Текст книги "Отравленный памятью (ЛП)"
Автор книги: Лина Манило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)
– Огонёк? – спрашиваю, примеряясь, как же лучше влезть на ветку. – Это правда, ты?
– Вообще-то это – твои глюки, Арч, – говорит она, снова кидая в меня вишнёвой косточкой. – Лезь, давай, а то мне скучно здесь сидеть.
Не знаю, глюки это или я действительно умер, но заставлять её скучать мне не хочется – от скуки она всегда была способна на самые отчаянные поступки. А еще хочется проверить, смогу ли почувствовать её тепло, если Нат – лишь плод моего больного воображения?
Раз, два, три и я на дереве.
– Арчи, – произносит Наташа, и её глаза теплеют. – Ты пришёл ко мне.
На веснушчатом лице расцветает улыбка, по которой я так сильно тосковал, что почти сошёл с ума.
– Наташа...
Мы молчим, потому что любые слова будут лишними: искусственными, полными ненужной фальши и неуместными. Она здесь, рядом, и пока что мне больше ничего не нужно. Когда молчание становится почти невыносимым, а невозможность дотронуться нервирует, протягиваю руку и провожу пальцами по линии высоких скул, касаюсь бархатистой кожи на щеках, очерчиваю подбородок. Она зажмуривается и трётся щекой о мою ладонь, и одинокая слезинка чертит карту потерь на нежной коже.
– Я скучал, – удаётся всё-таки проглотить ком в горле и сказать хоть что-то. – Я умер?
– Нет, – распахивает глаза и смотрит на меня, словно у меня с головой не в порядке. – Я не дух, не призрак, ничего из этого. Но всё равно, пока мы здесь, вдвоём, хочу попросить тебя быть осторожнее.
– В каком это смысле?
– В том смысле, что ты угробишь себя когда-нибудь, – смотрит долго, осуждающе, а мне хочется под землю провалиться. – Арч, ты же и в гараж этот попёрся, чтобы в очередной раз доказать, что ты ещё живой – самому себе доказать.
– Да, нет же! – мне хочется, чтобы она поняла: я впервые делал что-то не ради себя самого. – Я просто хотел ей помочь.
– Но ведь можно было просто в полицию позвонить, нет? – ухмылка расцветает на её лице, настолько знакомая, но почему-то, будто живая. – Это же так просто: написать заявление в полицию, обрисовать ситуацию, а не лезть головой в костёр.
Она права, она всегда чертовски права. И пусть сейчас Нат – всего лишь мираж, который рассеется, стоит лишь в себя прийти, она – одна из немногих, способных наставить на путь истинный и навести порядок в моей голове.
– Но сейчас уже поздно об этом говорить, потому что я вляпался по самые уши.
– Да уж, не поспоришь. – Её лицо мрачнеет, а на высоком лбу залегает складка.
Сейчас, глядя на Нат, мне кажется, что она изменилась. Или просто тот образ, который остался в моём сознании, уже не настолько мне близок. Я привык любить её, но больше всего привык по ней тосковать. Хоронить себя заживо, окунаться с головой в мною же созданные проблемы, нестись на полной скорости навстречу всем бедам мира – вот та реальность, которую выбрал самостоятельно.
Но сейчас, отматывая жизнь назад, понимаю, что был-то, в сущности, счастлив.
– Арчи, береги себя, пожалуйста, – тихо просит Нат, а в знакомых до боли глазах поселилась печаль. – Ты сильный, ты со всем справишься, но береги себя.
Я не знаю, что ответить, потому что не знаю, как это: беречь себя.
– Постараюсь, – безбожно вру, потому что вся эта ситуация – лишь плод моего больного, воспалённого воображения. Не удивлюсь, если сейчас Наташа исчезнет, а её место займёт пьяный в доску йоркширский терьер.
42. Кристина
Я звоню и звоню Арчи на мобильный, словно в истерике. Но в ответ лишь «абонент не абонент». Сейчас глубокая ночь, но мне до сих пор неизвестно, чем закончилась их авантюра. Выключенный телефон Арчи служит немым во всех смыслах подтверждением, что всё более чем плохо.
Нет, не может с ним что-то случиться. Только не с ним. Только не по моей вине. Как жить-то дальше, зная, что из-за меня он попал в беду? Как Ирме в глаза смотреть? Как объяснить всё это?
Боль сжимает все внутренности, словно раскалённые стальные тиски. Не могу дышать, но и остановиться не могу – набираю и набираю сотни раз подряд один и тот же номер.
Куда он делся? Может быть, это глупо, но меня греет мысль, что сейчас он отдыхает в объятиях какой-нибудь случайной знакомой, снимая таким образом стресс. Наплевать, с кем он спит, главное, чтобы жив оказался, потому что в противном случае не знаю, что делать буду.
Арчи стал в моей жизни третьим человеком, кому я нужна такая, какая есть. Одного из них – своего деда – уже потеряла, сын тоже в опасности. Почему судьбе нужно было, чтобы и мужчина, в которого так опрометчиво влюбилась, решил рисковать своей жизнью ради меня? И пришлось бы ему рисковать, не встреть он меня?
Нет.
И это очевидно.
Они все страдают из-за меня. Почему Никита не убил меня? Ведь столько раз мог, что и не сосчитать. Тогда бы не было всего этого и никому бы не пришлось страдать.
Надо было не пускать Арчи. Лечь на пороге и пусть бы переступал. Может быть, тогда бы всё обошлось, хотя не уверена, что хоть существует на свете сила, способная переубедить его, если он на что-то решился.
– Мамочка, уже утро? – Женя стоит в дверях кухни, сжимая в руках своего потрёпанного слоника. Мальчик мой трёт кулачком сонные глаза, что с каждым днём всё больше напоминают глаза его непутёвого папаши.
– Нет, милый, до утра ещё далеко, – говорю, подходя к сыну. – Иди спать.
Поднимаю его на руки, прижимаю покрепче к себе и несу в спальню, где он, только коснувшись головой подушки, снова сладко засыпает. На всякий случай, оставляю в коридоре свет, чтобы ребёнок, если снова проснётся, не испугался.
Иногда мне до одури интересно, каким Женя вырастет – хочется посмотреть на него, совсем взрослого состоявшегося мужчину. На кого он будет похож? На своего отца? Есть ли в этом меленьком невинном существе та же гнильца, что сделала Никиту таким, какой он сейчас? И что самого Никиту сделало таким?
Я мало что знаю о семье того, с кем жила, от кого родила ребёнка. По сути, мы так и остались чужими людьми, которые не научились делить всё на двоих. Мною двигала страсть и первая серьёзная влюблённость, а Никита просто тешился покорной и слабовольной игрушкой, забавной, но понятной и предсказуемой до зубовного скрежета. Представляю, как сильно шокировал Никиту мой поступок – виданное ли дело, чтобы домашний, полностью прирученный зверёк, обезьянка по своей сути, отважился сбежать, да ещё и в полицию потом обратился?!
Жалею ли о том, что помогла упечь его в тюрьму? Нет, конечно же. В жизни каждый должен отвечать за свои поступки. Если бы он не трогал моего деда, я бы никогда не стала на него заявлять – стыдно, неловко. Но, когда нашла окровавленное тело единственного человека, который любил меня, ничего не требуя взамен, не смогла молчать. И пусть пришлось убегать, пусть больше я не знала покоя, но Никита получил по заслугам.
Жаль, что мало получил. Он – единственный, кому я по-настоящему желаю смерти.
Только где теперь Арчи?
Страшные картины, словно кадры какого-то фильма ужасов, мелькают перед глазами. Мне боязно представить, что Никита мог сделать с Арчи, попадись тот ему на пути. Страшно представить, на что способен после пяти лет заключения тем более обиженный на весь мир. Но ведь и Арчи – не мальчик-колокольчик и сможет постоять за себя.
Во всяком случае, очень хочется в это верить, а иначе просто сойду с ума.
Господи, пожалуйста, ну что тебе стоит? Ты ни разу меня не защитил, но, может быть, я и не была этого достойна. Но, пожалуйста, защити Арчи. И Женю. О большем и не прошу.
Если для этого нужно умереть, что ж, я согласна.
Но, пожалуйста, пусть он будет с какой-нибудь девушкой, в окружении друзей, весел и пьян. Умоляю, пусть у него всё будет хорошо, но только не причини ему вред – он не должен расплачиваться за мои ошибки.
С каждой минувшей с его отъезда минутой, с каждым словом, произнесённым механическим голосом мне всё страшнее. А если уже мёртвый валяется в какой-то канаве? Это невозможно терпеть, я точно с ума сойду, в самом деле. Что же делать? Где его искать?
Неожиданный звонок разрывает тишину, в которой так хорошо думалось, а ещё лучше паниковалось. Беру в руки подарок Арчи – мобильный телефон, в котором новая симка оформлена на какой-то левый номер – и смотрю на экран.
Ирма.
Безотчётная радость закрывает собой все тревоги – может быть, Арчи у матери, а его телефон разрядился и взамен решил воспользоваться мобильным родительницы? Хватаю нагретую бесконечным ночным дозвоном трубку и дрожащими руками пытаюсь разблокировать проклятый аппарат, только ладони настолько вспотели от нервов и переживаний, что ответить на звонок получается далеко не с первого раза.
– Кристина? – слышу голос Ирмы и сердце, до этого радостно скакавшее в груди, падает вниз, тормозя в районе пяток. – Это ты?
– Да, – только и получается ответить, потому что дурное предчувствие скребётся под ложечкой. – Арчи у вас?
Я почти выкрикнула этот вопрос, потому что устала от всех переживаний, свалившихся на меня в последнее время. И не только в последнее.
Я просто устала.
– Нет, – отвечает Ирма, а в её голосе я слышу такую затаённую боль, что сердце на миг сжимается, да так, что, боюсь, прежнюю форму уже не примет. – Он в больнице.
Больница?
– Он живой? – не знаю, где нашла в себе силы задать этот вопрос, на который больше всего на свете боюсь услышать ответ. – Не молчите, пожалуйста!
Со мной явно что-то не то. Паника превратила меня в распоследнюю истеричку, хотя и обещала самой себе быть сильной, не сдаваться и никогда не плакать. Но что делать, если единственный человек, который согласен был, рискуя собой, прийти мне на помощь, закрыв собой от беды, сейчас сам в этой беде по самые уши?
– Живой-живой, не беспокойся, – произносит Ирма. Слышу в её голосе облегчение и даже радость. Он её сын, единственный, поэтому трудно не понять, как сильно она за него переживает. Как бы я не волновалась о нём, материнскую боль никто не сможет ощутить в полной мере. – Арчи пока что без сознания, к нему никого не пускают, но я в его телефоне нашла твой новый номер. Знаешь, как ты у него подписана?
– Как? – Чувствую как гулко стучит сердце в груди, а в глазах немного темнеет. Всё-таки слишком много переживаний, так и ноги протянуть можно.
– "Милая Крис", – говорит Ирма, а я замираю на секунду, потому что не знаю, как на это реагировать. – Я знаю своего сына: никогда раньше он не заносил номера девушек в записную книжку. То, что он сохранил твой номер что-то да значит, поверь мне.
И я верю, но молчу, потому что слова застряли в горле, отказываясь вылетать на свободу. Я не умею говорить о чувствах, не умею кому-то о них рассказывать. Арчи так стремительно ворвался в мою жизнь, так неожиданно, что я до сих пор не смогла понять, как к этому всему относиться. Одно знаю точно: именно сейчас, в этот самый момент ко мне приходит осознание, что никогда уже не смогу чувствовать себя цельной, если он оставит меня.
– А его можно будет увидеть? В какой он больнице? – спрашиваю, потому что обсуждать наши с Арчи отношения пока что совсем не хочется.
– В Калининском госпитале.
Это совсем рядом и я уже готова сорваться с места и нестись к нему, зажав пакет с апельсинами под мышкой.
– Только к нему пока что нельзя, – остужает мой пыл Ирма. – Роберт сопровождал Арчи на скорой, так и его не пустили, так что не торопись. Сейчас главное, что он жив. Завтра утром я заеду за тобой, и мы поедем вместе. Если хочешь, конечно.
Последняя фраза была сказана не ради красного словца – Ирме на самом деле интересно, хочу ли я видеть её сына. А я хочу. Знала бы она, насколько.
– Да-да, конечно.
Мы прощаемся, договорившись встретиться завтра в восемь, и я облегчённо вздыхаю. Нашёлся, и это уже хорошо. Только почему он в больнице? Что с ним случилось? Загадка.
Но живой! Это ли не счастье?
Всё, кроме смерти, можно пережить.
* * *
Возле Калининского госпиталя, – самого крупного широкопрофильного медицинского заведения города – как всегда, оживлённо. Люди, гружённые увесистыми пакетами с гостинцами для болеющих родственников, снуют туда-сюда; пациенты, решившие выйти на прогулку или перекур, вальяжно прохаживаются по аллеям больничного двора; медицинский персонал спешит по делам разной степени важности.
Ирма останавливает свой чёрный минивэн на центральной парковке, расположенной недалеко от входа в отделение травматологии, где лежит Арчи. Я так и не знаю, что конкретно с ним случилось, но само это место уже наводит на мысль, что ничего хорошего.
– Он всего пару часов назад в себя пришёл, – тихо говорит Ирма, и, сложив руки на руле, опускает на них голову.
Мне хочется поддержать эту такую сильную женщину, сейчас так похожую на маленького растрёпанного котёнка, которого злые люди выкинули в дождь на улицу. Ирма сидит, замерев, и только слегка вздрагивают плечи. Неужели плачет? Кажется, я и сама способна сейчас разрыдаться, не говоря уже о Женечке, который притих на заднем сидении и даже мультики в телефоне не способны отвлечь его. Но больше всего мне хочется распахнуть дверь, выскочить на улицу и бежать в палату к Арчи. Нужно увидеть его, необходимо знать, что он в порядке.
Ирма поднимает голову и кидает быстрый взгляд на Женю. Она явно что-то хочет сказать, но не решается.
– Сынок, надень наушники, хорошо?
Сын, неожиданно притихший, кивает и спешит выполнить мою просьбу. Я не говорила ему, зачем мы здесь, но он всегда чувствует, когда спорить не сто?ит.
– Кристина, ты же не знаешь, что вчера сына и его друзей арестовали по обвинению в убийстве, – произносит Ирма, глядя на меня абсолютно сухими, горящими глазами.
– Убийство? – До меня никак не может дойти смысл её слов. – Арчи на такое не способен, я не верю.
Нет-нет! Этого не может быть. Неужели они всё-таки убили Никиту?
– И я не верю, и отец его тоже, но факт остаётся фактом: их арестовали в каком-то гараже на окраине, где был обнаружен изуродованный до неузнаваемости труп девушки. Каждый из них клянётся, что ни разу эту несчастную в глаза не видел, но их слова ничего не значат, когда полиция застукала парней на месте преступления.
В голове не укладывается, что всё могло так обернуться. В то, что они могли убить какую-то девушку я слабо верю, вернее, не верю вообще, но как доказать это полиции?
– Отец уже подал ходатайство об изменении меры пресечения на подписку о невыезде, – продолжает Ирма, сжимая руками руль. – Тем более после того, какие побои Арчи нанесли, будет большое разбирательство по факту причинения вреда здоровью задержанных. Надежда, что всё-таки с них снимут обвинения, есть и она крепнет с каждым днём.
Я молчу, потому что всё это как-то слишком – я боялась, что Арчи, встретившись с Никитой, может пострадать, но не думала, что беда настигнет таким образом.
– А выяснили, что это за несчастная девушка? – задаю волнующий меня вопрос, потому что в глубине души подозреваю, кем она может оказаться.
– Нет ещё, – пожимает плечами Ирма, – но выяснят, дело времени.
Киваю, а она продолжает:
– Я рассказываю тебе всё это по одной простой причине: может быть, ты знаешь, зачем они пошли в тот гараж. Арчи много раз влезал в неприятности за последние пять лет, но последствия не были настолько катастрофическими, причём не только для него одного.
Ирма мнём дрожащими пальцами бумажную салфетку, рвёт её, пытаясь успокоиться.
– А парни ничего не рассказывали? – спрашиваю, потому что не знаю, какой версии лучше придерживаться.
– Кристина, если бы они хоть что-то рассказали, было бы проще. – В её голосе сквозит усталость и какое-то отчаяние. – Арчи без сознания, а остальные молчат. Твердят только, что по делам приехали, но ничего не уточняют.
Я молчу, потому что не знаю, как лучше всё рассказать, чтобы Ирма не возненавидела меня. Потому что, не случись я в судьбе её сына, не пришлось бы ей сидеть возле госпиталя и рвать салфетки, захлёбываясь от сдерживаемых рыданий.
И я малодушно пожимаю плечами.
43. Арчи
Туман, застилающий глаза сразу после пробуждения, постепенно рассеивается, а действие обезболивающих медленно, но уверенно проходит. Боль зарождается внутри черепа маленькой пульсирующей точкой, которая с каждой секундой разрастается и опускается всё ниже, пока не выстреливает в пятки. Болит всё: шея, рёбра, бока – кажется, я сам являюсь огромной кровоточащей раной.
Мысли в голове какие-то вязкие, словно жвачка и никак не могу привести их в порядок. Долго уже тут лежу? Приходил ли кто-то из близких? Как там парни?
Кристина...
Её образ возникает в самой глубине подсознания сначала как хрупкий образ, мираж, но с каждой секундой, с каждым вдохом, который отдаётся болью в рёбрах, воспоминания заполняют изнутри. Как она? Знает, что со мной случилось? Или так и сидит, запертая и одинокая, в моей квартире?
Я не справился, не смог защитить и теперь, валяясь здесь бесполезным мешком с костями, не знаю, как она будет дальше. А если Никита всё-таки выследит её и сделает то же самое, что сделал с той девушкой в гараже?
Я должен был рассказать всё полиции, должен был сообщить, почему мы поехали туда, что там искали, но это не моя тайна – я не хотел, чтобы у Крис были проблемы. Да и кто бы нам поверил?
Но, с другой стороны, разве можно об этом молчать? Разве можем мы позволить себе роскошь сохранять эту тайну, если видели, каким стал Кир только потому, что все держали рты на замке?
Я идиот – грёбаный малодушный идиот, который так и не научился делать выводы из прошлых ошибок. Ведь и пьяному ослу понятно, кто убил ту девушку, но я, изображая из себя придурочного героя, молчал, в то время как нужно было кричать, биться во все двери. Ну, почему, чтобы до меня дошла такая очевидная вещь, мне должны были башку отбить? Почему я по-другому не понимаю?
Из путаных раздумий меня выводит звук открывающейся двери. В палату входит медсестра: улыбчивая женщина средних лет в изумрудно зелёном форменном костюме. В одной руке она держит стойку с капельницей, а во второй бутылочку с физраствором и какие-то ампулы.
– О, уже и цвет лица заметно лучше стал, не такой бледный,– произносит, шурша упаковкой лекарства. – Крепким орешком ты оказался.
Она улыбается, наклоняется надо мной, смотрит в глаза, проверяет пульс и уходит за врачом. Им оказывается мужчина примерно моих лет – не больше тридцати, с коротко подстриженными светлыми волосами и прямо-таки орлиным носом. Несомненно, такой нос, увидев однажды, никогда не забудешь.
– Как самочувствие? – интересует клюворылый, заглядывая в какие-то бумаги.
– Согласно обстоятельствам, – отвечаю, пытаясь улечься поудобнее, но боль в рёбрах мешает. – Скоро меня выпишут отсюда? Жуть как не люблю бока отлёживать.
– Ну, тут уж будем смотреть по ситуации, но, думаю, пару недель полежите, – сообщает врач, сложив на тумбочке свою макулатуру, и присаживается на соседнюю койку. – У вас сотрясение мозга, ушиб мягких тканей и рёбер, поэтому пока что понаблюдаем вас, а там решим, что дальше делать.
Две недели? С ума сойду же. Я после прошлого стационара никак в себя не приду, а тут снова весь этот ад переживать. Ещё и пить, наверняка, запретят.
– Ладно, – говорю, пренебрежительно дёргая плечом, но вспышка боли пронзает насквозь.
– Не делайте резких движений, пожалуйста, – просит врач, пока я шиплю от боли. – Если будете режим нарушать, не пущу к вам посетителей. А там, за дверью, между прочим, две прекрасные дамы свидания с вами требуют, поэтому в ваших же интересах вести себя хорошо.
– Две дамы? – Стараюсь не показывать волнения. Чёрт, я, точно мальчишка, надеюсь, что там за дверьми сидит Кристина, но я же мужик и должен быть суров и дерзок и не показывать слабину.
Но к чёрту всё. Я счастлив.
Доктор открывает дверь и выходит в коридор, не проронив ни слова. Через несколько мгновений, словно ожившая фантазия, в палату вплывает Крис.
Она такая красивая, что дыхание перехватывает, сто?ит только посмотреть на неё. Светлые волосы раскиданы по плечам, а в серых глазах затаилась тревога. Я вижу, что она волновалась, и, чёрт, может быть, это уже слишком, но мне приятно думать, что переживать она могла обо мне. Ну, а почему бы и нет? Я же вроде как рыцарь, хоть и слегка потрёпанный. Да и драконью голову под мышкой так и не зажал.
– Арчи, – произносит она на выдохе, и улыбка расцветает на её лице. – Ты очнулся.
– Да, – произношу, улыбаясь. И хоть больно до чёртиков, но я хочу улыбаться для неё, и никакой режим не помешает. – Как дела?
– Ты ещё спрашиваешь? – хмурится Крис, остановившись посреди палаты. – Я чуть с ума не сошла, пока не узнала, что ты здесь. А потом снова чуть не чокнулась, когда Ирма мне сообщила, по какой причине ты в больнице оказался.
Вдруг замечаю маму, которая всё это время стояла в дверях и внимательно прислушивалась к нашему разговору, хоть никогда и не признается, что подслушивала. Но по выражению её лица и глаз видно, что она рада тому, что Кристина сейчас здесь.
– Мама, привет, – говорю, а она срывается с места и чуть ли не пулей летит ко мне. – Ну, что ты? Успокойся, всё хорошо уже, не плачь.
Но Ирму не остановить – она плюхается рядом, кладёт голову мне на грудь и начинает рыдать. Никогда раньше не видел, чтобы так сильно о чём-то плакала.
– Сынок, – доносится сквозь приглушённые всхлипы, – я так за тебя испугалась, так испугалась.
Она плачет, заливая мне грудь слезами, как в какой-то мелодраме, а я смотрю поверх её головы на стоящую рядом Кристину и улыбаюсь, точно идиот. Наплевать на всё, что случилось в последнее время, наплевать на все проблемы и трудности. Сейчас главное, что эти две женщины рядом, а остальное можно и на потом отложить.
* * *
– Больно? – спрашивает Крис, присаживаясь на соседнюю койку.
– Терпимо.
Мы молчим, потому что кому-то первому нужно начать говорить обо всей этой ситуации, только нужно же смелость найти. Так, надо с чего-то безопасного начать, тогда легче будет.
– А где Женя?
– Здесь в больнице игровая комната хорошая обнаружилась, он там играет.
– Здо?рово.
– Как ты думаешь, может быть, мне с твоим отцом поговорить? – спрашивает, отводя глаза в сторону.
– О чём? Свататься собралась?
Кристина стреляет в меня взглядом, от которого мне становится весело. Она такая смешная, когда сердится, что удержаться просто невозможно.
– Сумасшедший, – говорит, сдерживая улыбку. – Нет, конечно, не дождёшься.
– Аль я недостаточно хоро?ш для тебя, дева красная? Аль добрый молодец страданиями своими в борьбе с драконом страшным не заслужил того, чтобы у его батеньки благословения спросили?
– Вот ты сейчас шутишь с теми вещами, над которыми приличный мужчина потешаться не будет.
Я не могу понять, на самом деле её задели слова мои, или нет.
– Крис, а если серьёзно? Согласилась бы замуж за меня выйти?
Она открывает рот, чтобы ответить, но потом словно застывает. В серых глазах мелькает непонятное выражение, которое раньше никогда не замечал. Может быть, слишком тороплю события? Или обстановка для этого разговора неподходящая? Но почему-то после всего, что пришлось пережить в последнее время, хочется знать ответ. Потому что, оказавшись здесь, лишний раз понял, как быстротечно время.
Ну а то, как сильно оно любит отнимать тех, кто дорог, оставляя вместо них зияющую рану, что никак не желает затягиваться, знал и раньше.
– У тебя жар, наверное, – бормочет Крис, сжимая ладони в кулаки, что аж костяшки побелели. Да она сама побледнела так сильно, точно вся кровь от лица отхлынула. – Я пойду, доктора позову, полежи пока.
– Стой! – вскрикиваю, хватая её, норовящую убежать из палаты, за край халата. – Нет у меня никакого жара, я вообще сейчас себя отлично чувствую. Поверь, так хорошо не было уже очень давно. И отвечаю за каждое слово, сказанное сейчас. Поэтому, не мельтеши, не нервничай, а просто сядь обратно и послушай меня.
– Оу, хорошо, – говорит, медленно присаживаясь на койку.
– Как только увидел тебя впервые, что-то внутри щёлкнуло. Ты понравилась мне, как не нравился никто уже долгие годы. – Мне тяжело говорить, рёбра болят, дыхание вырывается с хрипом и шипением, но сказать всё это именно сейчас важно, потому наплевать на все неудобства. – Да, я не очень хороший человек. Много пью, дерусь, лезу на рожон и до хрена работаю. Но ради того, чтобы ты улыбалась и могла назвать себя счастливой постараюсь измениться. Хоть немного, но измениться.
Крис молчит, лишь хлопает ресницами, а в глубоких, как чёртовые озёра, глазах застыло удивление.
– И одному мне не справиться, понимаешь? Я много раз хотел измениться, начать жить сначала без этих проклятых снов и видений, без головных болей и загулов длиной в годы. И только лишь однажды, за все проклятые пять лет, мне удалось выспаться – в ту ночь, когда ты была рядом. Ты нужна мне, Крис, без тебя я погибну. Останься со мной, будь рядом, и я тебе обещаю, что постараюсь. А если у меня не выйдет, если буду сволочью, просто пошли меня на хер и все дела.
Высказав всё это, чувствую себя сдувшимся шариком – слишком много говорил, и теперь рёбра болят до одури. Но мне нужно было ей объяснить.
– Ох...
– Что такое? Неужели рыдать собралась? Не надо.
– Арчи, ты такой странный мужчина, – говорит, вытирая скатившуюся по щеке слезу. – Правда, мне кажется, что второго такого нет во всём мире.
– Я надеюсь, что это комплимент, а то Валерик рассердится.
– Успокой своего неугомонного приятеля, потому что это и правда комплимент, – улыбается Крис, протягивает руку и дотрагивается до моего лица. Её ладонь тёплая, и мне не хочется, чтобы отнимала её. – На самом деле, очень боюсь того, что чувствую к тебе. И тебя боюсь. Страшно, что однажды поймёшь, что из себя представляю и сбежишь в панике. Я скучная, неинтересная, запуганная женщина, у которой проблем больше, чем она может вынести. Но ты мне нравишься, ты дорог мне и я хочу, чтобы у нас всё получилось. Потому что только с тобой чувствую, что жива и ещё могу быть счастливой.
– Иди сюда, милая Крис, – прошу, похлопывая рукой по простыни рядом с собой. – Полежи рядом, и расскажи, зачем на самом деле тебе понадобился мой отец.
Она улыбается и, дождавшись, пока чуть отодвинусь в сторону, ложится, стараясь не причинить боли неосторожным движением. И это значит для меня намного больше, чем все слова мира. Крис заботится обо мне, переживает, и только это имеет значение, а всё остальное – никому не нужная хрень.
Кристина рассказывает, что решилась всё-таки заявить на Никиту в полицию, но перед этим хочет проконсультироваться с моим отцом, спросить у него совета, как у профессионала. Это, на самом деле, здравое решение, потому что если кто и знает обо всех подводных камнях, которые могут встретиться на нашем пути, так только Роберт, который не одну собаку съел на уголовном кодексе.
Она ещё что-то рассказывает, и её голос убаюкивает меня, позволяя провалиться в сон, в котором не живут больше призраки.
* * *
– Ты понял, сынок? – улыбается отец, а мне хочется вскочить, прыгать до потолка и параллельно отплясывать джигу в воздухе. – Вижу, что понял.
– Неужели все обвинения сняли? – мне до сих пор в это не верится, но вот напротив отец – адвокат с многолетним стажем – и говорит, что мы, четверо отныне можем считать себя абсолютно свободными людьми.
– На самом деле до обвинений дело так и не дошло, всё рассыпалось на стадии сбора улик. Что у них было на вас? Кровь несчастной девушки на сапогах Роджера? Да ни один вменяемый судья, который дорожит своей репутацией, не станет связываться с этим.
– Но, я думаю, если бы ты тогда не пришёл, всё могло закончиться не так радужно.
– Ты сильный мальчик, – вздыхает отец, – и я верю, что у дознавателя не вышло бы заставить тебя подписать признание.
– Ты обо мне слишком высокого мнения, – хмыкаю и морщусь от боли. – Видел его? Уверен, он бы всё сделал, чтобы получилось. Упёрный попался.
– Давай не будем о грустном, – говорит отец, поправляя ремешок часов. – Тем более что всё позади. Я хотел у тебя спросить кое о чём. Нам с матерью очень интересно, какие отношения у вас с этой девочкой?
А папа не собирается тянуть кота за хвост. Узнаю Роберта.
– Какой девочкой? Ты же знаешь, папа, что с несовершеннолетними я дело не имею.
Отец вскидывает на меня глаза. Улыбаюсь, заметив растерянность на его лице. Всё-таки я когда-нибудь научусь смешно шутить.
– Я о Кристине говорил. Её же так, вроде бы, зовут?
– Да. Мы работаем над тем, чтобы у нас всё было серьёзно. Получится или нет, никто не знает, но я, лично, хочу, чтобы получилось – она мне очень нравится.
– Ты знаешь, – начинает отец, а взгляд его становится задумчивым и каким-то отрешённым, – после того, что случилось тогда мы с матерью уже и не думали, что сможет появиться кто-то, кто понравится тебе настолько, что ты не сбежишь на следующее утро.
– Неужели я казался вам таким пропащим?
– Нет, Ирма верила, что когда-нибудь ты остепенишься, женишься и заведёшь детей, но я, если честно, не разделял её оптимизма. Но, как оказалось, твоя мать разбирается в жизни намного лучше.
Кто бы сомневался.
– Ладно, папа, прекращай, – прошу, спуская ноги на прохладный пол. – Мне нравится Кристина, а это уже немало. И я ей нравлюсь, но не будем пока что делать поспешных выводов. Может быть, она сбежит от меня скоро, поэтому дышим глубоко и не выдумываем себе, чёрт знает что.
– Как скажешь, – поспешно соглашается отец, но я по глазам вижу, что он рад за меня. Ну, пусть радуется – всё же лучше, чем переживать и волноваться. – Но, надеюсь, что скоро ты познакомишь меня со своей Кристиной, так сказать, официально.
Вдруг дверь в палату распахивается, и в образовавшемся просвете нарисовывается рыжая борода.
– Роджер, ты это, что ли? – спрашиваю, таращась, словно сумасшедший, на стоящего в дверях друга. – Или я сдох наконец-то, а Архангел на тебя смахивает?
– Я тебе сдохну, – ухмыляется и делает шаг ко мне. – А, во-вторых, ты думаешь, тебя будут ангелы встречать? Размечтался.
Он ржёт, а следом в палату вваливаются Брэйн и Филин. Даже невооружённым глазом заметно, насколько они выглядят уставшими. Да уж, не только меня потрепала эта ситуация.
– О, ребята, – улыбается отец, встаёт на ноги и протягивает каждому широкую ладонь. Они не только жмут друг другу руки, но и обнимаются и чуть не пляшут. – Рад вас видеть, и счастлив, что всё позади.
– А уж как мы рады, – смеётся Брэйн, но его веселье пропитано горечью.
Я понимаю истинную причину горечи: из-за всех этих событий он пропустил тату фэст, а что может быть печальнее, чем несбывшаяся мечта и неслучившаяся победа, которая по праву должна была достаться ему?
– Ладно, я пойду, – говорит отец и проходит к выходу. – Если что, звони.
Я салютую Роберту, он улыбается и покидает палату.
– Как вы, парни? – спрашиваю, когда дверь за отцом захлопывается.
