Текст книги "Наши нравы"

Автор книги: Константин Станюкович

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

XIII
СЧАСТЛИВАЯ МИНУТА

Прошло три дня, три убийственных дня, с тех пор как Трамбецкий получил от своего молодого приятеля успокоительную записку, в которой тот обнадеживал его скорым свиданием с сыном. Прошел четвертый день, а Никольский не возвращался и не подавал о себе никаких вестей.

«Что это значит? Куда пропал Никольский?»

Обнадеженный было обещаниями молодого человека, Трамбецкий стал волноваться сильнее прежнего. Ожидание становилось пыткой. Нервы напряглись до последней степени от тревоги, муки и бессонных ночей. По ночам ему все слышались звонки, он вскакивал с дивана, бежал к дверям, пугая прислугу, и возвращался грустный, убеждаясь, что его преследуют галлюцинации. Заснуть он не мог и метался по комнате в бессильной злобе как зверь в клетке.

Наступал день и приносил надежду.

С бьющимся сердцем чутко прислушивался он к звонку, заглядывал в окно, выбегал на улицу, ожидая встретить Никольского, и каждый раз напрасно. Никольский не являлся. Несчастный человек приходил в отчаяние и, уткнувшись в подушку, плакал как беспомощный ребенок.

Мрачные мысли терзали измученное сердце отца.

«Верно, она уехала за границу, замела след, и он не увидит больше Колю. Напрасно он поверил Никольскому, что она здесь, и потерял дорогое время в адской пытке ожидания. Чего еще ждать?»

Трамбецкий опять бросился на поиски.

Он был у градоначальника, подал прошение и сказал горячую речь. Его выслушали, сказали, что будут наведены справки, и он ушел из приемной без всякой надежды. Он справлялся в адресном столе, заходил к родным жены, съездил в Павловск и Ораниенбаум и поздно ночью возвращался на Петербургскую сторону, усталый, разбитый, с отчаянием в сердце.

Везде неудача.

Градоначальник как-то подозрительно оглядывал его костюм и пожал плечами, узнавши, что проситель статский советник, а родные его жены с улыбкой любопытства разглядывали этого нелюдима и ничего не знали о жене. Кто-то сказал: «Не в Павловске ли она? Она собиралась на лето в Павловск». Другой сказал: «Нет, кажется в Ораниенбаум?» – и Трамбецкий был и в Павловске и в Ораниенбауме. Напрасно там он спрашивал о жене статского советника Валентине Николаевне Трамбецкой.

– Такой не слыхали. Такая не живет.

Решительно рванул он звонок у дверей квартиры Никольского.

– Приехал?

– Нет!

– Нет? Господи, что же делать! – прошептал она.

«Попадись теперь она, попадись только она на глаза к нему!»

Он простирал руки и, шагая по комнате, произносил слова угрозы и мщения.

Кухарка тихо приотворила двери и, при виде этого бледного, с искаженными злобой и отчаянием чертами, черноволосого человека с блестящими глазами из темных ям, разговаривающего в пустой комнате, в испуге перекрестилась, постояла у дверей и пошла будить квартирную хозяйку.

Вдвоем не так страшно. Обе стали у дверей и слушали, что говорит этот странный человек.

– О, подлая тварь! Где ты, где? Отдай мне сына, отдай ты моего Колю, а не то…

Он повторял эту фразу то с угрозой, то с нежным молением, то робко, словно выпрашивал подаяния. Наконец он бросился на диван.

Все смолкло. Только глухие рыдания, сперва тихие, потом все громче и громче, доносились до ушей испуганных женщин.

– Как бы чего не было! – шепнула хозяйка. – Надо завтра дать знать в участок.

– Долго ли до греха! – отвечала кухарка.

Опять бессонная длинная ночь. Опять звонки в ушах, и под утро тяжелый короткий сон.

Заливая блеском ярких лучей, ворвалось солнце в маленькую комнату и разбудило Трамбецкого. Он вскочил с дивана и бросился как сумасшедший на улицу.

Куда теперь идти? Где искать?

Он пошел на Тучков мост. Было еще рано. Прохладное утро освежило немного воспаленную голову. От реки несло приятной свежестью. Он остановился и задумчиво стал смотреть на воду, а в голове мелькали мрачные отрывки прожитой жизни. Сзади сплошная неудача, разбитая жизнь, а впереди?

Он засмотрелся на реку. Ровное движение блещущих на солнце струй тянуло его к себе. Один миг, – и все кончено. Не пора ли? К чему жить? Но образ, милый образ ребенка мелькнул в глади тихо плещущих струй, нежно взглянул на него и, казалось, протягивал к нему ручки, моля прийти на помощь.

Трамбецкий рванулся назад и зашагал быстрыми шагами, не сознавая, куда и зачем он спешит, и не замечая подозрительных взглядов, бросаемых на него прохожими. Он торопливо шел по Васильевскому острову и не заметил, как очутился в одной из дальних линий. Машинально поднял он голову, и в глаза ему бросилась вывеска: «Касса ссуд».

Он вдруг повернул во двор, поднялся по скверной, грязной лестнице, следя за нарисованным на стене пальцем, указывающим дорогу, и вошел в отворенные двери. В небольшой комнате, душной и затхлой, из-за груды разного хлама, наваленного во всех углах, выглянула пара черных глаз и, наконец, обрисовалось типическое лицо старого еврея.

– Продаете револьвер? – спросил Трамбецкий глухим, отрывистым голосом.

– Револьвер? – переспросил еврей, меряя проницательным взглядом Трамбецкого. – А зачем вам револьвер?

«В самом деле, зачем револьвер? Как зачем? Она, быть может, под дулом пистолета будет сговорчивее. Она – трусливая тварь, и довольно показать ей незаряженный пистолет».

– А зачем вам револьвер? – снова повторил еврей.

– Нужно. Хочу учиться стрелять!

На тонких губах еврея уже дрожал отказ, но натура торгаша пересилила страх, внушенный мирному ростовщику неожиданным появлением Трамбецкого.

– Учиться стрелять, а вы разве не умеете?

– Не умею.

– Револьверы есть, превосходные револьверы. Вот один превосходный. Один офицер заложил, да так и оставил. Очень хорошо можно учиться!

Еврей вытащил из какого-то угла маленький карманный револьвер и вертел его в руках перед носом Трамбецкого.

– Что стоит?

– Восемь рублей.

Трамбецкий бросил деньги, сунул револьвер, не глядя, в карман и быстро спустился с лестницы, возбудив любопытство еврея, который из окна следил, как Трамбецкий шел по двору.

Трамбецкий пошел далее, очутился в Пятнадцатой линии. Раздумывая, у кого бы спросить о жене, он вдруг вспомнил, что где-то тут живет полковник Гуляев, которого часто посещала Валентина. Он вспомнил, что дядя помогал Валентине, и радостная мысль озарила его голову.

Трамбецкий не знал, в каком доме живет полковник, знал только, что где-то в Пятнадцатой линии. Впрочем, это затруднение небольшое. Вероятно, такого богатого человека, как полковник, все знают.

В ближайшей же мелочной лавочке Трамбецкому указали на большой серый дом напротив и объяснили, что «полковник квартирует в четвертом этаже, по парадной лестнице».

С надеждой, робко закрадывавшейся в сердце, поднимался Трамбецкий по широкой лестнице в четвертый этаж.

Он рассчитывал, что полковник не откажет в его просьбе. Он будет просить его, умолять, расскажет, как дорог ему сын. Наконец, он станет требовать.

«Нет, это нехорошо. Надо схитрить. Надо как-нибудь иначе. Я просто спрошу, не была ли вчера у полковника Валентина, скажу ему, что она со вчерашнего вечера не возвращалась».

Тихо дернул Трамбецкий звонок. Прошло несколько секунд, – ему не отворяли. Он дернул сильней. В квартире послышались торопливые шаги. В нетерпении схватился он за ручку, и, к удивлению его, дверь тихо отворилась. В прихожей никого не было.

Он громко кашлянул. Опять показалось ему, что кто-то прошел торопливо в дальних комнатах, но никто не явился.

Тогда Трамбецкий снял в темной передней пальто и прошел в гостиную. Там тоже ни души. Из полуотворенной двери виднелся кабинет.

«Верно, полковник там!» – подумал Трамбецкийи прошел в маленький кабинет полковника. Кабинет был пуст. Трамбецкий опять кашлянул, – никакого отклика. Кругом мертвая тишина. Ему вдруг сделалось страшно. Он вспомнил о богатстве полковника, и мысль, что его могут застать одного в пустой квартире, наполнила ужасом его сердце. Он хотел тотчас же бежать с квартиры, сказать дворнику, что квартира отперта, но взгляд его случайно остановился на маленьком конверте, брошенном на столе. Он протянул руку – видит знакомый почерк. Письмо помечено вчерашним числом. Не думая ни о чем, он стал читать письмо и когда дочитал, то радостно вскрикнул: «Наконец-то!»

Трамбецкий положил письмо обратно и поспешно вышел из квартиры.

«Верно, прислуга ушла в лавочку, а шаги мне почудились. В эти дни мне все чудится!»

Он надел пальто, припер двери, отыскал дворника и сказал, что квартира полковника отперта и там никого нет. Дворник бросился на парадную лестницу, а Трамбецкий, встретив извозчика, приказал как можно скорее ехать на Финляндскую железную дорогу.

Радость, что наконец он нашел сына, охватила все его существо.

– Кто знает дачу Леонтьева? – крикнул он извозчикам, стоявшим около Выборгского вокзала.

Оказалось, что все фурманы[19]19
  Извозчики (нем. Fuhrmann).


[Закрыть] знают эту дачу. Там живет богатая русская барыня из Петербурга, объяснили ему кое-как по-русски.

Он выбрал извозчика получше и просил ехать скорей. За ценой он не постоит. Быстро покатили дрожки по берегу Финского залива. Трамбецкий рассеянно глядел на чудные виды, открывавшиеся перед ним, то и дело спрашивал, скоро ли дача. Фурман в ответ слегка стегал пару рыжих бойких лошадок и показывал кнутом вперед, но впереди, кроме густого леса, ничего не было видно. Наконец, через час езды, с пригорка открылась красивая дача, приютившаяся на самом берегу залива в сосновой роще.

– Это она? – в волнении спросил Трамбецкий.

Чухонец молча кивнул головой.

– Скорей, ради бога скорей! – умолял Трамбецкий в неописанном волнении.

Валентина, конечно, и не ожидала, какого нежданного гостя посылает ей судьба. Благодаря Евгению Николаевичу Никольскому, изредка навещавшему ее в прелестном уголке в те дни, когда Валентина не ожидала Леонтьева, она совсем успокоилась, и мысль о муже мало-помалу перестала ее пугать, тем более что Евгений Николаевич уверял ее, что за мужем следят и, в случае чего, ему же будет худо. Еще на прошлой неделе был Никольский и снова настойчиво требовал исполнения ее обещаний. Кажется, она ли не свято исполнила свои условия, но он все-таки полушутя-полусерьезно находил, что с ее стороны договор не выполнен, а она, что могла она отвечать, «кроткая малютка», на требования красивого молодого человека, который к тому же так же легко мог бросить ее снова в объятия мужа, как легко избавил ее от них. Он постоянно напоминал ей об этом и понемногу забирал ее в руки.

Валентина чувствовала себя первое время счастливой, порхала веселой птичкой по роскошным комнатам. Это все ей принадлежит. Прелестная дача, экипаж, блестящие наряды и, главное – маленькая шкатулка с брильянтами и банковым билетом на пятьдесят тысяч. А то ли еще будет? Леонтьев влюблялся с каждым днем сильнее и сильнее в свою «маленькую пташку» и, приезжая по вечерам, не знает, чем бы утешить свою любовницу… Но золотая клетка имела свои неудобства. Что толку в нарядах, когда их никто не видит, не восхищается и не завидует. Валентина искала блеска, общества, а вместо того веселую бабочку посадили в клетку, где негде расправить крылышек.

Сперва ее занимали грубые ласки безумного мужика, ей была в диковину эта дикая страсть, но скоро вспышки бешеной ревности нависли темными, грозными тучами над будущей жизнью «кроткой малютки».

Он хотел ее для себя, для одного себя, и намекал ей об этом, сжимая нежное создание в своих объятиях.

А она? Могла ли она сносить эти грубые ласки и проводить дни одна-одинешенька?

Не надо поддаваться ему. Недаром Евгений Николаевич учил ее, как вести себя с этим мужиком… Она и сама знает, и когда Леонтьев однажды рассердился, узнав, что у Валентины был Никольский, то она надула губки и заперлась в своей спальне.

И что же? Мужик умолял о прощении и, когда его простили, валялся в ногах и спрашивал, любит ли его она.

Другой раз он застал Шурку. Тогда мужик совсем вышел из себя, и когда молодой офицер поспешил уехать, он сказал Валентине:

– А не хочу, чтобы этот офицер ездил сюда. Слышишь?

– А если я хочу?

Словно лезвие стали сверкнули глаза мужика. Он тихо подошел к Валентине и взял ее за руку, так что маленькая ручка хрустнула. Что-то дикое было в лице мужика.

– Валентина! Не шути с огнем! – проговорил он как-то глухо. – Ой, не шути.

Она не забыла этой сцены, и хотя тот же Леонтьев за свою вспышку отдарил ей брошкой в пять тысяч рублей и позволил принимать ей кого она хочет, только любила бы она его, тем не менее мужик начинал ее пугать.

То ли дело Шурка. Он ничего не требовал и ничего не обещал. Свежий, румяный, веселый, он как-то умел удобно любить, и отдаваться ему было так легко и приятно. Одно только жаль, что не было у Шурки средств, и он не только ничем не дарил Валентину, но даже однажды попросил у нее тысячу рублей взаймы так мило и просто, что Валентина предложила две.

Но что более всего беспокоило бедную женщину – это сын. Гадкий мальчишка до сих пор не мог успокоиться и все звал отца. Раз даже он выбежал из дому, и его поймали в лесу, за несколько верст от дома. Мать наказала его, и он как будто смирился, но с тех пор почти не говорит с матерью и пристально смотрит по целым дням на дорогу. Приходится обманывать его и говорить, что отец скоро приедет. Положительно, этот мальчик делается обузой.

Валентина сидела на террасе. Маленькой женщине было скучно. Она дочитала последнюю страницу романа и поглядывала на дорогу, поджидая Никольского. Вчера он сообщил ей, что приедет на днях поговорить по очень важному делу. Она улыбнулась, прочитывая записку, в которой слова «по очень важному делу» были подчеркнуты, и подумала про себя, что было бы лучше, если бы вместо Никольского приехал Шурка. Он давно не был. Что бы это значило?..

Радостный вопль, раздавшийся сверху, заставил ее встрепенуться. Вслед за тем она увидела Колю. Он стремглав пробежал мимо террасы.

Она вышла в сад и замерла от ужаса.

В нескольких шагах от нее стоял Трамбецкий и молча прижимал к своей груди мальчика. Оба ни слова не говорили, и только по лицам обоих текли обильные слезы.

XIV
КОРОТКОЕ СЧАСТЬЕ

Трамбецкий вздрогнул.

Среди дорогих роскошных растений, в нескольких шагах от него, стояла «прелестная малютка» в шикарном, соблазнительном костюме.

Бледная, беспомощная, испуганно глядела она прямо в лицо мужа. В тупом взгляде маленького красивого создания был страх животного, покорно ожидающего наказания.

При виде женщины, заставившей его столько страдать, дикой ненавистью сверкнули глаза Трамбецкого. В голову что-то стукнуло, в глазах помутнело. Наконец-то он лицом к лицу с врагом.

Он забыл, что перед ним распростертый враг-женщина, и рванулся к ней.

Валентина слабо вскрикнула, зажмурила глаза и закрыла лицо руками. Тупой страх охватил все ее существо.

– Папа, папочка! Что ты делаешь? – раздирающим голоском крикнул мальчик, хватаясь ручонками за руку отца.

Этот скорбный крик ребенка сразу отрезвил Трамбецкого. Он остановился. «В самом деле, что он делает?» Ему вдруг сделалось стыдно. Он взглянул на жену. Она все еще стояла, закрывши лицо руками и как-то покорно опустив голову.

Невыразимая тоска охватила все его существо. Смущенный, глядел он на жену и жалость мало-помалу охватывала его теплым, всепрощающим чувством.

– Валентина! – прошептал он тихим, ласковым голосом.

Она отвела руку и взглянула на него со страхом. Но страх быстро прошел, когда она увидала грустный, тихий взгляд, полный прощения и любви. Мальчик понял, что будет объяснение. Он отошел от отца и, грустный, пошел в сад.

– Валентина! Я не стану упрекать вас… Я ни слова не скажу о последнем вашем поступке… Когда-нибудь…

Он не мог продолжать: рыдания стояли в горле.

По мере того, как муж делался кротким, Валентина оправлялась. Теперь она без страха глядела на мужа и была готова к объяснению, собираясь еще попробовать силу своей красоты над своим мужем. Она вся как-то выпрямилась, поправила свои волосы и, казалось, готова была померяться с этим ненавистным человеком.

– Нас рассудит бог!.. – продолжал Трамбецкий. – Я никогда более не обеспокою вас своим присутствием, даю вам честное слово, и если я теперь приехал сюда, то ради сына. Я не могу оставить у вас нашего сына.

Валентина собиралась с мыслями. Неужели так и согласиться на его требование? Так и сделать, как он хочет?..

– Но ведь я мать… Я тоже люблю своего ребенка!.. – кротко проговорила она.

– Валентина… ему здесь нельзя быть…

– Отчего?

– Вы еще спрашиваете?

– Положим, я виновата перед вами, – я не стану оправдываться, – но разве не жестоко отнимать ребенка?.. Ведь я… мать!

Трамбецкий горько усмехнулся.

– Вы можете видеть его, если захотите… Я не скрою от вас местожительства.

Валентина помолчала. Потом приблизилась к мужу и тихим, молящим голосом, заглядывая в глаза, произнесла:

– Ведь и ты можешь видеть его у меня… Оставь его, прошу тебя… Ради прежней любви.

Трамбецкий махнул головой.

Валентина увидала, что все уловки ее напрасны, и заговорила другим тоном.

– Послушайте… Ведь я могу его не отдать… По закону ребенок мне принадлежит…

– Валентина, прошу вас… бросьте этот тон.

– Какой тон? Я мать, я не могу вам отдать ребенка… Вы разве такой отец, как другие?.. Разве у вас есть средства?.. Разве вы можете дать воспитание своему сыну?.. У вас ничего нет… вы ведете бог знает какую жизнь… пьете!..

– Валентина! – глухо проговорил Трамбецкий.

Но Валентина не обратила на слова мужа внимания. Ей вдруг представилось, что во всем виноват муж и что она – невинная жертва, много выстрадавшая из-за него. И он, этот тиран, смеет еще требовать ребенка. Она не отдаст его, назло ему не отдаст! Надо наказать этого человека за все горе, которое причинил он ей, несчастной женщине.

И она быстро заговорила:

– Не перебивайте меня, дайте мне высказаться; давно пора сказать мне, чем я вам обязана…

– Говорите.

– Разве с вами я жила? Разве вы сделали когда-нибудь малейшую попытку, чтобы внушить привязанность? С самого начала замужества вы оскорбляли меня подозрениями, во всяком знакомом вы видели любовника… Сцены ревности, которыми вы награждали меня, разве это было счастие?.. Потом… потом, что вы сделали для меня?.. Вы видели, что я люблю жить прилично, люблю бывать в обществе, – разве вы заботились о средствах? Вы, по вашей глупости, полагали, что я буду жить взаперти и любоваться, как вы, пьяный, делаете мне сцены, да?

Валентина, по мере того как говорила, раздражалась все более и более и смеялась злым смехом.

– Вы пили из-за меня… не правда ли? Из-за того, что я любила других… Но разве вы не видали, что вас, вас я не любила и не могла любить?..

Трамбецкий слушал, опустив голову. Но при последних словах он вскинул на жену глаза и проговорил:

– Я не стану спорить с вами – не стоит! Но об одном попрошу вас. Скажите только правду, слышите ли, правду, во имя самого святого, что для вас существует. Любили ли вы меня вначале, когда выходили замуж? Любили ли вы меня когда-нибудь?

Чувство злобной радости охватило сердце маленькой женщины. Доконает же она его теперь совсем!

Она взглянула на мужа с насмешкой в глазах и отчетливо проговорила:

– А вы думали, что любила?..

– Думал! – тихо обронил Трамбецкий.

– Так напрасно думали… Я вас никогда не любила. Я вас, слышите ли, вас, считаю виновником моих страданий, но теперь, слава богу, довольно их. Я свободна.

Трамбецкий как-то печально качал головой, взглядывая на жену. О господи, как прелестно это испорченное создание! «И я любил ее… и теперь люблю!» – со стыдом признался себе Трамбецкий.

– Вы вынудили меня обманывать вас и хлопотать об отдельном виде, и если теперь вы недовольны, пеняйте на себя…

– Довольно, довольно… прошу вас…

– Нет, не довольно… Вы теперь желаете взять от меня сына…

– Я возьму его.

– А если я не отдам?

– Валентина… Довольно, говорю тебе… Коля! – крикнул он. – Пойдем.

– Остановитесь. Мне стоит крикнуть людей, и… – Но Валентина уже раскаялась, что зашла далеко.

Трамбецкий побледнел, схватил ее за руку и проговорил:

– Так ты вот как… У тебя ни стыда ни совести… Ну, так смей пикнуть!.. Пойдем в твое логовище, развратница!

Он повел ее в комнаты, достал чернильницу и бумагу и, усаживая ее, прошептал:

– Пиши!

Она было схватилась за звонок.

– О подлая!.. Смей только! – сказал он таким голосом, что Валентина вздрогнула. – Пиши!

И он продиктовал ей записку, в которой мать отказывалась от прав своих на сына.

– Теперь проститесь с сыном!

Валентина безмолвно поднялась, но идти не могла.

В изнеможении опустилась она на кушетку и зарыдала. Рыдания перешли в истерику. Бедняжке сделалось дурно, и она раскинулась перед мужем в самой соблазнительной позе.

Трамбецкий отвел глаза.

Валентина тихо позвала его.

– Александр! – прошептала она. – Я готова на все, но не бери только ребенка… Умоляю тебя!..

И она вдруг обвила своими руками шею мужа и страстным шепотом проговорила:

– Ради твоей любви, не отнимай ребенка!

Трамбецкий тихо оттолкнул жену и заметил, какой злой взгляд бросила она на него.

Все было кончено. Его нельзя было уговорить.

Когда Коля, грустный и смущенный, пришел в кабинет, Валентина припала, крепко прижимаясь, к сыну, и просила не забывать ее. Ребенок заплакал.

Трамбецкий отвернулся.

«Все ж она мать!» – пронеслось у него в голове.

Через несколько минут Трамбецкий с сыном ехал в Петербург. Отец все схватывал мальчика за руку, словно бы желая удостовериться, что он тут, подле него. Теперь никто их более не разлучит, и остаток дней он проживет по крайней мере не одиноким.

А Валентина по отъезде мужа тотчас же послала нарочного в Выборг с телеграммами Леонтьеву и Никольскому.

О, она отомстит этому человеку и, назло ему, отнимет ребенка во что бы то ни стало.

Трамбецкий еще вспомнит, горько вспомнит, как трудно бороться с женщиной, когда она ненавидит!

Поздно вечером Трамбецкий приехал в Петербург и бережно донес на руках заснувшего мальчика на квартиру Никольского. Петр Николаевич был дома и обрадовался, встречая Трамбецкого.

– Сами добыли сына? Рассказывайте, как?..

– А я вас ждал, ждал!.. – упрекнул Трамбецкий.

– И напрасно не дождались! Завтра сын ваш был бы у вас, – верьте мне. А опоздал я не по своей вине; за вашим же делом хлопотал… Брата моего не было в Петербурге. Ну, все обошлось благополучно?

– После, после расскажу, а теперь давайте-ка устраивать постель Коле, – отвечал тихо Трамбецкий, боясь разбудить мальчика.

Заснувшего ребенка положили на диван, осторожно раздели его и продолжали разговор вполголоса.

Трамбецкий рассказал свои тревоги за эти дни, рассказал, как случайно он добыл адрес жены и как взял сына.

– Теперь за работу! – восторженно проговорил он. – Теперь вот для кого жить!..

Он вдруг схватился за грудь и прибавил:

– Буду ли только жить?..

Он приложил платок к губам и, когда отнял его, платок был весь в крови.

Трамбецкий как-то печально улыбнулся и уныло покачал головой.

Когда Никольский стал утешать его, Трамбецкий перебил его словами:

– Мне бы только шесть лет… только шесть лет, пока мальчик подрастет и будет на дороге… Я буду лечиться… Ведь правда, шесть лет немного?..

Он не докончил речи и, усталый, опустился на стул, беспомощно свесив голову на грудь.

– Говорю и сам не верю своим словам, – начал он грустно. – Ну, где мне прожить шесть лет. Что будет с мальчиком?.. Неужели он опять будет у нее!.. Послушайте, Петр Николаевич, ведь это ужасно!..

Грустные мысли закрадывались в голову больного человека. Он подошел к сыну, поцеловал его и обронил слезу на раскрасневшуюся щечку мальчика.

Долго еще он просидел над ребенком и наконец заснул крепким сном около сына.

После нескольких бессонных ночей Трамбецкий проспал долго. Под утро ему послышались незнакомые голоса, произносившие его фамилию, и он не мог разобрать хорошенько, во сне ли это ему слышится, или наяву. Кто-то толкнул его в плечо, и он проснулся.

Открывши глаза, он увидал наклонившееся над ним бледное, серьезное лицо Петра Николаевича и Колю, испуганно взглядывавшего на него своими большими глазами.

Чего это они так смотрят?

Он приподнялся и увидал в комнате посторонних лиц: незнакомого господина, городового и дворника.

– Одевайтесь! – проговорил Никольский.

– Зачем эти господа здесь? – спросил Трамбецкий.

Ему ничего не отвечали. Все это показалось ему очень странным. «Уж не за Колей ли?» – вдруг промелькнула мысль у Трамбецкого. Он быстро оделся и схватил мальчика на руки, словно бы желая не расставаться с ним. Мальчик прижался к его щеке. Трамбецкий чувствовал, как горячая щека согревала его холодное лицо.

– Судебный следователь по особо важным делам! – проговорил белокурый господин среднего роста, приближаясь к Трамбецкому.

Трамбецкий вопросительно глядел на судебного следователя.

– Я должен допросить вас по весьма важному делу.

– Меня?

– Вы входили вчера в квартиру отставного полковника Гуляева?

Трамбецкий похолодел.

– Входил…

– В квартире обнаружена кража бумаг на пятьдесят тысяч рублей серебром…

– Но при чем же я-то тут?..

– Вы извините, но я должен произвести обыск…

– Сделайте одолжение! – проговорил Трамбецкий, – но предупреждаю вас, господин следователь, что квартира эта не моя…

Стали делать обыск. Перешарили всю комнату. На лице судебного следователя появилось недоумевающее выражение, когда в комнате ничего не нашли. Стали обыскивать прихожую.

– Там, кроме пальто, ничего нет! – весело сказал Трамбецкий. – Вот мое пальто!

Он указал его. Помощник частного пристава засунул руку в карман пальто, и вдруг лицо пристава приняло серьезное выражение. Он взглянул на судебного следователя каким-то странным взглядом и вытащил оттуда поспешно сложенные несколько банковых билетов.

Все глаза устремились на Трамбецкого.

Он, казалось, ничего не понимал и бессмысленно глядел на банковые билеты.

– Это ваше пальто?

– Мое! – автоматически отвечал Трамбецкий.

– А деньги?

– У меня не было денег…

– Не потрудитесь ли вы объяснить, как попали к вам эти билеты?..

Трамбецкий стоял молча, опустив голову. Кругом его все закружилось… Что это значит?.. О господи, за что еще испытание?.. Он зашатался и, бледный, упал на руки Никольского.

Когда Трамбецкий пришел в себя, он горячо схватил сына и, целуя испуганные глазенки, нежно прошептал:

– Коля… родной мой… ведь ты не веришь… ты не веришь, чтобы твой отец был вор?.. Слушай: клянусь тебе, мое дитя, что я не знаю, как попали ко мне эти деньги… Какой подлец подложил их в пальто?..

В ответ мальчик прижался к отцу и, вздрагивая, шептал:

– Папа… Милый папа… Кто смеет подумать про тебя?..

Судебный следователь пристально взглянул на Трамбецкого и повторил:

– Не потрудитесь ли вы объяснить, как попали к вам эти деньги?

Трамбецкий рассказал, как он вошел в квартиру полковника, что побудило его к этому, и, разумеется, не мог объяснить, откуда у него деньги.

– А зачем у вас в кармане был револьвер?..

– Револьвер!.. – печально улыбнулся он. – Я не объясню вам зачем, могу только уверить вас, что не для убийства полковника.

Прошла тяжелая минута общего молчания.

– Во всяком случае, я должен арестовать вас, господин Трамбецкий.

– Делайте, что знаете… Петр Николаевич! – торжественно обратился Трамбецкий к Никольскому. – Нечего и объяснять вам, что в этом деле я так же невиновен, как и вы. Тут кроется какая-то дьявольская тайна… Верно, господин следователь ее раскроет, а пока берегите бедного моего Колю… Обещаете?..

Вместо ответа Никольский крепко пожал ему руку.

Составили протокол, и наступила тяжелая минута прощания с сыном. Коля неутешно рыдал и повис на шее у Трамбецкого. Трамбецкий сдерживал слезы. Он горячо обнимал Колю и только шептал:

– Милый мой… милый… Не забывай несчастного отца!

– Не унывайте, Александр Александрович! – проговорил молодой человек. – Недоразумение разъяснится… Мало ли бывает нелепых подозрений?.. Я всей душой приму участие в вашем деле.

Потом, обратившись к судебному следователю, он спросил:

– А на поруки можно взять господина Трамбецкого?..

– Мы посмотрим… Во всяком случае, нужен залог.

– Велик?..

– Да, не мал.

– Он будет представлен. Я достану его… Не унывайте, Александр Александрович! – еще разутешил Никольский, крепко пожимая руку бедному неудачнику. – А за Колю не бойтесь… Скоро мы навестим вас.

В тот же день Трамбецкий сидел в доме предварительного заключения по подозрению в покраже у отставного полковника Гуляева пятидесяти тысяч.