то тут явно не чисто.
– Спасибо, конечно, но мне всего хватает. И сыну моему не нужно милостыню просить, чтобы на кусок хлеба заработать. Да, зарплата не самая высокая, но не жалуюсь. Если поднимете, буду рада.
Но что-то мне подсказывает, что не за этим меня вызвали.
– Я понимаю, что, сколько денег не дай, всегда мало, но это же не повод воровать. Да, Кристиночка? – Ледяной взгляд впивается, кажется в саму душу. Ленивая ухмылка победительницы расплывается по её, обколотому ботоксом, лицу – и это в её-то возрасте! Она, по всему видно, очень довольна собой, да только я совсем не понимаю, что она имеет в виду.
– В каком это смысле? Воровать? О чём вы, Анастасия Ефимовна? – Сердце готово разорваться на сотни кусочков, до такой степени обидно и больно слышать эти нелепые обвинения. – Я ни разу не дала повода усомниться в своей порядочности.
– Ты, конечно, молодец, – усмехается управляющая, – да только мир не без добрых людей. И, несмотря на то, как ловко ты всё это время действовала, вынося товар и деньги из магазина, обманывая камеры, правда всё-таки всплыла на поверхность.
– Правда? – спрашиваю, не веря своим ушам. – Какая правда? И кто же помог вскрыть мой преступный замысел, не подскажете?
Хотя я и так знаю ответ на свой вопрос, но хочу удостовериться в верности своей догадки.
– Спасибо Олесе, – произносит Анастасия, откинувшись на спинку высокого "директорского" кожаного кресла и сцепив длинные пальцы с идеальным маникюром в замок. – Это она помогла вывести тебя на чистую воду.
Ну, конечно. Кто бы сомневался?
– Какая же Олеся молодец, – говорю, чувствуя, как кровавые пятна туманят взгляд. – Медаль ей уже чеканите, да? Не забудьте ещё снять с неё штаны и поцеловать в задницу – она же такой ловкий и прозорливый сыщик, выводящий воровок на чистую воду. Браво, Олеся!
Понимаю, что ещё немного и наговорю таких грубостей и пошлостей, что потом самой стыдно будет, но несправедливая обида, отвратительные слова, сказанные этой женщиной, разрывают изнутри. Хочется упасть на пол и разрыдаться, но никогда я не дам этим людям такой прекрасный повод для сплетен. Пусть обвиняют, в чём хотят, но смеяться над собой точно не позволю.
– Кристина, успокойся. – Анастасия хмурит брови, глядя на меня. – Понимаю, ты не думала, что когда-нибудь твои махинации обнаружатся. Сколько ты вынесла за неполный год работы? Наверное, хватило бы на небольшую квартирку. К сожалению, не все случаи мы сможем доказать, но и того, что есть, вполне хватает для увольнения.
– Увольнения? – Это слово отдаётся болью глубоко внутри. Катастрофа. Но с другой стороны разве может быть иначе после таких несправедливых обвинений и горьких слов? Сама сюда больше ногой не ступила бы, так что хорошо, что увольняют.
– Ну, а как ты сама-то думаешь? – искренне удивляется Анастасия, словно ничего глупее в своей жизни не слышала. – Неужели мы можем себе позволить держать в нашем магазине такого сотрудника? Но ввиду того, что ты мать-одиночка я не стану доводить дело до суда и постараюсь, чтобы центральный офис ничего об этом случае не узнал. Разойдёмся по-тихому. Думаю, этот вариант устроит нас обеих.
Наверное, в этот момент я должна быть преисполнена благодарности, но не получается. От этого благородства меня тошнит. Кажется, ещё немного и начну задыхаться в этом кабинете, где стены выкрашены в кобальтовый оттенок, а на подоконнике раскинул свои ветви престарелый, чуть живой, фикус. Хочется выскочить отсюда и бежать, бежать, не оглядываясь. Главное, подальше.
Чувствую, как на меня наваливается истерика, давит на плечи, затрудняет дыхание. Хочется одновременно, и плакать и смеяться, но не буду делать ни того, ни другого. Пусть увольняют, выкидывают на улицу, делают, что хотят, только оставят меня уже в покое.
– Я так понимаю, что завтра на работу приходить уже не нужно? – Глупее вопроса и придумать нельзя, но только я ни на что другое, кроме глупостей, сейчас не способна.
– Думаю, ты и сама знаешь ответ на свой вопрос, – говорит управляющая, заправляя выбившийся светлый локон из идеальной причёски. – Собирай свои вещи и будем прощаться.
Нет уж, сама с собой прощайся – ноги моей здесь больше не будет. Молча поднимаюсь и, всё ещё прижимая сумку к себе, иду на выход.
– И да, Кристина, боюсь, что зарплату твою за истекший период придётся удержать в счёт погашения задолженности по недостаче. – Вот лучше бы она в меня камень бросила, чем это. Стискиваю зубы до боли, а глаза наполняются предательскими слезами. – Мне кажется, что ты должна меня понять.
– Вам неправильно кажется, – произношу, не поворачивая головы. – Я не держу на вас зла, потому что вы просто-напросто наивная дура. Но Олесе передайте, что она – мразь и сволочь.
– Кристина! – вскрикивает моя бывшая уже начальница. – Что ты себе позволяешь?
– И это вы у меня спрашиваете, да? Вы серьёзно? Тогда вы самая настоящая идиотка.
И, не говоря больше ни слова, выхожу в коридор и с силой захлопываю за собой дверь. Кажется, в кабинете даже что-то со стены свалилось, но какое мне до этого дело? Пусть хоть в прах всё рассыплется – наплевать.
Злость добавила мне сил. Иду в подсобку, где хранятся мои нехитрые пожитки: чашка, толстовка, сменная обувь. Не найдя пакета, сгребаю вещи в охапку и, не оборачиваясь, ухожу из этого проклятого места, где меня уже ничего не держит. Пропади всё пропадом, ноги моей здесь больше не будет. Даже за покупками не приду – других магазинов, что ли, мало?!
– Кристиночка, уже уходишь? – Ох, этот писклявый голос будет сниться отныне мне в кошмарах. – Может быть, сходим, кофе выпьем?
Разворачиваюсь и смотрю на эту стерву, пытаясь не закричать и не вцепиться ей в волосы. До чего же лицемерное создание!
– Знаешь, что?
– Что? – спрашивает, хлопая круглыми «коровьими» глазами в обрамлении нарощенных ресниц.
– А не пошла бы ты на хер?
Олеся стоит, открыв рот и нервно сжимая в руках папку с документами. Мне хочется вцепиться в её смоляные кудри, щедро залитые лаком для волос. Хочется выцарапать эти водянистые глазки, расцарапать лицо, но не могу доставить ей такого удовольствия. Покалечь я её, немедленно сюда приедет полиция и тогда вся эта идиотская ситуация примет совсем иной оборот. Пусть делают, что хотят – больше меня это не касается – сейчас нужно думать не только о своей обиде, но и о сыне. Должна быть примером для него, а не матерью, которую нужно проведывать в тюрьме.
Разворачиваюсь и, глубоко дыша, чтобы успокоиться, прохожу по торговому залу, всем своим видом показывая, в каком месте своего организма я видела эту клоаку. Возле выхода притулилась стойка с акционными шампунями. Недолго думая, поддеваю ногой шаткую конструкцию, и товар летит на пол с оглушающим шумом. Выхожу из магазина с гордо поднятой головой, а над дверью звенят колокольчики, и их печальный перезвон, словно реквием – последняя капля в сосуде моего отчаяния.
