Текст книги "Диктиона. Пламя свободы (СИ)"

Автор книги: Лариса Куницына

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

Было полутемно. Она находилась в какой-то незнакомой высокой комнате и лежала не на полу, а на столе. Её руки, ноги, туловище и шея были притянуты широкими путами к столешнице. Неверный мерцающий свет исходил от свечей. Одна из них, конусовидная чёрная свеча уже стояла слева в углу стола. Ещё три пылали в руках высокого человека в чёрном. В тот миг, когда она взглянула на него, он повернул голову, и она увидела большие глаза Кенты. Плотно сжатые губы на бледном лице и этот спокойный беспощадный взгляд совсем не детских глаз. Кента медленно обходила стол. Вторую свечу она поставила на угол возле левой ноги Бонн-Махе. Пройдя направо, она почтительно обогнула ещё одну женскую фигуру, и поставила третью свечу на следующий угол. Бонн-Махе попыталась приподняться, чтоб разглядеть вторую женщину, но верёвка врезалась ей в горло, и она вынуждена была снова опустить голову. И всё же ей удалось рассмотреть очень красивую женщину с роскошными, чёрными, как ночь, волосами, узким лицом с чувственными полными губами, высокими тонкими скулами и чёрными глазами ведьмы. Незнакомка была закутана в грубую тёмную накидку, её руки были сложены перед грудью необычным образом, так что пальцы странно переплетались, а глаза смотрели прямо перед собой, невидяще и, в то же время прозревая что-то за гранью этого мира. Бонн-Махе показалось, что женщина находится в трансе. Это, да ещё чёрные свечи, незнакомое помещение и эти пальцы, сложенные в подобии мудр, о которых ей приходилось когда-то слышать, навело её на мысль о каком-то магическом ритуале, и она задрожала от ужаса.

Четвёртая свеча была установлена, и Кента, на мгновение исчезнув из поля зрения, вернулась вновь. В её руке была странная чёрная стрела с серым металлическим наконечником и пёстрым оперением. Встав в изголовье Бонн-Махе, она замерла, глядя на женщину в изножье. Теперь казалось, что эти две смуглые черноволосые женщины на самом деле лишь одна, а вторая – её отражение в волшебном зеркале. Бонн-Махе испуганно смотрела на ту, что была старше, и пыталась хоть что-то сказать, чтоб побороть эту застывшую неподвижность, хотя бы спросить кто она. Но язык не слушался, во рту пересохло, а горло свело судорогой.

Наконец незнакомка медленно закрыла глаза и её густые длинные ресницы очертили на бледных щеках два чёрных полукружья. Она вздрогнула, опустила голову на грудь и затем, снова выпрямившись, открыла глаза. Чёрные сияющие зрачки уперлись в лицо ормийки пронзительным обжигающим взглядом.

– Ты не знаешь меня, – произнесла она неожиданно низким мелодичным голосом. – Я пришла в этот мир давно, оттуда, где свет сходится с тенью, где нерождённые и умершие соприкасаются ладонями, чтоб поделиться знанием греха и ощущением безгрешности, где трава забвения прорастает в бушующем море страстей, и где правит то, что непостижимо для живущих по эту сторону. Я пришла в поисках сердца того, кто даст мне познать радость и боль, он назвал меня Шилой, и я стала повелительницей в этом мире. Но для тебя я ведьма Кирлина из древнего народа, стоящего за гранью света. Я пришла сюда, чтобы свершить возмездие. И я его свершу.

Чёрные ресницы опустились, и Бонн-Махе снова смогла вздохнуть. Она верила каждому слову этой загадочной женщины, в тёмных глазах которой светилось что-то, что не могло быть присуще человеку. Древняя и ужасная сила истекала из горящих зрачков королевы-ведьмы. И Бонн-Махе поняла, что обречена. Она не могла говорить и только слушала тихий голос Кирлины.

– Вы явились сюда как воры, – тихо продолжила та, снова взглянув на свою пленницу. – Вы ворвались в наш спокойный мир, чтоб отнять его у нас. Вы принесли с собой войну и смерть, и в ответе за это твой сын. Я пришла сюда, чтоб отомстить ему, но встретила тебя. Пусть будет так, в вас течёт одна кровь, и всё равно, кто из вас обагрит ею алтарь. Возмездие настигнет виновного.

Бонн-Махе в ужасе вскинула глаза на стрелу в руках Кенты, но Кирлина покачала головой.

– Не думай, что я удовольствуюсь обычным убийством. В час скорби по казнённым вами друзьям моим я дала обет не надевать королевских одежд и не украшать себя, пока они не будут отомщены. В тот момент я думала, что хочу убить. Но что значит одна смерть грешника против гибели многих героев, принявших мученичество за свою родину? И кто я? Разве я уподоблюсь вам, убивающим беззащитных врагов? Нет, я не убью тебя, но я поставлю твою душу перед Судьей и Палачом, пусть он решит, жить тебе или умереть! Достаточно будет твоей смерти за грехи сына или за ваши грехи проклятье должно лечь на семь колен вашего рода. Или ему будет угодно вообще пресечь ваш род, дабы не двинулись ваши злодеяния, несомые сквозь века по реке времени. Пусть решает он, Тёмный Арб, бог войны и возмездия. Он справедлив и беспощаден к виновным. Я вложу твою душу в его руки, а ты молись, чтоб ангелы успели выхватить её до того, как он раздавит её между своими каменными ладонями. Молись, и если твоя душа имеет достаточно света и силы, ты доживешь до утра.

Слабая надежда затеплилась в душе Бонн-Махе. Её не будут убивать. И, может, она уцелеет. В годы своей юности в императорском дворце на Орме ей приходилось участвовать в магических ритуалах, бывших тогда в большой моде. И тогда ей тоже было страшно, она боялась за свою душу, но каждый раз эти жутковатые жестокие игры заканчивались ничем. Так что, может быть, и на этот раз…

Кирлина тем временем достала откуда-то тёмную чашу, выточенную из камня, и, взяв её в руки, подняла над головой. Её глаза снова замерцали, и из груди вырвался хриплый вздох, вслед за которым послышалось тихое пение. Низкий голос медленно произносил незнакомые слова, от которых по телу прокатывалась леденящая волна ужаса, а по коже пробегали мурашки. Ведьма тихонько напевала заклинание, и глаза её начали закатываться. Лицо бледнело, и волосы медленно поднимались наэлектризованной гривой. Бонн-Махе с ужасом смотрела на неё и вслушивалась в жуткий речитатив, а потом вдруг явственно услышала откуда-то снизу нестройный хор голосов, медленно напевавших что-то. За спиной ведьмы сгущалась тьма, от которой веяло страхом и болью. Внутри этой тьмы постепенно начало разгораться алое сияние, и, словно в ответ на это, вокруг неподвижной фигуры ведьмы заструился призрачный голубой свет. Её глаза ослепительно вспыхнули во мраке, и тут же пламя свечей странно вытянулось, заострилось и позеленело.

– Приди и возьми! – тихо, но чётко произнесла над головой Бонн-Махе Кента. – На твой суд отдаём…

И в следующий момент алое сияние взорвалось, превратившись в огромную мужскую фигуру. Древний бог мести протянул вперёд руку, и из чаши, которую держала над головой Кирлина, заструился белый свет, сформировавшийся в тонкий луч, легший в огненную длань Арба. Перед глазами Бонн-Махе всё поплыло. Ей грезилось, что она стоит в одной рубашке у каменной стены тёмного подвала в императорском дворце и смотрит на мужчину, который хладнокровно натягивает лук, целясь ей в сердце. Она в ужасе закричала и очнулась.

Она лежала в темноте, но её тело было свободно. Топот многих ног донёсся из-за стены. Какие-то люди вбежали с фонарями, подняли её с пола и уложили на постель. Они что-то кричали, требовали кто врача, кто – позвать его величество. Бонн-Махе никого не узнавала. В груди она ощущала острую и жестокую боль. Пока служанки и фрейлины суетились вокруг, она безучастно лежала, глядя в окно, а потом её взгляд упал на стол, где рядом со светильником стояли погашенная свеча и чёрная каменная чаша с торчавшей из неё стрелой. В ужасе она вздрогнула, попыталась вскочить, и в этот миг белая стрела огненного бога настигла её. И она умерла.

IV

Это известие принёс молодой офицер. Со скорбным выражением на лице он вошёл в штабной зал и замер, в нерешительности глядя на Рахута, слушавшего переговоры офицеров с командирами подразделений, двигавшихся к столице. Заметив его, оставшийся не у дел, полковник Рурт торопливо подошёл и, выслушав сообщение, с таким же скорбным видом подошёл к Рахуту.

Авсур, занятый анализом донесений, краем глаза заметил, как внезапно вскочил новоявленный император и бегом бросился к выходу.

– Что это с ним? – недоумённо пробормотал он.

– Видать приспичило… – хохотнул Сёрмон, прослушивавший один из каналов связи.

Майор Субар укоризненно взглянул на него. Алкорец лишь пожалплечами, и в этот момент к ним подошёл Рурт.

– Такое несчастье и в такой тяжёлый для его величества момент, – вздохнул он. – Её величество прекрасная Бонн-Махе только что скончалась.

– Какой ужасный удар! – воскликнул Субар, а изгои переглянулись.

– Скончалась? Отчего? – спросил Авсур.

– Сердечный приступ, как сказал врач.

– Сердечный? – переспросил Сёрмон. – У такой здоровой молодой бабы? Да она меня здоровей была!

– Выбирайте выражения! – возмущённо воскликнул Рурт, но Сёрмон уже не смотрел на него. Он обернулся к Авсуру и тот решительно кивнул:

– Проверь.

Сняв наушники и сунув их растерявшемуся полковнику, Сёрмон поспешил к выходу.

В королевских покоях толпилось много народу, и никто не попытался его задержать, когда он прошёл до самых дверей опочивальни короля. Остановившись на пороге, он сразу оценил ситуацию: врач возился с телом, рядом сидел застывший от горя Рахут, а на столе стояли предметы, которые своим видом совсем не вписывались в роскошную обстановку. Решительно подойдя к столу, он взял чашу со стрелой и быстро осмотрел их.

– Что тебе здесь нужно! – на высокой ноте взвизгнул Рахут, но Сёрмон повернулся не к нему, а к врачу.

– У неё на теле есть следы от веревок? Вы осмотрели руки, ноги и шею?

Врач нерешительно взглянул на него и тревожно покосился на замершего с открытым ртом Рахута.

– Есть, – кивнул он, наконец. – Её тело было сильно пережато верёвками, и кровоснабжение не успело полностью восстановиться.

– Бьюсь об заклад, что при вскрытии выяснится, что на её сердце сквозная рана, будто оно пробито стрелой, – он поднял чашу и показал её врачу. Тот растерянно смотрел на него.

– Что это значит? – хрипло спросил Рахут. – Мою мать кто-то убил?

– Её убил бог возмездия, – ответил Сёрмон. – Каменная чаша с остатками жертвенной крови, чёрная стрела со свинцовым наконечником и оперением из перьев сокола – птицы Арба. Это древний магический ритуал, заменявший когда-то на Алкоре кровную месть. Врага передавали на суд Огненного бога, который, если вина есть, тут же вершил казнь.

– Я не верю в магию! – воскликнул Рахут.

– Вам легче, – пожал плечами Сёрмон и, поставив чашу на стол, направился к выходу.

– Стой! – крикнул Рахут, и Сёрмон остановился, выжидающе глядя на него. – Вернись.

Сёрмон снова подошёл к столу и посмотрел на чашу.

– Что это за ритуал? – спросил бастард, не отводя взгляда от его лица.

Сёрмон молча и сосредоточенно смотрел на магические атрибуты. У него было такое лицо, что уже невозможно было представить его в роли шута или пажа. Несмотря на гладкую кожу и ясные глаза было видно, что он прожил много лет, тяжёлых, страшных и неприкаянных лет, виной которым было то, что он видел перед собой. Потом он покачал головой и взглянул на Рахута.

– Старый ритуал. Очень старый, – негромко произнёс он, – и потому очень простой и очень действенный. Он обращён к Арбу, который когда-то был не столько богом войны, сколько огненным богом справедливости. Каким-то образом волхвы вызывали его и предавали на суд того, кто, по общему мнению, был повинен в злодеянии. Или близкого родственника этого человека. Если вины не было, огонь отступал, не причинив вреда. Я имею в виду, духовный огонь Арба, а не обычный. Если вина была на жертве или на её родичах, то она умирала оттого, что незримая стрела пронзала сердце. Если стрела была в чаше, то это означало и смерть другого виновного, если стрела сломана, то проклятие ложилось на всех потомков до седьмого колена, если кровь на дне высохла, значит, род пресечётся. Кажется так.

– Откуда тебе это известно? – Рахут, казалось, хотел прожечь взглядом его лицо, но встретив взгляд прозрачных зелёных глаз, тут же отвернулся.

Сёрмон пожал плечами.

– Мне рассказывали об этом с детства. Аристократические роды любят мрачные истории, оправдывающие их негодность проклятием предков. Некогда один из прежних графов Лоуортов убил соседа и украл его дочь. Она сбежала, но через несколько дней его отца нашли мёртвым на полу спальни. На его теле были следы от верёвок, а на столе стояла чаша с воткнутой в неё чёрной сломанной стрелой. Его сердце выглядело как пронзённое чем-то длинным и тонким. На дне чаши была высохшая кровь.

– И что? – воскликнул Рахут. – Твой отец, кажется, процветает на Алкоре, а ты жив и здоров.

– Я – достойный потомок своих предков! – неожиданно и злобно оскалился Сёрмон, так что врач невольно отпрянул, а Рахут снова отвернулся, – Я седьмой в роду, если считать с того похитителя девицы! Ты думаешь, что я смогу произвести на свет благородных продолжателей рода? Я – вершина проклятия Лоуортов, и на мне для них всё закончится. И пусть скажут за это спасибо.

Он смотрел на смущённого и напуганного Рахута.

– Не волнуйся, твоя стрела цела и проклятие твоих потомков не ждёт… Если они будут. Загляни в чашу сам.

Рахут со смятением посмотрел на чашу, а потом на Сёрмона, который с холодным и неотвратимым, как само возмездие, взглядом стоял над ним.

– Я в это не верю! – вдруг крикнул Рахут. – Чушь! Старые боги твоей планеты, которая чёрт знает как далеко отсюда! Откуда они возьмутся!

– Боги идут за людьми, которые верят в них, – пожал плечами алкорец. – Они живут верой. Десять тысяч лет назад частица старого Арба последовала за несколькими сотнями людей, веривших в него. И кто-то из ныне живущих сберёг в себе веру своих предков, а значит, сохранил и его, того бога справедливости, который даже на Алкоре давно уже деградировал до уровня пустого и злобного беса. Кто-то, кто смог вызвать его и заставить вершить суд.

– И я должен поверить в это?

– Ты же веришь в Проклятого? – Сёрмон невесело усмехнулся. – Сейчас узнаем, веришь ли ты. Я скажу тебе правду и посмотрю, как ты на неё отреагируешь. Видишь ли, ты всего лишь глупый и злой мальчишка. Тебе дана власть, но ты используешь её не так, как надо. Для того чтоб получить проклятие на свою голову, не обязательно иметь шесть поколений злобных и развращенных предков, иногда достаточно нескольких лет, месяцев и даже дней, чтоб погубить свою душу, а вслед за тем всё оставшееся тебе время платить, платить и платить по счетам, пока весь долг не будет выплачен. Только цена может быть непосильно велика и тогда очень просто отчаяться и кинуться в бездну. Но это не избавляет от обязанности платить, просто счёт растёт. Ты уже напортачил более чем достаточно. На твоих руках кровь тех, кого религии сотен миров причислили бы к лику святых. Эта цена уже занесена в твой счёт, а платить тебе нечем, потому что душа твоя так же бедна и пуста, как карман нищего. У тебя есть только жизнь, и тебе придется отдать её. Арб сказал, – Сёрмон указал на стрелу в чаше. – Кто-то ещё должен умереть, кто-то, кто виновен. Из родичей этой женщины здесь только ты, и твоя рука лежала на эфесе. Ты – покойник, парень. И не надо заглядывать в чашу, чтоб узнать, что кровь на дне высохла. У тебя не будет потомков, ты просто не успеешь ими обзавестись. Но это уже твоя проблема,

– Ты! – закричал Рахут, вскакивая и вытаскивая из кобуры бластер. – Ты сумасшедший! Я пристрелю тебя как собаку!

– Да, я сумасшедший, – печально улыбнулся Сёрмон. – Но вотпристрелишь ли ты меня? Попробуй. Может, тебе удастся разорвать цепь ужаса, стянувшую твой мозг. Ведь всё взаимосвязано. Магия и твоя вера. Если ты выстрелишь, значит, ты не веришь в Проклятого, всё, что я тебе сказал, – бред безумца, а не выстрелишь, значит, истина моими устами даёт тебе последнее предупреждение. Так как?

Он с любопытством смотрел на Рахута, который застыл с бластером в руке. Было видно, что он в смятении. Лицо его побледнело, рука дрожала. Гнев и страх сцепились в его сердце в жестокой схватке и гнев уступил. Мрачно взглянув на алкорца, он опустил оружие.

– Ты проиграл, – с сожалением произнёс Сёрмон. – Боги идут за теми, кто в них верит, и боги мести, в том числе, – он повернулся и пошёл к выходу, но на пороге задержался. – А, может, тебе и повезло. Годами расплачиваться за свою глупость так тяжко. Куда лучше расплатиться за всё разом и сполна. Одним махом. И следующую жизнь начать с чистого листа, белого, как снег на вершинах гор.

Он ушёл. Рахут в смятении смотрел ему вслед, а потом сунул бластер в кобуру и повернулся к врачу. Он старался говорить спокойно.

– Что может сделать комплекс вины и склонность к депрессивным состояниям с далеко неглупым человеком.

Смущенный доктор поспешно закивал.

– Я слышал, что он…

– Неважно! – перебил Рахут. – Я хочу, чтоб мою мать приготовили к торжественному погребению. Погребальный костер пусть сложат на площади. Да, и я не хочу, чтоб её вскрывали.

– Но мы могли бы узнать… – залепетал врач.

– Я не хочу! – злобно оборвал его Рахут. – И уберите это всё со стола! И чтоб мне на глаза не попадались эти вещи! И не беспокоить меня без нужды!

Он выскочил за дверь и побежал по коридорам к себе в апартаменты, а за ним, как тени, неслись его невозмутимые телохранители. Он так и не решился выгнать их из комнаты, потому что его страх был слишком силён.

А Сёрмон вернулся в зал Звезды и присел на подлокотник пустого кресла рядом с Авсуром, который всё так же вёл переговоры по радио, пристально глядя на макет. В промежутке между сеансами он взглянул на Сёрмона и, увидев, как тот выразительно чиркнул большим пальцем по горлу, невозмутимо кивнул. И лишь заметив на его лице мрачную гримасу, спросил:

– Что с тобой?

– Да ну, – отмахнулся тот. – Растравил мне душу этот щенок.

– Что растравил? – с усмешкой спросил Авсур.

– То самое… – проворчал алкорец и, поднявшись, поплелся к пульту связи. Усмешка тут же исчезла с лица Авсура и он, прищурившись, какое-то время смотрел на Сёрмона, а потом, вздохнув, дал связисту сигнал вызывать следующее подразделение.

Путь к столице

I

Мы не торопясь ехали верхом по тёмному ночному лесу. Спешить было некуда, война началась без нашего участия, и шла по всему Дикту и по всей Оне. Время от времени вестовые приносили донесения от лесных отрядов, нападавших на подразделения наёмников. Это были те, чьи акции увенчались успехом, и под рукой оказались таинственные прототипы коммуникаторов Сынов Аматесу. Кибелл слушал молча и, не проявив особой радости по поводу очередной маленькой победы, движением руки отпускал гонца. Дело, наверно, было в том, что его разрозненные силы несли большие потери. Хоть ночь, лес и хорошая военная выучка давали им свои преимущества, на стороне захватчиков был опыт военных действий в экстремальных условиях и мощное оружие, которое по скорострельности значительно опережало даже маленькие боевые луки, не говоря уж об арбалетах. Лишь один раз он слегка оживился, когда молодой монах сообщил, что одним из его собратьев было сбито два летательных аппарата противника. На вопрос, как он это сделал, монах ответил, что он отобрал у наёмников два лучемёта и вместе с настоятелем вёл прицельный огонь.

– Сообразительный парень… – пробормотал король, отпустив гонца. – Эта обитель не принимала никакого участия в исследованиях, касающихся оружия ваших миров.

– Если он понаблюдал за тем, как стреляют, то это не так уж сложно, – заметила я.

– Может, для того, кто с детства видел нечто подобное в фильмах, но не для мальчика, который вырос в лесной обители. Впрочем, они все достаточно смышлёные. Так что, наверно, ты права.

Мы ехали рядом. Едва выехав из долины, диктионцы как-то привычно разделились на пары и тройки и, распределившись на некотором расстоянии друг от друга, двинулись в одном направлении. Они не зажигали огней и разговаривали вполголоса, так что вокруг стояла относительная тишина, и лишь иногда, прислушавшись, можно было понять, что мы совсем не одни в этом лесу.

Кибелл сразу на перевале решительно взял повод моего коня и повёл за собой в чащу, что, видимо, означало изысканное приглашение составить ему компанию. Я не стала спорить. То, что мы весь день обсуждали стратегию и тактику наших предстоящих действий, совсем не утомило меня. Спать, против ожидания, не хотелось, наоборот, я чувствовала себя свежей и бодрой.

Кони уверенно шли по лесу, аккуратно перешагивая через торчащие из земли корни и с легкостью без разбега перескакивая через более серьезные препятствия. Когда чёрный гигант короля поворачивал голову, я видела, как лилово светится во тьме его глаз. Здесь все видели в темноте, и ночь под шатром дремучего леса была для них ясным днём, а мне пришлось тайком достать из сумки коробочку с преобразовательными линзами и налепить их на зрачки. Теперь и я могла разглядеть барсука, пугливо забившегося под куст, стремительный бег по ветвям потревоженной белки и, что самое главное, лицо моего спутника, который сосредоточенно выслушивал сообщения гонцов и в промежутках погружался в мрачную задумчивость.

– По-моему, всё не так плохо, – заметила я после того, как отъехал очередной вестовой. – Твои люди уничтожили уже с десяток подразделений Рахута.

– А сколько их самих было уничтожено? – чуть склонив голову, он хмуро взглянул на меня.

– Немало, но я думала, что у вас ещё меньше шансов, – честно призналась я.

– Я тоже… – кивнул он и, наконец, расправил плечи. – В любом случае, наши враги понесут большие потери, чем мы. В некоторых районах Дикта, самых глухих и болотистых, их нет совсем, и оттуда идут свежие, не потрёпанные в боях силы, а у них не будет ни одного отряда, который бы хоть раз не попал в засаду. Некоторые же, едва отбившись, будут попадать в зону действия другого лесного братства. Их будут бить и гнать до самой столицы, и по дороге они будут встречать всё новых противников. К тому же мои лесные волки хитры и могут задурить голову даже бывалой лисе. Посмотрим. К утру мы уже будем знать примерный расклад, а к вечеру следующего дня увидим, что же есть у нас и что осталось у них.

– Значит, тебя тревожит не то, что сейчас происходит на дорогах?

– Я знаю своих людей не понаслышке, бергара, – покачал головой он. – Я всегда старался жить среди них, ночевал в их домах, принимал ходоков в своих дворцах. Я говорил с ними и учился у них. Отец с детства напутствовал меня искать знания не только в обителях Аматесу, но и в хижинах лесников, домах крестьян и ремесленников. Они более приспособлены к выживанию, чем белоручки из дворцов, они умеют сражаться не только мечами, но и всем, что попадётся под руку. Они очень осторожны, но никого не боятся. Я вполне доверяю их мудрости и верю, что они готовы к этому выступлению, как бы оно ни было неожиданно для нас с тобой. Я уверен, что они уже натаскали оружия и провели немало вечеров у костра, разбираясь с ним, они изобрели много ловушек и продумали множество планов на тот случай, если некому будет призвать их под одну руку. Нет, меня не беспокоит то, как они исполняют мой приказ, которого ждали много дней. Я только не могу избавиться от тяжёлого чувства, что мои люди сейчас гибнут. Я послал их, но я не могу спокойно относиться к этому, потому что я король этой страны и, как ни крути, а я отвечаю за неё.

– И всё же, что-то тебя тревожит помимо этого, – заметила я.

Кибелл сердито тряхнул головой, и его кудри тяжело всколыхнулись на плечах.

– Меня тревожит моя жена. Она слишком воинственна и слишком безрассудна. Что заставило её оставаться в этом грубом костюме, когда я вернулся? Мне ли не знать, как она любит прихорашиваться, особенно чтоб произвести на меня впечатление! Опять какой-нибудь безумный обет, который она принесла по какой-то безумной причине. И куда она делась? Утром я её видел, но потом она исчезла, и вместе с ней пропала леди Кента. Девочка была любимицей нашего с Энгасом учителя лорда Узмана. Он отлично владел всеми видами воинского искусства.

– Это его так и не смог одолеть Энгас? – уточнила я.

– Он сказал тебе? Да, его. Смог бы, если б не был онцем. Он так же ловок и стремителен, как Узман, но тот был высок и могуч. А мой Энгас изящен, как девица на выданье, и другим не будет. Сыновья старика были такими же богатырями, как отец, а вот сноровки им не хватало. К сожалению, все погибли в войне с баларами, и старик прикипел душой к Кенте, последней и единственной уцелевшей из его детей. Он воспитывал её на свой манер, спуску не давал, гонял как мальчишку, да и девушка она сильная, хороший воин. И я долго не мог понять, что же её так сблизило с Шилой, пока не узнал, что они вместе занимаются старой магией, – он передёрнул плечами. – Шиле что-нибудь запрещать бесполезно. Знает, что Храм этого не одобряет, потому что старая алкорская магия сильна, опасна и плохо контролируема, и всё равно… Ведьма, как и Сулан… – проворчал он.

– А кто эта Сулан?

Кибелл покосился на меня.

– Думаешь, я тебя так просто развлекаю? Нет, я надеюсь, что Шила сказала тебе что-то, что могло бы подсказать, что она втемяшила в свою лохматую головушку.

– Она сказала, что такой обет был дан, но больше ничего, – сообщила я. Он покачал головой, а я снова спросила:

– Кто такая Сулан?

– Не такая, – буркнул Кибелл. – Это мужчина. Второй сын короля Элаеса, тёмная ветвь рода, колдун, сохранивший то, что Орден на протяжении веков пытался уничтожить. Древнюю магию и знания Алкора, которые слишком близко могут подвести к краю Тьмы.

– Что это за история с королем Элаесом? – заинтересовалась я. – Кирс кое-что рассказал мне, но про это категорически отказался говорить.

Кибелл подозрительно покосился на меня.

– А что он тебе рассказал?

– Ну, сперва он огорошил Эдриола сообщением, что тот является родственником Сыновьям Аматесу, а потом поведал мне, что весь Дикт является результатом широкомасштабного генетического эксперимента пришельцев, а Хэрлан – это точная копия короля Элаеса. Это правда?

Кибелл расхохотался.

– Вот бы сказать это Эдриолу! Он так гордится своей королевской кровью! И так, видать, бедняга пережил худшие минуты в своей жизни! И ведь как не хотел верить, хоть доказательство у него было перед глазами!

– Ты про уши Кирса? Но ведь это твоё наследство.

Кибелл усмехнулся.

– Верно. Признаюсь по секрету, я ими горжусь, а про то, что у Кирса есть этот королевский признак, я узнал лишь, когда сам увидел. Малыш так их стыдился, пока не узнал в чём дело! Глупышке Шиле достаточно было только сказать мне об этом, как у меня пропали бы все сомнения в своём отцовстве, – он задумался. – Вот только говорить об этом Эдриолу нельзя, как и никому другому.

– Потому что Элаес не был королем по рождению? Он был самозванцем?

– Самым великим самозванцем в истории планеты, – Кибелл усмехнулся. – Я очень люблю думать о нём и очень люблю смотреть на Хэрлана, – он взглянул на меня. – Я расскажу тебе об этом. Все посвященные знают эту историю, почему не знать и тебе? Только не пересказывай её никому другому.

– Обещаю! – с готовностью кивнула я.

Кибелл удобнее устроился в седле.

– Это была единственная авантюра Сыновей Аматесу, направленная на завоевание власти на планете, – произнёс он. – В чём-то Эдриол был прав, они были захватчиками и захватили власть на Диктионе. Но к их чести я скажу, что это был совершенно бескровный, незаметный и гуманный захват. Они – слишком древняя и слишком мудрая раса, чтоб действовать так грубо и глупо, как эти ормийцы. Если подавляешь кого-то силой оружия, то всегда приходится опасаться сопротивления, и ормийцы должны знать это на опыте собственных взаимоотношений с Алкором. Бесконечная война, которая всё-таки кончилась поражением захватчиков. Ведь самые дремучие люди в своём стремлении к свободе и в своей жажде знаний могут вершить чудеса, учиться воевать и побеждать врага. Это мировая аксиома и всё же ошибка повторяется вновь и вновь…

– И Сыновья Аматесу не стали её повторять, – кивнула я.

– Естественно. Они привезли с собой матрицы плоти и духа тысяч величайших воинов своего мира, они могли создать непобедимую армию и сломить вконец одичавших алкорцев, живущих здесь. Но они прилетели не за этим. Их вера всегда стояла не на разрушении, а на созидании. Они всегда ценили мир и покой, дающие любому обществу возможность полноценного развития. И потому они предпочли медленную ассимиляцию. Можешь поверить, это было очень нелегко. Они были чужаками, они выглядели иначе. Рядом с местными бледными и светловолосыми варварами они были слишком смуглыми, тёмными и утончёнными. Их боялись и уничтожали. А уничтожая, убеждались, что они ещё меньше люди, чем видно на первый взгляд.

– Хвосты и уши?

– Конечно. Эти местные разбойники срывали с убитых их добротную одежду и видели… Сама понимаешь что. Но пришельцы были терпеливы. Очень терпеливы. И к ним постепенно привыкли. Их боялись, гнали, но всё же позволяли им жить рядом. Сыновья Аматесу уже тогда жили общинами, напоминающими теперешние обители. Они находили друзей среди людей, ведь всегда есть добрые и вполне разумные люди, которые не смотрят на то, как выглядит их ближний, а видят саму его сущность. Они лечили людей, помогали им в делах и понемногу учили их некоторым премудростям жизни, как хозяйственным, так и нравственным. Их начали считать волхвами, что было недалеко от истины. Постепенно к ним настолько притерпелись, что стали разрешать браки, и кровь Аматесу влилась в кровь Алкора, придавая ей новые и совсем не плохие свойства. К счастью, хвосты и уши по наследству не передавались, зато крепкое здоровье закреплялось вместе со смуглой кожей и чёрным цветом волос. Ассимиляция шла очень медленно, но несколько тысячелетий сделали своё дело. К началу войны с баларами примерно в половине жителей Дикта уже текла кровь Аматесу. Тем не менее, чистокровным Сынам Аматесу всё ещё приходилось жить обособленно и в глуши.

Какое-то время Кибелл молчал, задумчиво глядя на луку седла. Наблюдая за ним, я начала понимать, что Сыновья Аматесу для него куда ближе, чем алкорские колонисты, жившие здесь уже тысячи лет. Себя он считал более потомком пришельцев, чем аборигенов Диктионы.

– Война началась внезапно, и принесла сокрушительное поражение и разорение в обеих странах. Этому способствовало и то, что между ними шли непрерывные войны, – Кибелл говорил об этом как-то отстранённо, как будто речь шла о чужих неведомых странах. Ведь тогда это ещё было не его королевство. – Чтоб тебе было понятнее, я хочу рассказать о тех, кто прилетел сюда с Алкора. Это были, прежде всего, два младших сына некого графа Борела и безземельный барон Довер. Тогда среди алкорской знати бытовал такой обычай: они отправлялись на пустые подходящие планеты, обустраивали их, населяли своими вассалами и получали те самые владения, которых им не хватало на перенаселенном Алкоре. Древние Тираны поддерживали такую бескровную колонизацию, потому что были богаты, щедры, добры и честолюбивы. Они помогали молодым дворянам снаряжать экспедиции в обмен на признание, что их будущие миры будут добровольными колониями Алкора. С них даже не требовали дани. Это уже потом, как я узнал, Алкор обнищал и вместо благоустройства пустых миров занялся грабежом населённых. Так вот, эти трое прилетели, с помощью своих слуг и других переселенцев, желающих иметь свой плодородный кусок земли, обжили два наиболее подходящих континента. Самый большой – Дикт достался братьям из клана Борела, а Она – Доверу. Они провозгласили себя королями и жили вполне мирно. Но затем их потомки поссорились. Дети младшего Борела решили, что хотят быть самостоятельными королями на своей земле. А дети того, что постарше, не хотели делить удобный и богатый Дикт, и решили захватить для кузенов Ону, и началась война. Обычные дикарские набеги, которые способствовали деградации всей колонии. Вливание крови, опыта и морали Сыновей Аматесу ни к чему не привело, и на момент нападения баларов они были просто не способны что-то противопоставить им.