Текст книги "Отравленный памятью (ЛП)"
Автор книги: Лина Манило
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
32. Никита
Я припарковался недалеко от дома Кристины, выбрав довольно удачный ракурс для наблюдения за подъездом. У меня нет цели, встретиться с ней именно сегодня – для начала только присмотрюсь.
Вот она выходит из подъезда и, несмотря на прошедшие с нашей последней встречи годы, узнаю её сразу. Она ведёт за руку мальчика – невооружённым глазом, даже не присматриваясь, понятно, на кого именно он похож. Это мой сын – тут двух вариантов быть не может. Те же глаза, золотистые волосы, фигура. Даже походка в точности копирует мою. Наверное, этот мелкий засранец уже сейчас будоражит умы сверстниц.
Интересно, характер у него тоже мой или своей бесхребетной мамаши? На самом деле мне начхать, просто мысли в голове скачут, ничего с этим сделать не могу.
И ещё, каково Кристине видеть каждый день перед собой моё лицо, пусть и в уменьшенном варианте? Сходит с ума, вынужденная наблюдать, как меняется её сын, становясь с каждым днём всё больше похожим на меня? Мне нравится такая ирония: Крис – мерзкая предательница и заслужила каждый неприятный момент в своей жизни.
Пока размышляю, чуть было не пропускаю момент её возвращения домой. Борюсь с желанием выскочить из машины и подбежать к ней, чтобы увидеть страх, который, я уверен, будет плескаться в серых глазах. Сжимаю руль до темноты в глазах, потому что ещё не время. Всё будет, но позже.
Смотрю на Крис, которая, остановившись у подъезда, что-то сосредоточено ищет на дне большой, похожей на мешок, чёрной сумки. Тёмные брови нахмурены, на лбу залегла глубокая складка, а я понимаю, что за прошедшие годы она сильно изменилась: плечи гордо расправлены, фигура утратила подростковую угловатость, и теперь её можно назвать почти красивой. Почти, потому что она настолько отвратительна мне, что ни о каком восхищении её появившимися прелестями даже думать не хочется.
Ненависть к ней застилает глаза мутной пеленой. Я никогда не испытывал столь сильных чувств, но её предательство стало последней каплей. На моём счету за жизнь накопилось чуть больше десятка трупов, но ни к кому не ощущал такой всепоглощающей злобы.
Чувствую, как головная боль врывается в сознание, и я откидываюсь на сидение, закрываю глаза и пытаюсь успокоиться. Не знаю, сколько на это уходит времени, но приступ замедляет своё нашествие.
Поднимаю голову и вижу, что Крис уже нет во дворе. Значит, зашла в подъезд. Пока не спешу уезжать – вдруг увижу что-нибудь интересное. Выхожу из машины, чтобы немного размяться и вдруг замечаю, как к дому подъезжает мотоцикл. Лысый довольно крупный парень слезает со своего аппарата и начинает прохаживаться по двору, заглядывая в окна. Татуировки, мотоцикл, общий вид его говорит, что он имеет прямое отношение к байкерам. Сердцем чую, что он здесь не просто так. Не знаю, кто это, но постараюсь выяснить, потому что уверен – он имеет прямое отношение к Кристине.
Интуиция меня ещё ни разу не подводила.
* * *
Кладу трубку, и губы помимо воли растягиваются в улыбке – такой широкой, что скулы сводит. Первый бросок сделан – дальше тянуть некуда. Теперь Кристина напугана, и я многое бы отдал, чтобы увидеть её в этот момент. Побледнела, наверное, затряслась.
Ничего, дорогая моя, это только начало. Телефонный разговор —мелочь, ерунда. Настоящее веселье начнётся, когда мы увидимся. В интимной обстановке и без свидетелей. Тогда, наверное, вообще от страха поседеешь.
Сейчас я сижу в занюханном баре с чудесным названием "Жасмин". В зале сумрак, полный неясных полупрозрачных теней. Терпеть не могу подобные заведения. На столе передо мной стоит кружка пива, а в белой пластиковой пепельнице дымится сигарета.
Несмотря на вечер пятницы здесь довольно пусто, лишь через несколько столиков от моего сидит компания мужиков лет пятидесяти. По всей видимости, простые работяги с местного завода, привлечённые сюда дешевизной спиртного и непритязательностью интерьера.
Делаю глоток на удивление хорошего пива. Хм, а я думал, в этом крысятнике, где столы настолько липкие, что уже и не оттереть, а пол заплёван, кроме ослиной мочи в бокалы ничего и не наливают.
– Давно сидишь?
Поворачиваю голову вправо и вижу Змея – моего старинного приятеля, с которым многое вместе совершили ещё в той, прошлой жизни.
Когда Кристина заложила меня ментам, Змею, как и покойному нынче Марку удалось соскочить и спасти свою задницу. Это, кстати меня тоже бесит до ужаса – ненавижу их за это.
И каково же было моё удивление, когда я встретил своего бывшего дружка в составе "Чёрных ангелов". Правда, до вершины иерархии ему ещё полжизни ползти по трупам и головам, но Карл его ценит.
Всё-таки альбинос наивный старый хрен. Сколько ему? Лет сорок-сорок пять. Но, прожив столько, так и не научился отличать дерьмо от шоколадных конфет. Зачем он связывается со Змеем – человеком, для которого личная выгода всегда на первом месте? Даже если камни будут сыпаться с неба, а всю его семью вырежет безумный потрошитель, мой дружок будет спасать свою задницу и напихивать карманы деньгами, чтобы сбежать с комфортом.
Хотя, чему я удивляюсь? На Карла только такие, по-моему, и работают. И я в том числе.
– Как ты? – спрашивает Змей, усаживаясь за столик напротив. Жестом подзывает официантку – довольно потрёпанную особу неопределённого возраста – и заказывает бутылку водки и два литра пива. Решил напиться, что ли?
– Нормально.
– Смотрю, даже тюрьма лоска в тебе не убавила – такой же смазливый говнюк, – смеётся Змей и кидает на столик связку ключей.
– Стараюсь.
Змей ржёт, что то конь, а у меня одно желание – свернуть ему шею. Но нет, этот упырь ещё может пригодиться.
– А всё-таки я рад, что судьба снова свела нас. – Он хлопает меня по плечу и улыбается почти мечтательно. – Без тебя вот пришлось к этому белобрысому в шестёрки идти.
Прямо-таки пришлось.
Змей, тем временем, кривится, от чего одутловатое лицо хронического алкоголика идёт рябью. За пять лет его рожа стала ещё более отвратительной, но пусть это заботит его шлюх, не меня.
– Да уж, с Карлом непросто, – осторожно замечаю.
– Непросто?! – вскрикивает приятель, заходится хохотом и бьёт себя по ляжкам. Лицо покраснело, глаза под нависшими тяжёлыми веками слезятся. – Ты его плохо знаешь, наверное. С ним адски сложно – никогда не поймёшь толком, в каком он настроении. Да и платит в последнее время мало – настоящие крохи, чтобы с голоду не сдохнуть.
Таким как Змей всегда мало – так уж природой созданы. В то, что Карл мало платит, верится с трудом, но алчность и недовольство приятеля может сыграть на руку.
– А тебе как с ним работается? – спрашивает, утирая выступившие слёзы.
Надо быть аккуратнее, потому что нет никакой гарантии, что Карл не ведает о нашей тайной вечере. Если лидер "Чёрных ангелов" узнает, что я за его спиной что-то затеваю, выйдет боком. А Змей легко может оказаться засланным казачком, поэтому нужно быть аккуратнее в своих действиях.
Пожимаю неопределённо плечами, мол, даже не знаю, что сказать. Змей таращится на меня, но тут подходит официантка и приносит заказ.
– Слышал, ты Кристину ищешь, – говорит Змей, чуть наклонившись ко мне. – Телефон её выяснял, адрес.
Кристина и его чуть до тюрьмы не довела, поэтому его интерес понятен.
– Точно, – отвечаю, закуривая. – Нашёл, кстати.
– И как она? Испугалась?
– Мы пока что не виделись, но мой телефонный звонок доставил ей несколько приятных минут. 2
Змей смеётся, разливая водку по стопкам.
– Так ей и надо.
– Согласен.
Мы молча пьём, и уже через час в голове шум, а во всём теле приятная лёгкость. Змей тоже достиг экватора, за которым наступает забытьё.
– Если тебе нужна будет помощь, обращайся, друг, – с трудом ворочая языком, произносит. – Надо ей преподать урок, чтобы знала, как нормальных пацанов за решётку отправлять.
– Согласен!
– А я знаю кое-что о ней, – хитро прищурив заплывший глаз, говорит Змей. – Она спуталась с одним мужиком – хозяином "Ржавой банки".
– Ржавой... чего?
– Это мастерская по ремонту мотоциклов, дурень! – хохочет Змей и проносит стопку мимо рта, что веселит его ещё больше.
– Лысый такой? – вспоминаю, хоть и с трудом, мужика, которого видел сегодня у её подъезда.
– Ага, он самый, – важно кивает мой собутыльник. – Он не знает меня, но я люблю наблюдать.
– И как ты это выяснил?
– А просто, – отмахивается и пытается завинтить крышку на бутылке. Впрочем, безрезультатно. – Сейчас в голове каша, ни черта не соображаю. Потом расскажу.
Киваю и закрываю глаза, чтобы унять головокружение. К горлу подкатывает тошнота, и я делаю глоток пива, чтобы разбавить отвратительный привкус во рту. Фокусирую взгляд на Змее, который вырубился, запрокинув голову назад, и, открыв рот, храпит.
Да, сегодня с ним точно не поговоришь нормально, но завтра обязательно выясню, что именно он знает о Кристине и её новой жизни.
Поднимаюсь на ноги, кидаю несколько смятых купюр на стол и кое-как, стараясь не упасть, направляюсь к выходу. Перед глазами всё плывёт, но голова не болит, и это хорошо. Не болит, но кружится.
Толкаю дверь, но выйти получается далеко не с первого раза – в глазах троится. Когда всё-таки оказываюсь на улице, цепляюсь за какой-то штырь и лишь чудом не падаю на землю. Это ж нужно было так напиться?
"Где машина, мать вашу?!" – ору, подняв голову вверх. Точно помню, что приехал сюда на автомобиле, значит, он должен быть где-то рядом, но не вижу.
– Ты чего орёшь? Вон твоя машина.
Какой-то мужик – или, может быть, женщина – хватает меня за руку и указывает в сторону. О, и точно, теперь вижу.
– Только куда ты ехать в таком состоянии собрался? – тот же голос. – Вон таксисты стоят, к ним иди.
Отрицательно мотаю головой. Не хочу оставлять здесь машину, потому что угонят. Значит, нужно спать в ней, а утром уеду.
Путаясь в ногах, шатаясь и покачиваясь, кое-как всё-таки дохожу до своей красавицы. С горем пополам влезаю на переднее сидение, и, откинувшись на спинку, вырубаюсь.
Перед тем, как окончательно провалиться в мутную бездну алкогольного дурмана вижу улыбающееся лицо Кристины, которое медленно заливает кровь. +
Скоро, скоро, моя дорогая, все эти сны станут реальными.
33. Арчи
На маленькой уютной кухне душно и почти нечем дышать. Кристина приоткрывает окно, но это мало помогает – кажется, становится только хуже. В итоге она опускает жалюзи, и в кухне словно гаснет солнце.
– Присаживайся, сейчас я чайник поставлю.
Сняв туфли, она кажется совсем маленькой – даже мне, не самому высокому в мире мужчине, её макушка еле-еле достаёт до кадыка.
Кристина мечется по кухне, вытаскивает что-то из холодильника, хлебницы, набирает воду в чайник – хлопочет. Понимаю, что это нервное и не мешаю ей носиться из угла в угол как угорелой.
Когда в «Ржавой банке» случайно увидел, как она плачет, внутри что-то оторвалось и ухнуло вниз. Она стояла, прижавшись лбом к грязной стене, и её плечи тряслись, точно в лихорадке. Не знаю, кто ей звонил, но этот человек явно не с праздником её поздравлял. Кто это был, что от неё хотели? Бесконечные вопросы, на которые хочется знать ответы, да только нельзя давить – никто этого не любит. Придётся ждать, когда сама созреет.
– Успокойся, – прошу, глядя как она оглядывает комнату полубезумным взглядом. – Присядь рядом. Я совсем не голоден, не беспокойся.
– Но я должна тебя покормить, – говорит и слёзы дрожат в глазах, а голос срывается. – Ты из-за меня вечеринку пропускаешь, нельзя так.
– Во-первых, никому ты ничего не должна. А, во-вторых, если бы хотел там остаться, так бы и поступил. Поэтому не мечи калачи и успокойся.
Кристина кивает и садится рядом на стул. Пододвигаю свой ближе и открываю ей объятия.
– Давай, Крис, иди ко мне. Всё будет хорошо, – говорю, когда она кладёт голову мне на грудь. – Если тебе станет легче, выговорись. Я здесь, рядом, тебе нечего бояться.
– Я знаю, – говорит чуть слышно, и её дыхание щекочет грудь. – Просто мне тяжело об этом даже думать, понимаешь? В принципе, это не самая страшная тайна из возможных, но об этом сложно говорить.
– Понимаю.
Нет, я ничерта не понимаю, но успокоить её – мой священный долг.
– Я думала, что мне удастся сбежать, – начинает Кристина. Замираю, потому что не хочу спугнуть. – Думала, что он не найдёт меня, но оказалось, что я просто-напросто наивная идиотка.
– Ты не идиотка, не выдумывай. – Глажу её по голове, а она дрожит в моих объятиях.
– Я не выдумываю, ты просто плохо меня знаешь. – Горький смешок вырывается на свободу. – Сейчас мне страшно, что из-за всего этого может пострадать Женя, а этого не вынесу.
– Почему он должен пострадать?
– Потому что я думала, что смогу его скрыть. Думала, о нём никто не узнает, но меня нашли, а, значит, найдут и его.
– Кто найдёт?
– Никита.
– Никита? А это ещё кто такой?
– Это его отец. Он настоящий подонок, тварь. Ты даже представить себе не можешь, что это за человек. – Кристина всхлипывает и всё сильнее дрожит. Мне кажется, если отпущу её, она рассыплется на миллион осколков. – Не должна, не имею права тебя нагружать своими проблемами, но мне совсем не с кем поговорить, а я так устала. Просто выслушай меня, хорошо? А потом можешь уходить, я пойму.
– Уговорила, сразу уйду.
– Не шути, всё это серьёзно, – говорит, но в голосе слышна улыбка, значит не всё ещё потеряно. – Отпусти, чайник закипел.
– Ну и чёрт с ним, пусть кипит.
– Так он свистеть будет, бесить меня. Надо выключить.
Размыкаю объятия, и Кристина встаёт. Несколько мгновений и свист прекращается. Воздух наполняется ароматом кофе. Ещё немного и на столе оказывается блюдце с вареньем, две чашки, над которыми вьётся пар и блюдо с круассанами.
– Я сегодня утром покупала, – говорит Кристина, отводя глаза и краснея. Значит, надеялась, что я зайду к ней сегодня? Моя девочка... – Твои любимые, шоколадные.
– Отлично, – улыбаюсь, протягиваю руку и хватаю один. – Рассказывай, не отвлекайся. Что это за хрен такой – твой Никита?
Она молчит и смотрит в сторону, собираясь с мыслями, наверное. Я не тороплю, потому что спешка в деле обнажения внутренних ран худшее, что можно придумать.
– Наверное, нужно начать с самого начала, а там и до Никиты дойдём, да?
Киваю, изображая полную готовность слушать.
* * *
Мои родители были не самыми порядочными людьми, и выбранный образ жизни рано свёл их в могилу. И пусть в этом мне не повезло, но повезло с дедом, который оформил опеку и делал всё, чтобы я не повторила судьбу матери.
Он был строгим, иногда суровым, но справедливым и, упустив что-то в воспитании дочери, делал всё, чтобы не упустить и внучку. Много работал, заботился, как умел, давал образование. Я любила его, потому что второго такого не сыскать – настоящего человека с большой буквы.
Но мне не хватало той ласки и заботы, что могла получить в семье. Дед старался, как мог, заменить мне родителей, но каждый вечер, ложась спать, я тонула в мечтах о тёплых объятиях и приятных словах. Эдик часто отправлялся в длительные рейсы, оставляя меня совсем одну, а друзей всегда было немного – только подруга Ксюша, с которой мы были неразлучны с самого детства. Вечно вдвоём, вечно вместе мы мечтали о большой и чистой любви со сказочным принцем, будто сошедшим со страниц книг.
Собственно, я была обычной девочкой, коих миллионы, просто немного несчастной, но старалась не зацикливаться. Лишь иногда предательски щемило сердце от тоски.
Но бойтесь своих желаний, да? Иногда они исполняются и в этом – их главная проблема.
Однажды, когда дед уехал в очередной рейс и оставил меня на хозяйстве, я не придумала ничего лучше, чем пойти с Ксюшей в захудалый клуб в соседнем городишке. Будучи очень послушной девочкой, никогда и представить себе не могла, что смогу пойти наперекор воле деда, но подруга так яростно убеждала, так слёзно умоляла составить ей компанию, что не устояла и согласилась. Да и чего греха таить? Самой до одури хотелось вырваться на свободу и сделать то, о чём и мечтать не смела. Кому в пятнадцать не хочется бунтовать?
Лучше бы я себе, конечно, ноги переломала, чем пошла у подруги на поводу, но прошлого не воротишь и сейчас имеем то, что имеем.
Вечер проходил неплохо: мы плясали, как сумасшедшие, прыгали, много смеялись – обычное поведение пятнадцатилетних школьниц, впервые попавших в клуб. Нас никто не трогал, мы вели себя, в общем-то, прилично: не пили, не курили, а только танцевали.
У любого путешествия есть стартовая точка. Даже если это путешествие в бездну, оно тоже с чего-то начинается.
Моё началось на заднем дворе клуба – именно там впервые увидела Никиту. Или он меня – это уже никого не волнует. Как в кино, наши глаза встретились, и я поняла, что пропала, настолько он был красив. До сих пор противно вспоминать, но мне было пятнадцать и это, наверное, многое объясняет.
Никита стоял, оперевшись на свой автомобиль и, кажется, ждал только меня. Его улыбка, глаза – всё мне казалось прекрасным. Не знаю, что произошло дальше, но следующее, что помню: я стою рядом с ним, в голове непривычная пустота и лишь сердце стучит о рёбра, словно у меня инфаркт вот-вот случится.
В итоге всю ночь до самого рассвета мы катались по просёлочным дорогам, распугивая собак и нарушая все возможные правила, наплевав на безопасность.
Я влюбилась в Никиту ещё сильнее, когда он в рассветных лучах стоял на мосту, раскинув руки, и кричал, что он – король мира. Это было так непривычно и эффектно, что мне ничего не оставалось, как отдать ему сердце в безраздельное владение.
Дед так ни о чём и не узнал, а я каждый вечер вылезала через окно, чтобы увидеть любимого. Ему было двадцать два, а мне пятнадцать, только кого это останавливало? Уж точно не меня.
Лишь потом поняла, что он изначально уготовил мне роль в своих играх, только я перепутала и назвала это всё любовью. А когда до меня дошло, стало слишком поздно: увязла в этих больных отношениях по самые уши.
Когда Никита осознал, что никуда от него не денусь, начал усиленно этим пользоваться: истязания, побои, издевательства, позор – с ним я испытала весь спектр эмоций, которых даже врагу не пожелаю. Никита оказался больным подонком, а не героем из сладких снов. Жаль, что сразу до этого не додумалась.
Я не знала, что мне делать, потому что к тому времени до такой степени испортила отношения с дедом, что идти к нему за помощью не могла и не хотела. Ксюша была влюблена в Никиту и считала меня своим злейшим врагом, разлучницей, поэтому на её помощь тоже рассчитывать не приходилось. Меня даже из школы выгнали, потому что месяцами не появлялась на уроках – всучили справку, и будь счастлива. Я осталась совсем одна: униженная, растоптанная, уничтоженная. А рядом был Никита, который только и умел, что глумиться.
Каждый раз после того, как избивал или волочил мордой по асфальту, всегда находил способ убедить, что только я одна во всём виновата. Мол, если бы не мой длинный язык и привычка лезть под горячую руку, ничего бы такого не произошло. И ведь верила в его версию событий! Ну не дура?!
А ещё на следующий день он всегда извинялся, осыпая побои и раны поцелуями. И я прощала, потому что не умела по-другому.
Однажды после особенно жёсткого спора с дедом я сбежала из дому и пришла к Никите. Вжав голову в плечи, ждала его вердикта, в тайне уверенная, что прогонит. Но не прогнал, а лучше бы так поступил, тогда многого бы не случилось.
Моя история не уникальна, в ней нет ничего особенного, но то, что началось сразу после переезда в его дом, чуть было меня не сломало.
Дед знал, что со мной вытворяют в том проклятом доме, но ничего не мог с этим поделать – каждый раз, когда пытался вытащить, я упиралась и говорила, что никуда не уйду. Убеждала, что всё хорошо. В итоге дед уставал от игры в одни ворота и, махнув рукой и опустив плечи, всегда уходил. Неоднократно пытался и силой увести, но всегда безрезультатно.
Я точно не знаю, сколько мы прожили вместе: время превратилось в непонятную субстанцию, пахнущую страхом и болью. Проводила круглые сутки за закрытыми дверьми, усиленно изображая из себя очумелую Золушку, которая моет, чистит, стирает и готовит сутками напролёт. И ведь вначале мне даже нравилось! Росшая без матери, привычная о ком-то заботиться не умела иначе.
С каждым днём Никита становился всё более жестоким. Беспощадным. Диким.
А дед, окончательно уставший, ушёл с головой в работу и перестал приходить. А я скучала – безумно и безнадёжно, – но проклятая гордость не давала вернуться и попросить прощения. Боялась логичного: «А я ведь предупреждал!»
Часто Никита запирал меня в доме и пропадал на несколько дней, оставив без еды, отключив перед отъездом даже свет. Он называл это воспитанием, я – садизмом. Разве что на цепи у батареи не сидела, хотя случалось и такое. Как же ненавидела его в те моменты, но, сколько бы ни пыталась, сбежать не удавалось – Никита знал толк в удержании пленников. Вскоре настолько отупела, что и пробовать перестала – до сих пор не могу простить себе слабоволие и тупую покорность.
День за днём я проводила в его доме, играя по его правилам и делая всё, что он приказывал. Но из любой темницы есть выход, просто не всегда он сразу обнаруживается.
В один из летних вечеров Никита вернулся не один. К нам и раньше приходили его друзья, какие-то бабы, которые словно специально висели на нём при мне. Сначала это бесило, но когда пелена спала, я была даже благодарна этим шалавам: рядом с ними Никита хоть ненадолго, но забывал обо мне.
Когда к нему приходили гости, это неизменно заканчивалось или оргией или поножовщиной – такие уж были у него приятели. Меня, правда, он в это не вмешивал – наверное, берёг для особого случая. И он не преминул подвернуться.
В тот день он привёл в дом трёх бритоголовых бугаёв криминальной наружности. Они играли в карты, много пили и парились в бане. От меня требовалось подносить жратву, убирать со стола и быть при этом почти прозрачной, чтобы "не раздражать уважаемых людей своей постной рожей".
Нарезвившись, «уважаемые люди» раскраснелись толстыми рожами и снова сели играть в карты. Я, чтобы лишний раз на них не смотреть, потому что от одного взгляда тошнило, сидела в спальне наверху.
До глубокой ночи не стихали голоса, становясь, кажется всё громче. Крики, маты, звон бьющейся посуды – всё, впрочем, как обычно. Неожиданно за дверью услышала тяжёлые шаги, которые всё приближались. Это был не Никита – его поступь знала слишком хорошо. Значит, кто-то из гостей. Я надеялась, что этот топотун просто ищет туалет, но когда такое было, чтобы мне везло?
Дверь распахнулась, и на пороге нарисовался один из Никитиных приятелей – самый толстый и мерзкий, хотя они все были толстые и мерзкие. Он привалился к дверному косяку, почти полностью закрыв своим жирным телом проход.
Никогда мне не забыть его алую от выпитого харю и мерзкую ухмылочку.
– Красотка, почему здесь сидишь? Разве тебе с нами не интересно? – Взгляд его глаз – студенистых, бесцветных, с сеткой кровавых прожилок – ползал по мне, как большой отвратительный таракан. – Иди, детка, ко мне, ты такая грустная. Я тебя пожалею.
Он ещё что-то говорил, делая неустойчивые шаги в моём направлении. Ещё секунда, и вот он стоит совсем рядом – такой большой, с огромным, словно африканский барабан, животом.
Я пыталась кричать, только никто не реагировал. Могла хоть горло себе сорвать, не спасло бы. Надо было что-то делать и срочно, пока этот человеческий мусор не запустил руки мне под юбку. Неожиданный гость дышал мне в шею, щупал, мацал, но не торопился. Я брыкалась, пыталась его укусить, пнуть больнее, но безрезультатно, да и сил во мне – как у полевой мыши в обмороке.
– Чего ты ерепенишься, дура? – сопел мне на ухо, сжимая как в тисках. – Никитос сказал, что ты послушная. Детка, я тебя в карты выиграл, так что не дёргайся. Тебе понравится, я буду нежным.
– В карты?
Я не могла в это поверить, но мужик не был похож на шутника.
– Да, проигрался этот придурок в хлам, поэтому я здесь. Ну, не ломайся, детка, – не хочется применять силу, а то могу не рассчитать и сделать тебе очень больно.
Больно? Разве могло быть больнее?
Наверное, ему надоело возиться с брыкающейся жертвой, и он развернул меня спиной к себе. Ещё немного и случилось бы непоправимое, но я укусила его за пальцы, которыми он попытался закрыть мне рот. Наверное, больно укусила, потому что придурок взвыл и, громко матерясь, выпустил меня. Воспользовавшись паузой, схватила, стоящий на подоконнике, цветочный горшок и саданула его по башке. Горшок разбился, башка – не уверена, но мужик свалился на пол.
Я боялась представить, что убила его, но оставаться в комнате и проверять не хотелось.
Меня душила ненависть из-за того, что Никита так со мной поступил, но больше всего я злилась на себя, что позволила так с собой обращаться. Это придало мне сил: я поняла, что должна выбираться из этого проклятого дома, который чуть не стал мне могилой. Не знала, что собиралась делать – в тот момент могла думать только о свободе.
Я разулась, чтобы заглушить звук шагов, но из гостиной по-прежнему раздавался шум истерического веселья, а значит велик был шанс, что получится уйти незамеченной. И мне повезло! Впервые в жизни! Никто не сторожил дверь, а значит, путь к свободе ничто не преграждало. Это подстегнуло меня, придало сил. Всё ещё босая, с лихорадочно бьющимся после инцидента наверху сердцем, рванула на улицу. Оставалось только одно препятствие: высокий забор. И здесь удача, словно в сладком сне, повернулась ко мне правильным боком: в дальнем углу стояли мусорные баки. Крышку одного из них я использовала как трамплин на пути к свободе.
Я бежала по дороге – босая, в разорванной одежде, растрепанная, но счастливая.
И как оказалось беременная.
* * *
Всё время я слушал её, не веря собственным ушам. Неужели эта хрупкая девушка смогла всё это пережить? От злости сводило челюсть: хотелось найти этого гада и оторвать ему его тупую башку, а тело скормить бешеным собакам. Нет, лучше живого бросить им на растерзание.
– И ты прячешься от него?
– Нет, Арчи, не из-за этого я прячусь. – Твою мать, неужели это ещё не всё? – Ты побледнел... Наверное, не стоило обо всём этом рассказывать.
– Нет, всё в порядке, – заверяю её, хотя охренеть, в каком всё беспорядке. – Я же обещал тебя выслушать, а я привык держать слово.
– Хорошо. Продолжать?
– Да.
– В общем, Никита бросил все силы на поиски пропавшей игрушки, да только последнее, что я собиралась делать – возвращаться назад. Нет, он бы убил меня, я его знаю, поэтому дед постарался всеми правдами и неправдами спрятать меня. Мы надеялись, что Никита успокоится и бросит свою затею. Только он не из тех, кто заворачивает на половине пути – он всё привык доводить до конца.
– Он нашёл тебя?
– Нет, он пришёл к Эдику и стал требовать, чтобы тот выдал ему место моей дислокации, но нарвался на жёсткий отпор и полное нежелание сотрудничать. Я пряталась в лесном домике, без телефона, Интернета и прочих радостей цивилизации. Зато мне было спокойно – впервые за долгое время. Дальше точно рассказывать? – спрашивает Кристина, словно даёт мне последний шанс избежать этой участи.
– Само собой.
– Сам напросился, – невесело улыбается и продолжает: – Дед меня не выдал, за что, собственно, и поплатился. В общем, когда минул третий день, а Эдик так и не пришёл меня навестить, я заволновалась. И, рискнув всем на свете, вернулась глубокой ночью домой. А там...
– Что там?
– Там, на кухонном полу лежал труп единственного человека, который любил меня – моего деда. И я поняла, кто это сделал.
– Никита?
– Да, больше некому, – Кристина вздыхает и берёт дрожащими руками чашку с остывшим кофе. – Я вызвала полицию из телефонной будки на углу, рассказала, кто виновен во всём, а ещё поведала, где Никита хранит оружие и другие запрещённые законом вещи – пока жила с ним, многое узнала о его тёмных делах и источниках дохода. В общем, я сдала всю его подноготную, всех его дружков, потому что, убив деда, Никита перешёл всякие границы. Этого не могла ему простить и никогда не смогу, но и светиться не хотела, чтобы он и меня не распотрошил, как курицу.
– Всё получилось?
– Не так как хотелось бы: убийство не смогли доказать – этот подонок всё продумал и не оставил улик. Или просто никто не захотел тщательнее искать. Но в том проклятом доме нашли схрон с оружием и крупную партию наркоты. И этого, к счастью, хватило.
– Но он нашёл тебя.
– Да, – кивает и потирает, покрытые мурашками, плечи. – Ему впаяли восемь лет, но Никита не был бы собой, если бы не выбрался на свободу раньше срока.
– Ему кто-то помог?
– Моя бывшая подруга Ксюша. Он ей на уши навешал лапши о вечной любви, а она и рада стараться. Не знаю, как им это удалось, но факт остаётся фактом: Никита добрался до меня и теперь намерен потребовать ответа.
– Фантазёр какой.
Чувствую, что моя щека начинает дёргаться – нервный тик всегда беспокоит, когда я в бешенстве.
– Нет, Арчи, ты не понимаешь! – вскрикивает Кристина и крепко сжимает мои ладони. – Мне нужно уехать, я и так слишком долго просидела на одном месте. Покинь я город раньше, он не нашёл бы меня. Наверняка он и о Жене уже знает, я не могу так рисковать!
– И как долго ты собираешься бегать? Да ещё и с ребенком. Нет, Крис, это не выход, как ты не поймёшь?
– А какой выход ты предлагаешь? Накрыться саваном, прижать ребёнка к боку и ползти на кладбище? Нет уж, я лучше уеду – так мне спокойнее будет, правда. Спасибо, что выслушал, буду собираться. Надо Женю из сада забрать, позвонить Ирме и извиниться, брать билет и уматывать, куда глаза глядят.
– Прекрати истерику! – Беру её за плечи, чуть встряхивая, чтобы успокоилась. – Вещи собирай, сына забирай – это дело нужное. Но переедешь ты не к чёрту за пазуху, а ко мне. Услышала?
Кристина замирает и распахивает в удивлении глаза. Потом хмурится и трясёт головой.
– Нет-нет! Это опасно. Ты просто не знаешь, я тебе и сотой доли всего не рассказала! – Она снова в шаге от истерики и слёзных ручьёв. – Зря я разоткровенничалась, не нужно было.
– Нужно, – говорю, приподнимая её подбородок, чтобы не отводила глаза. Мне очень важно, чтобы она услышала, поняла. – Крис, однажды я не уберёг девушку, которую любил больше всего на свете. Она погибла, а мне осталось лишь жить с этим. Больше я такой ошибки не совершу.
– Ох...
– Снова ты охаешь.
– У меня просто слова закончились. Приличные.
– В общем, перестань городить чушь, собирай вещи и поехали за Женей в детский сад.
Она судорожно кивает и шмыгает носом. Прижимаю её к себе, а она тихо плачет.
