Текст книги "Телохранители тройного назначения (ЛП)"
Автор книги: Лили Голд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)
– Я рад за тебя, – говорит он. – Честно.
Я закатываю глаза.
– Не будь таким сентиментальным. Позвони мне, когда приедешь.
Он быстро обнимает меня и, схватив свой чемодан, забирается на паром. Прежде чем я осознаю, что происходит, наш режиссер Джина, стоящая за Томом, притягивает меня в объятия.
– Запри их, – шипит она мне на ухо, подмигивая. Я смеюсь и машу рукой, когда паром отходит от причала и начинает рассекать воду, возвращаясь в Италию. Я жду, пока он полностью не скроется из виду, затем поворачиваюсь и направляюсь обратно в глубь острова, чтобы найти парней.
***
– Вы все просто ужасны, – заявляю я, открывая дверь в наш пляжный домик. Во время съемок студия разместила актеров и съемочную группу в небольших шале на одной стороне острова. Естественно, мы с ребятами живем в одном. Оно восхитительно: оформлено в морской тематике, с постельным бельем цвета морской пены и мебелью из дрифтвуда[87] и ракушек. Шале довольно маленькое, но достаточно большое, чтобы вместить всех нас. С другой стороны, нам и не нужно много места. Только одна очень, очень большая кровать.
Волнение поднимается во мне, когда я скидываю шлепанцы. Мой график был довольно непредсказуемым с тех пор, как мы приехали на остров: в некоторые дни я работала с пяти утра до середины ночи. В другие я вообще не была нужна. Мы с ребятами перепробовали столько развлечений, сколько смогли; сноркелинг, вейкбординг[88] и виндсерфинг[89]. В мои выходные вечера мы оставались дома и готовили вместе, наслаждаясь свежими продуктами и вином на закате. А ночью…
Мы постоянно были заняты. Думаю, мы трахались в каждой комнате этого дома. Я так рада, что наконец-то смогу полностью расслабиться, вместо того чтобы беспокоиться о звонках или изменениях в сценарии в последнюю минуту. Следующие две недели обещают быть потрясающими.
Когда вхожу в гостиную, я ожидаю, что там будут все парни. Странно, но единственный, кого я вижу, – это Кента, стоящий у плиты в маленькой кухне. Он поднимает глаза и улыбается мне. Он выглядит потрясающе: загорелый и расслабленный, одетый только в плавки и белую льняную рубашку, которую оставил расстегнутой. Его волосы заплетены в свободную косу, но некоторые пряди упали на лицо.
– Наконец-то закончили? – спрашивает он. Я киваю, идя к нему через всю комнату. Он разогревает вок[90] и макает кусочки сладкого картофеля в сливочный кокосовый соус карри. Я опираюсь на его руку, наблюдая, как он помешивает что-то на сковороде, а затем наклоняется, чтобы проверить что-то в духовке. Из духовки вырывается аппетитный аромат шоколада и орехов.
– Что это? Ты готовишь ужин?
Он кивает, выпрямляясь, чтобы подарить мне долгий поцелуй.
– Подумал, что мы могли бы отпраздновать.
– Конец съемок? – Его глаза вспыхивают, встречаясь с моими. Он уклончиво мычит, разрезая помидор пополам и отправляя его мне в рот. – Среди прочего, – говорит он, постукивая по моему подбородку, чтобы заставить меня жевать. – Может быть. Или, может быть, я просто хочу откормить тебя.
Мне пришлось сбросить четыре с половиной килограмма ради этой роли. Мужчины убеждены, что если я немедленно не наберу вес, то просто упаду в обморок и умру.
Я улыбаюсь, облизывая его пальцы.
– Думаю, мне это очень понравится.
Внезапно снаружи раздается грохот. Я поворачиваюсь. Двери во внутренний дворик открыты, и через них видно, как Глен перетаскивает всю кухонную мебель в маленький сад на заднем дворе. Я смотрю, как он ругается, поднимая упавший стул.
– Ничего не сломай, – кричит Кента. Масло в сковороде плюется, и он бросается к плите, чтобы повернуть ручку. Я в последний раз целую его в щеку, затем выхожу к Глену на улицу, щурясь от яркого солнца. Думаю, он, должно быть, только что вернулся с купания; его волосы потемнели от морской воды и на нем только пара влажных плавок.
– Привет, горячая штучка, – кричу я, прислоняясь к дверному косяку. Моё новое любимое прозвище для него. С тех пор, как «Hello» включили его в список «Десять самых горячих штучек на ковровых дорожках этого года». Он каждый раз краснеет от этого.
Он поднимает взгляд, и улыбка расползается по его лицу.
– Привет, любимая. Закончили снимать?
Я киваю.
– Всё пошло намного быстрее, когда Том перестал бояться, что его выпотрошат. – Я смотрю на накрытый стол. Он выложился по полной, наполнив бокалы вином и разложив салфетки на каждую тарелку. Букет дорогих на вид тропических цветов стоит в стеклянной, перевязанной розовой лентой вазе посреди стола.
Я показываю на них пальцем.
– Для меня?
– Я купил их на рынке после того, как ты выгнала нас со съемочной площадки.
Я улыбаюсь.
– Они прекрасны.
Он выбрал ярко-розовую лилию и заложил её мне за ухо.
– Не так, как ты, ласс.
Я закатываю глаза, позволяя ему притянуть меня для поцелуя, затем оглядываюсь. В этой идеальной сцене не хватает только одного.
– Где Мэтт? – спрашиваю я.
– Около часа назад у него был разговор с психотерапевтом, – говорит Кента, выходя из кухни и вкладывая мне в руку фруктовый напиток. Ободок бокала украшен кусочками ананаса и розовым бумажным зонтиком. – Мы думали, что к этому времени он уже вернется.
Я делаю глоток напитка, и внутри у меня теплеет от вкуса кокосов и рома.
– У него ведь не назначено на сегодня, разве нет? – Я слизываю сахар со своих губ. – Я думала, они созваниваются по субботам.
Кента качает головой.
– Это было… спонтанно.
Я хмурюсь. Мэтту сейчас гораздо лучше. Гораздо лучше. Иногда ему всё ещё снятся кошмары, но я не помню, когда в последний раз у него были флэшбеки. Думаю, это должно означать, что ситуация изменилась.
– Он в порядке?
– Не очень.
Я ставлю свой бокал на стол.
– Я должна найти его, прежде чем мы сядем есть.
Он кивает.
– Поторопись. Еда почти готова. На закуску у нас брускетта.
– Я уже упоминала, что люблю тебя?
Он смеется.
– Не уверен. – Он приподнимает мой подбородок, прикасаясь своими губами к моим. – Ты всегда можешь сказать мне это снова.
***
Я нахожу Мэтта примерно в минуте ходьбы от домика. Он сидит у моря, развалившись в тени пальм и уставившись на океан. Он держит в руке что-то маленькое, снова и снова вертя это между пальцами.
– Хей. – Я медленно подхожу к нему. – Ты в порядке?
Он отрывисто кивает.
– Можно мне посидеть с тобой?
Ещё один кивок. Я опускаюсь рядом с ним, поджимая под себя ноги. Он опускает голову, не встречаясь со мной взглядом. Я кладу руку ему на колено, и через мгновение он берет её, переплетая наши пальцы.
– Истерика? – предполагаю я.
Он кивает.
– Почему? Что-то случилось? – Я массажирую большим пальцем его ладонь. – Ты кажешься напряженным.
Он издает смешок.
– Не напряженным. Нервным. – Он смотрит на меня искоса. Океанский бриз обдувает нас, взъерошивая его густые черные кудри. – Я очень сильно люблю тебя.
На моем лице расплывается улыбка.
– Я тоже люблю тебя.
Он тяжело сглатывает.
– Очень сильно, – повторяет он.
– И… из-за этого ты нервничаешь? Говорила ли я тебе, что ты самый эмоционально страдающий человек, которого я когда-либо встречала?
– Да, – говорит он. – Я просто… – Он смотрит вниз на наши сплетенные руки. – Не хочу всё испортить.
– Что испортить?
Он колеблется, затем показывает мне предмет в другой руке. Мой рот раскрывается от шока. Это коробочка для кольца, обтянутая черным бархатом. Пока я наблюдаю, он открывает её большим пальцем, показывая серебряное кольцо со вставкой из белого, блестящего на солнце, камня квадратной формы.
Оно прекрасное. Совершенно потрясающее. Я сглатываю.
– Мэтт…
– Парни убьют меня за то, что дарю его сейчас, – бормочет он. – Мы договорились, что сделаем это вместе.
Я пристально смотрю на него.
– Мы?
– Все трое. Мы хотели сделать предложение все вместе. – Он хмурится, потирая большим пальцем петлю коробочки. – Но, конечно, я, блять, всё испортил.
Я изучаю его лицо. Он всё ещё выглядит нерешительным, как будто не уверен, что действительно хочет подарить мне кольцо.
– Что это? – шепчу я.
– Что?
– Есть что-то, что удерживает тебя от того, чтобы подарить его мне. – Я сворачиваюсь калачиком у его бока. – Я действительно его хочу, – говорю я ему. – Так что, пожалуйста, поторопись объясниться.
Он смеется, но звук выходит пустым.
– Я просто… – слова замирают у него на губах. Проходит несколько мучительных секунд, пока он явно пытается подобрать слова.
– Это из-за флэшбека? – раздумываю я. – Он был настолько ужасен?
Его плечи опускаются.
– Худший за последнее время. Честно говоря, я не мог понять, что происходит.
Я утыкаюсь подбородком в изгиб его шеи, мое сердце болит за него.
Если есть что-то, что я узнала о ПТСР Мэтта, так это то, что флэшбеки не заканчиваются, как только он выбирается из них. Они имеют долгий эффект. Даже при том, что он пытается это скрывать, каждый из них пугает его до чертиков. Обычно он бывает немного странным, вспыльчивым и неуверенным в себе до конца дня. Однако я обнаружила, что объятия творят чудеса, помогая ему чувствовать себя лучше, поэтому я забираюсь к нему на колени, устраиваясь между его ног.
– Мне жаль.
Он хмыкает, его сильные руки обвиваются вокруг моей талии.
– Понятия не имею почему, – бормочет он мне в волосы. – Он взялся из ниоткуда.
– Ты из-за этого расстроился? – Я провожу пальцами по его загорелым предплечьям, слегка царапая его кожу ногтями.
– Я потратил всё это чертово время, пытаясь разобраться со своим дерьмом. Я думал, что был готов. – Он смотрит вниз, на кольцо в своей руке.
– Готов к чему?
– К тебе. Я не хочу, чтобы ты привязывала себя к мужчине, который будит тебя криками каждую вторую ночь, – разочарованный рокот сотрясает его грудь. – Как, черт возьми, я могу просить тебя посвятить мне остаток своей жизни, создать со мной семью, однажды завести со мной детей, когда я даже не могу контролировать свой собственный чертов мозг? – Он делает глубокий вдох, качая головой. – Я не могу просить тебя об этом. Это совершенно несправедливо.
– Ты закончил? – спрашиваю я. Он бросает на меня свирепый взгляд. Я вздыхаю. – Мэтт, я не хочу унижать твои эмоции или что-то в этом роде. Но солдат, отказывающий себе в отношениях из-за ПТСР, это, типа, чересчур.
Он фыркает.
– Да?
– Да. Типа, если бы я увидела это в сценарии, я бы выбросила его в мусорку. Это клише. И даже не очень хорошее. Оно всегда раздражает зрителей.
– Почему?
– Потому что оно глупое. Болван. – Я поворачиваюсь у него на коленях, так что мы оказываемся лицом к лицу. – Моя любовь к тебе не зависит от того, что тебе «становится лучше». Никогда не зависела. Я не хотела, чтобы ты ходил к психотерапевту ради меня, недоумок. Я хотела, чтобы ты сделал это ради себя. – Я поднимаю руку и провожу пальцами по его заросшей щетиной щеке. – Потому что я хочу, чтобы ты был счастлив. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь любви. И, – я прижимаюсь губами к его шее, чувствуя, как под кожей бьется его пульс, – ты заслуживаешь очень горячую, талантливую и умную жену. Так что, пожалуйста, дай мне кольцо.
Он делает глубокий вдох, позволяя словам вырваться наружу:
– Ты уверена, что хочешь меня?
– Иисусе, Мэтт. Да. Навсегда.
Последний слог ещё не слетел с моих губ, а он уже притянул меня к себе для поцелуя. Я вздыхаю, тая под ним, когда он прижимает меня к себе, его горячий язык кружится против моего.
Я слышу, как хрустит песок под шагами в нашу сторону, и, подняв голову, вижу Глена и Кенту. Глен хмурится, когда видит коробочку с кольцом в руке Мэтта.
– Я так и знал. Я, черт возьми, так и знал, – бормочет он, опускаясь на одно колено рядом с нами и нащупывая коробочку с кольцом в собственном кармане. Без церемоний он открывает её, показывая мне серебряное кольцо с розовым камнем в форме сердца в центре. Я прижимаю руку к груди, чувствуя, как трепещет мое собственное сердце.
– Глен…
– Подумал, что оно подойдет ко всем твоим нарядам, – бормочет он, всё его лицо краснеет.
Я смеюсь. Он прав. Розовое и блестящее. Оно полностью соответствует моему стилю.
Я протягиваю руку и слегка касаюсь камня подушечкой пальца.
– Оно прекрасно. – Я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его глазами. – Ты прекрасен.
Он сильно моргает, протягивая руку, чтобы провести по тонкому шраму на моей щеке. Он едва заметен – мне провели пару операций, чтобы исправить его, и теперь на его месте лишь маленькая белая полоска, легко скрываемая макияжем, когда необходимо. Он наклоняется вперед и очень нежно целует её.
– Не так прекрасен, как ты, ласс.
Я знаю, что он говорит не о том, как я выгляжу. Я наклоняюсь вперед, всё ещё сидя на коленях Мэтта, и прикасаюсь своими губами к его. Его губы приоткрываются, и я вдыхаю его мягкий, довольный вздох.
Раздается ещё один хруст, и затем Кента опускается на колени рядом со мной, предлагая мне свое собственное кольцо; изящное серебряное кольцо со сверкающей розой, подходящее к кулону с подвеской в виде розы, которое сейчас висит у меня на шее. Я закрываю глаза, когда он нежно обхватывает мое лицо ладонями.
– Ты самый невероятный человек, которого я когда-либо встречал, – тихо говорит он.
– Ты в тройке лучших, – шепчу я в ответ. Он смеется и притягивает меня для поцелуя. Когда мы отрываемся друг от друга, у меня кружится голова. Он протягивает мне руку, помогая встать. Я стою на песке, справа от меня мерцает море, а пальмовые листья трепещут у меня над головой.
А потом они все делают мне предложение.
Я чувствую себя словно во сне, когда они по очереди прижимают меня к себе. Каждый произносит свою маленькую речь, но я словно в тумане и улавливаю лишь суть этих слов. «Мы нуждаемся в тебе.» «Мы любим тебя.» «Мы не хотим жить без тебя ни секунды.»
Это слишком. Мое сердце выпрыгивает из груди. Я не могу сделать полноценный вдох. Ошеломленная, я прислоняюсь щекой к стволу пальмы.
Кента хмурится.
– Брайар…
– Я в порядке. – Я моргаю, слезы наворачиваются на мои глаза. – Вы уверены? Вы никогда больше не будете жить нормальной жизнью.
– Мы хотим только ту жизнь, в которой будешь ты, ласс, – тихо говорит Глен.
Я прерывисто вздыхаю, кивая.
– Я тоже.
– Нин умирает от желания поработать над свадьбой, – добавляет Кента. – Мы можем отпраздновать её так, как ты захочешь. В закрытом кругу или публично, нам всё равно.
– Это было бы идеально. – Больше, чем я когда-либо мечтала. – Я люблю вас. Всех. Очень сильно.
– Тогда скажи «да», – говорит Мэтт.
– Да. – Я протягиваю руку, и каждый из них надевает свое кольцо. Они подобрали их размер так, чтобы все они подходили на разные пальцы: на мизинец, на безымянный и на указательный. Мужчины окружают меня, и я закрываю глаза, наслаждаясь моментом. Происходящее настолько идеально, что кажется, будто это конец фильма. За исключением того, что здесь, когда вокруг нас нет ничего, кроме песка, неба и волн, я больше не актриса. Я не играю роль. Я просто остаюсь собой.
Запускайте титры.
Слеза скатывается по моей щеке. Потом ещё одна, и ещё.
– Я действительно думала, что всегда буду одна, – шепчу я, наблюдая, как три драгоценных камня блестят на свету и отражаются радугой на мою кожу. – Это всё, на что я когда-либо рассчитывала.
Кента мягко улыбается.
– Ты больше не одна.
– И никогда не будешь, – добавляет Глен.
– Мы обещаем, – заканчивает Мэтт, целуя каждое из моих колец. Я сжимаю в кулак его воротник и притягиваю для настоящего поцелуя, погружая свой язык глубоко в его рот. Я чувствую руку на своей спине и поворачиваюсь к Глену, прижимаясь губами к его губам, прежде чем отстраниться, чтобы поцеловать и Кенту. Я отдаю себя всем им сразу, целуя всех по очереди, в то время как шесть рук гладят мою кожу, сжимая и лаская. И пока мы сидим тут, целуясь и свернувшись калачиком на песке, вечернее солнце освещает небо. Я чувствую, как последняя стена, когда-то воздвигнутая мной вокруг собственного сердца, рассыпается в прах.
И я не умираю. Не становлюсь слабой. Не разваливаюсь на части.
Я чувствую себя сильнее, чем когда-либо.
Бонусный Эпилог Глава 1
Семь лет спустя
Схватки начинаются, когда мы в парке.
Сначала я даже не обращаю на них внимания. Со второго триместра у меня было до смешного огромное количество схваток Брэкстона-Хикса[91]. Я перепробовала всё: пила воду, занималась йогой, лежала на боку. Я даже пробовала воздерживаться от секса на пару дней. Слава Богу, это не сработало. Поэтому, когда болезненный спазм пробегает по моему животу в пятый раз за это утро, я просто морщусь, прислоняюсь к боку Мэтта и продолжаю осматривать парк.
Дети выглядят так, будто им весело. Глен качает Деймона на качелях. Трехлетний малыш победоносно кричит, дергая маленькими ножками, когда Глен раскачивает его всё сильнее и сильнее. Кента стоит на коленях у одной из скамеек с нашей пятилетней Эми, показывая ей что-то на земле. Вероятно, это жук. Эми сейчас фанатеет по жукам.
Я меняю позу, но мучительная боль не проходит. У меня начинает болеть спина.
Мэтт смотрит на меня сверху вниз, замечая мой дискомфорт.
– Ты в порядке? – спрашивает он, заправляя прядь волос мне за ухо.
Я киваю, прислоняясь к его груди.
– Она тяжелая.
– Хочешь, я подержу её для тебя? – Я фыркаю, когда он обхватывает руками мой огромный живот и осторожно приподнимает его, снимая вес с моей спины. Я стону, выгибаясь ему навстречу. – Блять, мне так хорошо.
– Ты такая сильная, – говорит он мне на ухо.
– Я знаю, ладно? – Я сжимаю его толстый бицепс, беззастенчиво лапая его посреди парка. – Как так получается, что ты становишься таким мускулистым, проводя всего по одному часу в день в спортзале, а мне приходится вынашивать ребенка девять месяцев, и я лишь толстею?
Он притягивает меня ещё ближе к себе.
– Я люблю тебя.
– Я знаю. – Я расслабляюсь, когда боль, наконец, проходит, и кладу голову ему на грудь, глядя на него снизу вверх. – У тебя есть с собой еда?
Он усмехается и лезет в карман своего пальто, вытаскивая пакетик мини-чеддеров[92]. Мужчины научились держать под рукой бесконечный запас снэков для меня и детей. На данный момент они, по сути, просто очень горячие торговые автоматы. Я открываю рот, слишком ленивая, чтобы покормить себя сама, и он кладет туда крекер.
– Боже. Ты выглядишь так, будто вот-вот лопнешь!
Жуя, я поворачиваюсь и вижу Амиру, одну из наших соседок, держащую за руку своего темноволосого сына.
Я улыбаюсь ей. Когда мы впервые начали приходить в этот парк, люди вели себя с нами довольно странно. Я не уверена, ненавидели ли они меня, не одобряли ли наши полиаморные отношения или просто предполагали, что знаменитости должны водить своих детей на модные частные игровые площадки; но в любом случае, было много колких комментариев и сердитых взглядов. Амира была первой, кто подошла к нам и просто обращалась с нами как с обычными людьми, спрашивала нас о детях и предлагала салфетки, когда малыш Деймон вырвал на спину бедняге Глену.
– Мне тоже так кажется, – говорю я ей, затем опускаю взгляд на её сына. Он очарователен: кудрявый, с широкой улыбкой. – Привет, Генри. Мне нравится твоя футболка с Человеком-пауком.
Он подпрыгивает на цыпочках.
– Где Деймон?
– Он на качелях, с Гленом. – Я указываю на них, и глаза Генри загораются. Он дергает маму за рукав.
– Могу я поиграть?
Она кивает, и он, спотыкаясь, бежит к качелям. Он чуть не падает, когда подбегает к качелям, но Глен замечает его и легко ловит, заключая в медвежьи объятия. Он смотрит на нас, и Амира машет ему рукой, поэтому он поднимает ухмыляющегося Генри и садит в свободные качели. Мы все наблюдаем, как он встает и толкает обе спинки качелей, чтобы мальчики одновременно качнулись вперед. Они оба кричат от восторга.
Амира вздыхает.
– Боже, я люблю приходить в парк, когда вы здесь. Клянусь, дети получают синяки и царапины каждый раз, когда мы выходим из дома. Но когда вы, ребята, поблизости, – она бросает на Мэтта благодарный взгляд, – всё обходится даже без занозы. Они в безопасности, словно дома, а не на улице.
Мэтт улыбается, поглаживая мой живот.
– Хорошо. Это наша работа.
Амира лучезарно улыбается ему, затем снова поворачивается ко мне.
– Ты в порядке, любовь моя? Ты выглядишь немного бледной.
– Всё болит. Ты же знаешь, как это бывает.
Она сочувственно кивает.
– Какой у тебя срок?
– Тридцать пять недель, – не задумываясь, отвечает Мэтт. Я похлопываю его по руке, прося ещё один мини-чеддер.
– Тогда осталось недолго, – радостно говорит она. – Вы уже придумали имя?
Я открываю рот, чтобы ответить, но прежде чем успеваю, слышу крики. У меня кровь стынет в жилах.
Я никогда не была поклонницей папарацци, но до того, как у меня появились дети, я считала их необходимым злом. Да, они были грубы и бесцеремонны, выдумывали откровенную ложь, чтобы заработать на мне деньги – но они поддерживали мою актуальность. Если бы я была умна, я могла бы использовать их в своих интересах.
Однако, когда дело доходит до моих детей, у меня абсолютно нет на них времени. Вообще.
К счастью, у моих детей есть три очень внимательных папочки-телохранителя, которые уберут от них папарацци так быстро, что они и моргнуть не успеют. По сей день нет ни одной опубликованной фотографии их лиц. Даже в моих собственных социальных сетях. Мне невыносима мысль о том, что фото моих детей напечатают в журнале и продадут без их согласия. Я не хочу, чтобы незнакомцы узнавали их на улице. Я не хочу, чтобы незнакомцы знали их имена.
Ребята тут же реагируют. Глен хватает Деймона и Генри, затем подбегает к Эми, толкая их всех к игровому домику в задней части парка.
– Вы, блять, издеваетесь надо мной? – рычит Мэтт, отпуская меня и шагая к фотографам. – ЭЙ! – ревет он. – Это детская игровая площадка! Убирайтесь отсюда к черту!
– Хочешь, чтобы я позвонила в полицию? – спрашивает Амира, роясь в кармане в поисках телефона. Я ничего не говорю, наблюдая, как родители на другой стороне игровой площадки хватают своих детей, паника и гнев мелькают на их лицах. Одна маленькая девочка начинает плакать, когда её мама берет её на руки и утаскивает с горки. Тошнота подступает к моему горлу.
Меня тошнит от этого. Эти папарацци достают не только меня; они пугают детей. На этот раз они зашли слишком далеко.
– Извини меня, – бормочу я Амире, протискиваясь мимо неё и направляясь к воротам.
– Это детская зона, – огрызаюсь я, подходя к Мэтту и Кенте, загораживающим объективы своими телами. За ограждением околачиваются шесть или семь папарацци со своими камерами для дальней съемки. Среди них даже есть женщина, что большая редкость; я не уверена почему, но буквально 99 % всех папарацци, которых я когда-либо встречала, – мужчины. Может быть, потому, что женщины больше осознают, как это, блять, раздражающе и страшно, когда за тобой следят и окликают, в то время как ты просто пытаешься заниматься своими делами.
В любом случае, эта женщина, похоже, не испытывает никаких угрызений совести. Я перегибаюсь через выкрашенные в красный и желтый цвета перила, хмуро глядя на группу. Они все поднимают свои камеры и начинают щелкать меня.
– Убирайтесь нахуй отсюда, – кричу я.
– Если вы не хотите, чтобы ваших детей фотографировали, возможно, вам не стоит приводить их в общественные парки, – говорит один из парней, насмехаясь надо мной.
Я показываю ему средний палец. Нам часто говорят подобное. Люди говорят мне, что я должна была отправить детей в специальные детские сады или частные школы. Я не буду это делать. Я не хочу растить их словно мини-знаменитостей; моя работа не имеет к ним никакого отношения. Они найдут свой собственный путь в жизни. Эми ходит в обычную школу, и у неё нормальные друзья. Обоих мы одеваем в TK Maxx, Next и Tesco[93]. Я не хочу, чтобы они носили дизайнерские вещи, я хочу, чтобы они были неряшливыми и баловались. Я хочу, чтобы у них было обычное, беззаботное детство, которого я хотела сама. Я сделаю всё, чтобы убедиться, что они его получат.
– Не переводи стрелки, – выплевывая я. – Не я наставляю блядский Никон на четырехлетнего ребенка незнакомого человека! А ты.
– Мы просто пытаемся делать свою работу, – кричит кто-то другой.
Мой гнев выплескивается наружу.
– Это не работа! – кричу я. – Вы ебанные пиявки без моральных принципов, преследующие детей, чтобы заработать деньги на вторжении в их частную жизнь! Вы пугаете моих детей. Вы изводите их!
– Может, если ты так беспокоишься о своих детях, то тебе следует сосредоточиться на том, чтобы дать им нормальную, стабильную семью, – говорит женщина, пытаясь обогнуть Кенту, чтобы сделать снимок. – Вместо того, чтобы выставлять напоказ мужчин, входящих и выходящих из их жизней, словно через вращающуюся дверь.
Я поворачиваюсь к ней.
– Только потому, что я люблю нескольких мужчин, не значит, что мы, блять, не преданы друг другу, – огрызаюсь я. – Мои мужья со мной уже семь лет. Они не входят и выходят из моей жизни, они, блять, постоянно со мной. Они часть моей семьи. Ты можешь оскорблять меня сколько угодно, я не настолько уважаю твое мнение, чтобы меня это волновало; но не оскорбляй мою семью. – Она игнорирует меня, продолжая попытки сделать фото, и я качаю головой. – Иисусе. Что, черт возьми, с тобой не так? Ты гордишься тем, во что превратила свою жизнь? Когда ты была подростком, мечтала ли ты прокрадываться в своем анораке[94] в детские парки, пытаясь тайком сфотографировать детей без их согласия, чтобы продать фото за несколько сотен фунтов?
Она раздраженно поджимает губы.
– Я просто беспокоюсь о детях, – громко говорит она. – Должно быть, их так сбивает с толку, что у их матери, – она с явным отвращением обводит взглядом Мэтта и Кенту, – так много любовников.
Кента ощетинивается позади меня, открывая рот, но я прерываю его.
– Почему это должно сбивать с толку?
Женщина шмыгает носом.
– Хорошо. Иметь трех мужчин в своей жизни, должно быть, тяжело для них.
– У тебя есть дети? – спрашиваю я.
Она гордо кивает.
– Моей дочери только что исполнилось пять.
– И может ли она отличить трех мужчин друг от друга? – вежливо спрашиваю я. – Мои дети научились этому ещё до того, как заговорили, так что я полагаю ответ «да»? Если только идиотизм не передается по наследству.
Другой папарацци фыркает. Женщина давится слюной, застигнутая врасплох. Я перегибаюсь через забор, чтобы подойти к ней поближе, и внезапно чувствую крошечное покалывание между ног. Я чувствую, как мое нижнее белье становится мокрым.
Господи. Я что, только что обмочилась? Я имею в виду, я знаю, что беременна, но я не была готова к этому. Ради бога, на мне юбка.
Затем боль снова сковывает меня, и мои глаза широко распахиваются.
Ох, дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо. Это нехорошо.
Я прочищаю горло, вцепляясь в перила так сильно, что костяшки моих пальцев белеют.
– Слушай. Я не воспитываю своих детей осуждающими, узколобыми биготами[95], занимающимися слат-шеймингом[96]. Я учу их тому, что нормально – любить того, кого они хотят любить. Я учу их быть добрыми, уважительными и принимать людей, чья жизнь отличается от их собственной. Так что на твоем месте я бы больше беспокоилась о собственных детях, ладно?
Женщина не отвечает, разинув рот, как рыба.
Я выпрямляюсь и повышаю голос:
– Что касается остальных, – кричу я, обращаясь к небольшой толпе папарацци, – вот вам мое заявление: съебитесь отсюда.
При этом объявлении другие разгневанные родители начинают выходить вперед, требуя показать снимки фотографов и угрожая вызвать полицию.
Я оставляю их разбираться, прижимая руку к животу и закрывая глаза. Блять, это так больно. Я чувствую, как мое зрение немного затуманивается по краям.
– Ты потрясающая, – говорит Кента рядом со мной, касаясь моего локтя.
– Ага. Знаю. – Я сглатываю, слегка покачиваясь. – У меня схватки.
– Что?
Я чуть ли не падаю на него без сил. Он удерживает меня, гладит по спине и повышает голос:
– ГЛЕН, ПОСАДИ ДЕТЕЙ В МАШИНУ.
Я хватаюсь за лацканы его пальто, пытаясь дышать. Боль сжимает мои внутренности. Вспышки начинаются снова, когда папарацци перестают спорить и понимают, что разворачивается ещё одна драма. Кента обхватывает мой затылок, прижимая мое лицо к своей груди. Мэтт подходит ко мне сзади, загораживая камеры.
– Детка? – Его голос звучит отчаянно, когда он касается моей щеки. – Дорогая, что случилось?! О, Боже мой, что с ней случилось? Это из-за ребенка?
– У неё начались схватки, – тихо говорит Кента. – Говори потише.
Мэтт ругается вслух.
– Но она должна родить только через пять недель.
– Ну, ребенку, похоже, всё равно, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Мы можем убраться отсюда? Сейчас, пожалуйста? Мне нужно собрать свою больничную сумку. – Я даже не потрудилась её подготовить, что, оглядываясь назад, вероятно, было плохой идеей.
Мэтт гладит меня по спине.
– Я позвоню Нин. Она присмотрит за детьми.
Я качаю головой.
– Мне не нужно, чтобы вы все были со мной. Я завела трех партнеров не просто так. Один из вас может остаться дома.
– Поедут все. – Его тон не терпит возражений. – Мы все будем рядом с тобой.
– Глен подогнал машину, – говорит Кента. – Готова идти, любимая?
– Подожди несколько секунд. – Я жду, пока боль утихнет. – У меня отошли воды. Заметно?
– Вовсе нет, – уверяет он меня.
Спасибо, блять.
Мэтт сжимает мое плечо.
– Порядок?
– Ага, – шепчу я, переводя дыхание. – Я в порядке. – Кента протягивает мне руку.
Мы выходим из парка и направляемся к дороге, Мэтт и Кента загораживают меня от папарацци, пока я, пошатываясь, добираюсь до машины. Она словно чудовище: для семьи из шести человек нам нужно три ряда сидений. Ребята настояли на каком-то транспортном средстве повышенной безопасности, способном выдержать больше, чем танк. Я прислоняюсь к боку машины, наблюдая, как Мэтт помогает детям забраться внутрь. Деймон и Эми не жалуются на то, что их забирают с площадки. Они привыкли к внезапным эвакуациям, подобным этой. Это часть их нормальной жизни.
– Вы повеселились в парке? – спрашиваю я их, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более нормально.
– Я нашла муравья, – говорит Эми, когда Мэтт пристегивает её.
– Красного или коричневого?
– Коричневого. – На мгновение она замолкает. – Я поцеловала его.
– Это мило. – Я закрываю глаза. Клянусь Богом, мне кажется, что у меня течет по ноге. – Он поцеловал тебя в ответ?
– Па сказал, чтобы я положила его обратно, – говорит она, и в её тонком голоске на первом слове проскальзывает безошибочно узнаваемый шотландский акцент.
– Па, – упрекаю я Глена. Малышка внезапно пинает меня, и я использую все свои актерские способности, чтобы скрыть вспышку боли. К сожалению, мои отмеченные наградами навыки не действуют на моих мужьях. Едва взглянув на мое лицо, Глен издает печальный звук своим горлом.
– Я поведу. Может кто-нибудь… – начинает он.
– Я посижу с ней сзади, – вызвался Кента, помогая мне забраться внутрь и протягивая руку, чтобы пристегнуть меня. Мэтт целует Деймона в лоб и вжимается в крошечное среднее сиденье между обоими детскими креслами.
