Текст книги "Наши нравы"
Автор книги: Константин Станюкович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 24 страниц)
XII
ОХОТА ЗА ЗВЕРЕМ
Немало хлопот, тревог и волнений выпало на долю Саввы Лукича за последнее время.
В погоне за красным зверем рыскал он из одного места в другое, ни на минуту не упуская следа, удвоивая энергию, когда, казалось, терял его.
Не меньше досталось волнений и Хрисашке.
Словно пес, из-под носа у которого неожиданно вырвали добычу, которую он уж готов был растерзать, оскалив зубы, с налитыми кровью глазами, потрясая головой и злобно ворча, ринулся снова и он.
Это была интересная травля двух матерых, жадных и опытных псов, и оба отдались ей со страстью и жадностью.
Савва все это время находился в каком-то угаре. Нервы его были напряжены, сердце билось тревожней, жилось полнее.
Надо было держать ухо востро. Чуть дашь маху, – и облюбованный зверь того и гляди будет растерзан Хрисашкой.
Это была любопытная охота.
И Савва и Хрисашка пустили в ход уменье, алчность и энергию. И у того и у другого были шансы. И у того и у другого было по несколько влиятельных лиц и влиятельных дам и дамочек, которые держали сторону каждого из охотников, как держат пари за двух рысистых, кровных скакунов.
Кто добежит первый и получит приз в виде концессии на дорогу в пятьсот слишком верст?
По целым дням пропадал Савва из дому, не зная где доведется обедать, где провести вечер, где застигнет ночь.
С раннего утра он выезжал из дому, доставал под громадные проценты деньги, чтобы сеять, ввиду обильной жатвы. Деньги шли точно сквозь сито, но Савва не жалел денег и швырял ими направо и налево с небрежностью азартного игрока и тонким расчетом опытного дельца.
Он ставил все на карту. Или полное разорение, или Савва – миллионер.
Ежедневно замыленный рысак останавливался у подъезда департамента. Савва поднимался наверх к Егору Фомичу, и между ними начиналось шептанье:
– Как дела?
– Дела отличные. Не беспокойтесь, Савва Лукич!
– Как не беспокоиться, милый человек. Сказывал мне сейчас один человек, что за подлеца Хрисашку хлопочет его светлость.
– Так-то так, но только…
– Денег, что ли, надо?.. так ты, любезный человек, скажи. Берите деньги, но только смотри, братец…
И Савва снова незаметно передавал пакеты.
– Не беспокойтесь, говорю вам, Савва Лукич, – скромно обыкновенно говорил Егор Фомич, – ваше дело верное. Мы третий раз Хрисашку путаем. Три запроса было из министерства, и три раза мы пускали загвоздки… Будьте спокойны.
– Ох вы, ребятехи… Смотри, не продайте вы Савву!
Егор Фомич обыкновенно хмурился.
– Ну, ну… Фомич!.. Ведь я шучу!.. Нешто с тобой и пошутить нельзя?.. Ты мне друг… верный друг, и котда мы дело кончим… Помни слово: Савва слово держит.
Пошептавшись с Егором Фомичом, Савва не забывал и прочую мелюзгу; он начинал шептаться с столоначальниками, помощниками и писарькамщ всем перепадало. Все весело встречали и провожали Савву. Между Саввой и департаментским людом установились какие-то особенные дружески-фамильярные отношения. Каждый, казалось, принимал к сердцу дело Леонтьева, радовался приятным известиям и печалился о дурных. Савва приходил в департамент точно к себе домой. Для него бросались другие дела, точно все состояли на службе у Саввы. Для департаментских страдальцев наступил какой-то непрерывный праздник. Только ленивый не протягивал руку. Всякий находил случай чем-нибудь да помочь: один передавал ранее бумагу из одного стола в стол соседа, другой приносил справку, третий снимал план, четвертый просто брал потому, что странно было не взять с человека, который получает концессию, – словам, все считали своей обязанностью при встрече с Саввой намекнуть о своем горячем участии.
– Жрите! – весело говорил на это Савва и щедрою рукой раздавал милости.
Но эти подачки были каплей в море сравнительно с настоящими расходами, и Савва только крякал, занимая, где можно, под громадные проценты деньги, для того чтоб смазка была настоящая.
Потолкавшись в коридорах, повидавшись с начальством, показавшись на глаза его превосходительству, с камердинером которого Савва давно свел дружбу, Савва весело уходил из департамента, успокоенный, что подлецу Хрисашке запушена такая загвоздка, которая станет сопернику поперек горла, и, случалось, сталкивался лицом к лицу в том же департаменте с ненавистным Хрисашкой, который тоже о чем-то дружелюбно шептался с департаментскими чиновниками.
При таких случаях оба они вздрагивали, оба глядели друг на друга с скрытым подозрением. Каждый готов был перервать друг другу горло.
Но это не мешало, конечно, двум врагам подавать друг другу свои широкие лапы и обмениваться приветствиями.
– Савва Лукич! Давненько не видались. И вы сюда захаживаете?
– Как бог носит вас, Хрисанф Петрович? Слава тебе господи! Тоже в департаменте путаешься, ась?
– Я, Савва Лукич, насчет дельца…
– Безданно чтобы, беспошлинно, Хрисанф Петрович?
– Обещают, а вы, Савва Лукич?
– У меня плевое дело, Хрисанф Петрович! Путаюсь здесь за деньгами…
Они снова пожимали широкие лапы и расходились, словно два ученых зверя, понимающих, что нельзя вцепиться друг другу в горло при публике.
Каждый про себя говорил:
– Скотина, врет-то как!
С подозрением в сердце расходились они, стараясь угадать, чьи шансы стоят в данную минуту лучше.
Савва спускался с лестницы, обескураженный этой встречей.
– Злодеи! – говорил он, вспоминая чиновников. – Чай, и Хрисашку грабят!
Из департамента снова рысак носил Савву по городу. Надо, было ехать то к влиятельному сановнику, то к влиятельной даме, завернуть к «Каролине», – так прозвал Савва любовницу Егора Фомича, – чтобы чухонка зудила старого греховодника, побывать у дамочки его превосходительства; явиться к старой хамже, председательнице благотворительного общества, пожертвовать пять тысчонок и запустить словечко; мигнуть камердинеру; поговорить с директором канцелярии, заехать к князю Z, побеседовать с ним о покупке его имения. Князь Z человек очень нужный, но ни паев, ни промесс не берет, ни боже мой, а имение у него купить – это другое дело.
Хорошо Савва знал людей и недаром же утверждал, что редкого человека, по нынешним временам, нельзя купить со всей его амуницией.
– Всем деньги нужны, – весело смеялся он и везде хлопотал, со всеми говорил, как с кем требовалось.
У влиятельного господина Савва оставил только памятную записочку, красиво перебеленную и составленную благоприятелем. В записочке, очень краткой записочке, перечислялись выгоды дороги и выгоды предложенной цены.
Беседы долгой тут Савва не вел. Он только почтительнейше просил его высокопревосходительство обратить милостивое внимание на патриотическую дорогу и заявил, что высокий патриотизм его высокопревосходительства позволяет ему, недостойному мужику, надеяться, что дорога не попадет в жидовские руки.
– Разве жидовские? Я слышал, Сидоров конкурент ваш.
Савва как-то конфузливо опускает глаза и так деликатно молчит, что его высокопревосходительство вынужден спросить:
– Разве Сидоров подставное лицо?
– Как будто, ваше высокопревосходительство, такое дело. Фирма-то русская, а дело жидовское…
– А…
Савве довольно этого «а!», произнесенного ветхим высокопревосходителыным сановником, не любящим евреев, тем более Савве довольно, что Савва и к неподкупному ненавистнику евреев нашел лазейку, хотя и нашел не без труда.
Долго не знал он, как подойти к его высокопревосходительству. Собирал справки насчет добродетели его высокопревосходительства, но оказалось, что, вследствие глубокой старости, добродетель его неприступна, ни к какой даме его высокопревосходительство не питает особенной склонности, а сам отличается редкою честностью.
– Нет ли, по крайности, у него жены или детей? – допрашивал Савва знающих людей.
– Ни жены, ни детей, старик холостой.
– Быть может, сродственники?
– И сродственников нет…
Задумался Савва. Старик был очень нужен ловкому мужику, а никак нельзя к нему подойти. Вдобавок слышал Савва, что. старик очень упрямый и блюдет государственную экономию.
– Не может быть, чтобы у старика так-таки никого и не было… Верно, кто-нибудь да есть! – решил Савва и вытребовал другого языка.
Оказалось, что Саввины предположения оправдались. У старика был незаконный сын.
– Каков таков сын?
– Кутящий!
– Старик любит сынка-то?
– Очень даже любит!
Савва просветлел, познакомился с сыном, и дело сладилось. Вот почему Савва, как только его высокопревосходительство произнес «а!», поспешил откланяться, удостоившись на прощание получить два тонкие, худые и сморщенные пальца неподкупного старика.
Для визита к влиятельной даме Савва выискивал какой-нибудь предлог и выбирал время, когда дама бывала одна. С одной легче беседовать по душе, и Савва беседовал, зная хорошо, что влиятельная дама – дама, очень любящая деньги.
Оттуда ехал он к Каролине и с молодой, приглуповатой чухонкой обращался уже без всякой церемонии, поручив писарьку обрабатывать Готлиба.
Одним словом, Савве приходилось добираться до зверя сквозь тесный ряд самых разнообразных личностей, прямо или косвенно имеющих влияние.
Все, самые интимные, отношения всех пятнадцати членов совета, которые должны были через неделю решать участь Саввы, были превосходно известны Леонтьеву, и он эксплуатировал их с опытностью хорошего сердцеведа.
А деньги таяли, точно снег… Уже несколько сот тысяч прошло между рук, не считая промессов…
Приходилось еще торговать имение у одного неподкупного человека, князя Z.
Савва пронюхал, что князю Z очень нужны деньги, и он ищет случая продать имение. Савва переговорил с главноуправляющим об имении и попросил личного свидания с князем.
В роскошный барский дом известного петербургского аристократа, князя Z, поднимался теперь Савва, после того как уже успел загонять лошадь.
О посещении Саввы князь был предупрежден, и Савву приняли.
– Пожалуйте в кабинет! – сказал ему камердинер, провожая до дверей.
В кабинете за письменным столом сидел красивый плотный брюнет лет сорока или за сорок, с умным, выразительным лицом, не обличавшим, однако, характера.
При входе Саввы князь привстал из-за стола и, протягивая руку, проговорил:
– Очень рад познакомиться. Прошу садиться.
Савва быстрым взглядом оглядел князя и заметил, что князь был взволнован, хотя и старался скрыть это под маской холодной вежливости.
Он знал, что у князя разыгрывалась семейная драма.
В городе говорили, что князь был очень несчастлив в семейной жизни и собирался расходиться с молодой женой, состояние которой он растратил.
«Видно, имение-то до зарезу нужно продать. Как раз в центру попал!» – додумал Савва.
Савва низко поклонился.
– Простите, ваше сиятельство, что осмелился лично беспокоить вас… Очень хотелось переговорить насчет имения…
– Я слышал от управляющего. Хотите купить?..
– Мне очень было бы к руке, ваше сиятельство. В Курской губернии землица хорошая…
– Да, имение недурное, но подите – не покупают! – улыбнулся князь.
– Нынче, ваше сиятельство, как-то земли неохотно покупают и, по моему мнению, глупо делают…
– Глупо?.. Хозяйничать трудно…
– Это как кому…
– Разумеется…
– Имение мне очень нравится… Я эти места знаю… Какая будет ему цена?
– Разве вам управляющий не говорил?
– Признаться, я не спрашивал. Думал с вами об этом переговорить…
Савва как-то пристально взглянул на князя, и князь вдруг почему-то покраснел…
– Видите ли, Савва Лукич, я дешево это имение не продам, а вы, быть может…
– Помилуйте, ваше сиятельство, – перебил Савва Лукич – да ведь я не ребенок, слава богу, понимаю толк в имениях. У меня два имения есть и, ничего себе, кормят! – улыбнулся Савва. – Дорого я не дам, а сотню тысяч за ваше имение, смекаю я, обиды не будет ни вашему сиятельству, ни мне… Как вы изволите думать?..
Когда Савва самым добродушным тоном выговорил цифру, то на лице князя пробежала довольная улыбка, но вслед за тем князь снова покраснел и, не глядя на Савву, проговорил:
– Как видно, вы очень хотите купить это имение?
– Давно, ваше сиятельство, я зарился на него. Ведь оно золотое дно!..
– Но, надо правду сказать, оно запущено…
– И это знаю… Не угодно ли вашему сиятельству взглянуть, уж у меня и плант построек новых готов… Приказал набросать, как только прослышал, что вы продаете…
И Савва достал план и положил его перед князем.
– Вот как… Уж вы и план?..
– Как же-с… Давненько я до этого угодья добираюсь… Сыну припасаю.
А все-таки князь был несколько сконфужен. Он рад был бы продать имение за пятьдесят тысяч, и никто не давал ему этих денег, а тут вдруг является покупатель, предлагающий двойную цену. Князь несколько секунд помолчал.
– Вы, кажется, ваше сиятельство, находите цену малою, но больше оно не стоит… Извольте-ка рассчитать…
И Савва с жаром начал вычислять доходы, – оказалось, по его расчетам, пятнадцать тысяч чистого дохода, – и убедительно доказывать, что имение больше ста тысяч не стоит, и князь дороже не продаст.
Князь с удовольствием слушал Савву. Искренний тон Леонтьева, казалось, произвел на него приятное впечатление, и смущение его мало-помалу проходило.
«В самом деле, быть может, имение стоит этих денег. Мы не умеем хозяйничать, а эти люди – другое дело!»
– Так как же, ваше сиятельство? Воля ваша, а больше дать никак невозможно! – с горячностью проговорил мужик. – Хоть и хочется мне его, а, видно, придется отказаться…
– Нет, зачем же… Цена подходящая… Я не прочь, но только должен предупредить вас, что мне бы хотелось продать на наличные…
– А то как же, ваше сиятельство? – весело заговорил Савва. – Я и сам не люблю оттяжек… Если даете слово, то можно в неделю и кончить… Отдадите за сто тысяч?
– Отдаю…
– Так уж как позволите насчет формальностей. Если угодно будет завтра получить задаток… Сколько прикажете? Двадцать пять тысяч довольно?…
– Совершенно…
– А через неделю остальные деньги. Тем временем и купчую кончим. Запрещений на имении нет?..
– Никаких…
– Уж вы извините, ваше сиятельство, что я неделю-то оттягиваю… Я бы и раньше хотел, да деньгами пока не свободен… Имущества много, а денег нет… Вот рассчитываю, что на днях кончится, наконец, вопрос о дороге…
Князь опять как-то смутился.
– Кажется, в субботу комитет? – тихо проговорил он.
– Точно так, ваше сиятельство!..
И вслед за тем прибавил:
– А уж я вашему сиятельству по совести теперь скажу, благо слово изволили дать: с имением-то вы изволили маленько продешевить… Я бы, если бы вы поприжали меня, и сто двадцать пять тысяч дал! – весело и добродушно говорил Савва, поднимаясь с кресла… – Прикажете вам привезти деньги или управляющему?
– Управляющему!..
– Имею честь кланяться, ваше сиятельство… Очень вам благодарен… Сыну теперь есть черноземная землица… Что там ни говори, ваше сиятельство, а землица – святое дело!..
Савва низко поклонился и ушел, а князь все еще не мог оправиться от некоторого смущения.
«Видно, еще не в привычку имения продавать. Голосок-то подашь за меня, ваше сиятельство!» – ухмыльнулся Савва и приказал кучеру ехать домой. – «Будет на сегодня-то маяться!»
На Невском Савва встретил Валентину и с сердцем плюнул.
– Шельма! – проговорил он. – И смотрит-то как, бесстыжая!.. Оплела тебя, дурака, и поделом, а все ж… задорная бабенка… Ловкач!..
XIII
ТОРЖЕСТВО САВВЫ
Чем ближе подходило время, когда должна была решиться участь Саввы, тем возбужденнее и тревожнее становился Леонтьев.
Очень уж были натянуты струны. Савва отлично понимал, что сорвись дело, Савва рухнет и, пожалуй, ему не подняться никогда. Разорение стояло у него за спиной в то самое время, когда миллионы были так близки.
В какую сторону повернет счастие: к нему или к Хрисашке?
Казалось бы, должно повернуть в его сторону. Девять членов совета на его стороне, по-видимому министр очень благосклонно относится к Савве, тем не менее Савва слишком хорошо знал, как делаются дела, что бы на этом успокоиться.
Кто знает, куда вдруг повернет счастие в последний момент. Мало ли что может случиться?
Беспокоен и прерывист был его сон по ночам. Он не находил сна и думал, думал, не нужно ли еще что-нибудь сделать, не пропустил ли он кого-нибудь…
Нередко он вскакивал с постели и босиком в одной рубахе кружил по комнате, точно зверь в клетке. У него пересыхало в горле, и напрасно он выпивал несколько графинов кваса. Он присаживался к столу и брался за счеты. Тогда среди тишины ночи слышался только сухой стук костяшек.
Савва прикидывал счет предварительных расходов, крякал, почесывал свою косматую голову и шептал: «Грабители!»
Охота за красным зверем стоила баснословных сумм. Чтобы добраться до него, надо было не жалеть денег, и он не жалел.
А много ли у него останется, если он схватит, наконец, зверя за горло?
Снова защелкали костяшки, и на возбужденном лице мужика мелькала улыбка.
Еще останется, есть из-за чего хлопотать. Если утвердят цену, то несколько миллионов у Саввы в кармане.
Снова ложился Савва в постель и засыпал под утро беспокойным сном. Хрисашка, злодей Хрисашка, снился ему во сне в образе волка, мчавшегося ему наперерез…
– Ату, ату его! – вскрикивал Савва и просыпался с налитыми кровью глазами и свинцовой головой..
Пора вставать и снова рыскать…
И Савва вставал, заходил к старухе матери, выслушивал ее старческие предостережения, нежно ласкаясь к матери. Потом навещал больную жену – она уже несколько недель не вставала с постели – бросал ей несколько слов утешения, обнимал сына и приказывал закладывать лошадь.
С Борисом он давно говорил, что надо уломать старика. Старик Кривский тоже будет в совете, и Савва до сих пор не знает, подаст ли его превосходительство голос за него, или за Хрисашку.
– Следовало бы твоему родителю, Борис Сергеевич, по-родственному не обидеть человека… Ты переговори-кось с батюшкой. Сам видишь, что иначе дела совсем в расстройку пойдут.
Борис сам хорошо понимал в чем дело и обещал переговорить с отцом. Надо же было получить от Саввы приданое.
Борис поехал к отцу и был изумлен при виде старика. Так он изменился. По обыкновению, он сидел за письменным столом и что-то писал. «Неизлечимая страсть к проектам!» – подумал Борис, подходя к отцу.
– А, Борис, здравствуй!.. – проговорил старик, слабо улыбаясь и протягивая сыну руку. – Жена здорова?
– Здорова… Вы-то, кажется, прихварываете?
– Я?.. Нет, я ничего… Лета берут свое, Борис! – улыбнулся старик. – Что у вас новенького?
С тех пор как его превосходительство был в отставке, он стал говорить: «У вас». Он уже не считал себя в числе администраторов.
– Ничего особенного… Говорят, Донского сменяют…
– За что?
Борис пожал плечами и усмехнулся.
– Этот вопрос все задают, и никто не может дать ответа…
– Бедная, бедная Россия! – прошептал свою обычную фразу его превосходительство.
Борис скрыл улыбку.
– Скажи мне, пожалуйста, Борис, куда мы, наконец, идем?.. Кого назначают на место Донского?
Борис назвал фамилию. Старик только сморщился.
– А ты скоро губернаторствовать?
– Вероятно, к новому году…
– Куда?
– На юг!
– Жену, конечно, оставишь здесь?
– Разумеется. Она приедет ко мне после ролов. А я к вам с просьбой…
– Ко мне? – усмехнулся старик. – Ты ведь знаешь, что я теперь никаких просьб исполнять не могу. Если хочешь, чтобы ее не исполнили, заставь меня просить кого-нибудь.
– Это дело зависит лично от вас…
Борис обстоятельно и подробно стал объяснять отцу в чем дело и в чем его превосходительство может быть полезен.
Сергей Александрович слушал сына, потупив глаза и тихо постукивая по столу длинными, тонкими пальцами.
Если бы Борис обратил в эту минуту внимание на старика, то увидал бы, какое страдальческое выражение явилось на лице, как судорожно двигались его пальцы и как его седая красивая голова склонялась все ниже и ниже…
Смертельная тоска охватила душу Сергея Александровича. Этого еще недоставало. Два дня тому назад он был потрясен жестоким неожиданным ударом, узнавши о поведении жены, и вот теперь опять новый удар, правда не столь жестокий, но все-таки удар.
Его первенец, когда-то надежда отца, осмеливается просить старика сделать подлость. Он очень хорошо знает Савву, читал его записку и находил, что отдавать дорогу, на предложенных им условиях, Савве нельзя без явного вреда государству. Он решил подать в совете голос против и давно говорил об этом Борису.
А он все-таки просит и просит таким тоном, будто говорит о самом обыкновенном деле, будто государственные интересы ничего не значат…
И кто же так говорит? Его сын, заметный административный деятель и, быть может, будущий страж государственных интересов… «Куда мы идем… Куда мы идем?» – проносились печальные мысли в голове его превосходительства. Он начал с того, что женился на деньгах, и кончает тем, что просит отца сделать подлость…
Но всего ужаснее то, что Борис как будто даже и не понимал значения своей просьбы…
Совсем нахмурился старик, и прошла уж целая минута, как Борис, кончил, а его превосходительство не поднимал головы и не проронил слова.
Борис насмешливо посматривал на отца.
«Опять, верно, старик начнет по этому поводу о реабилитации дворянства. Совсем фатер выживает из ума!»
Когда Кривский поднял голову и взглянул пристальным, строгим взглядом на сына, то лицо старика было сурово. Борис понял, что старик недоволен.
– Ты, Борис, читал записку твоего тестя? – ядовито подчеркнул Сергей Александрович на словах: «Твоего тестя».
– Читал.
– И находишь, что можно подать голос за его предложение?
– Отчего ж?.. По-моему, предложение Леонтьева не лучше и не хуже тысячи подобных же предложений, которые, как вам известно, проходили…
– Или ты, Борис, не читал записки внимательно, или ты… ты недостаточно ее понял!.. – с дрожью в голосе проговорил старик. – Подать голос за Леонтьева – это значит продать Россию, а я… я, сын мой, пока в этом неповинен и на старости лет продать бедную Россию не намерен… Его условия – дневной грабеж!..
– Сидорова условия не лучше…
– Знаю, что не лучше… И я буду настаивать, чтобы оба предложения были отвергнуты.
– Тогда никогда не найдут строителя!.. – улыбнулся Борис. – Все предложат подобные же условия, так как вы очень хорошо знаете, что значит у нас хлопотать о деле… К сожалению, люди не бессребреники и требовать каких-то идеальных условий – значит никогда не иметь дорог…
Борис умолк, Кривский медленно покачал головой.
– Я вижу, Борис, и, признаюсь, с сожалением, что мы совсем расходимся во взглядах… Я, конечно, отсталый человек… Я, – усмехнулся его превосходительство, – исключительно смотрю на вещи и, как ты изволишь выражаться, не понимаю духа времени… Но оставь, прошу тебя, умереть мне с моими отсталыми взглядами… Каковы бы они ни были, но я останусь при них… Вы как-то слишком уж, любезный друг, быстро шагаете… за вами нам не угоняться…
Он помолчал и продолжал:
– И мы в свое время вступали в компромиссы – не спорю, но, во всяком случае, не делали того, на что нынче смотрят так легко… Я подам голос против! – резко добавил старик.
Борис кусал от злости губы.
– Простите, что я обратился с просьбой… Я думал…
– Бог тебя простит! – как-то уныло проговорил старик…
Борис вышел из кабинета раздраженный, недовольный.
«Он совсем свихнулся по бедной России!» – едко усмехнулся он, входя к матери.
И Анна Петровна удивила Бориса. Она лежала расстроенная, с красными от слез глазами, на кушетке.
– Да что такое у вас делается в доме? Отец какой-то сердитый, а вы совсем расстроены. Что такое случилось? – спрашивал Борис, целуя у матери руку. – Уже не порадовал ли Шурка новым списком долгов?
– Нет… Так, нездоровится… Нервы…
– И у отца, кажется, нервы… Старик совсем опустился… Вообразите, я просил его сделать мне маленькую услугу, – и он наотрез отказал… что, как хотите, со стороны родителя не особенно нежно.
Он рассказал матери о своей беседе с отцом.
– Леонтьев рассчитывает получить дело?
– Хлопочет. Кажется, все шансы на его стороне, но все-таки со стороны отца отказать сыну в такой безделице… Точно, в самом деле, не все равно, кому дадут дорогу. А старик только и говорит: «Бедная Россия, бедная Россия!» – и вздыхает. Это, наконец, делается смешным. Хотя бы вы повлияли на него. Нам нужно одно: чтобы он молчал. Не уговорите ли вы старика?
– Я? Нет, Борис, я не могу.
– Отчего?
– Совершенно бесполезно.
– И, полноте, ведь вы умеете влиять на старика.
Анна Петровна вздохнула.
– Умела! – шепнула она.
– И теперь. Или между вами пробежала кошка?
– Не спрашивай, Борис, к сожалению, я помочь не могу.
«Что бы это значило? Что такое случилось?»
Но мать, видимо, не хотела продолжать разговора, и Борис уехал ни с чем.
В тот же вечер Евдокия была у Кривских. Муж знал, что старик почему-то чувствует слабость к его жене, и посоветовал ей навестить старика.
Его превосходительство очень обрадовался, когда в кабинет, откуда он не выходил три дня, объясняя свое затворничество нездоровьем, тихо вошла Евдокия и ласково опросила о его здоровье.
Старик не знал куда усадить невестку и так нежно на нее взглядывал, что Дуня была тронута.
«За что только старик меня любит?»
А старик давно разгадал честную, прямую натуру невестки и догадывался, что она несчастлива с сыном. Теперь их как будто еще более сблизило обоюдное несчастие.
– Здорова ли? – нежно спрашивал старик.
В последнее время он стал говорить невестке «ты».
– Я здорова, Сергей Александрович, слава богу, а с вами что? Муж говорил, что вы совеем нездоровы.
– Да, расклеиваюсь, моя милая. Расклеиваюсь… Пора и на покой… Шестой десяток на исходе.
Дуня взглядывала на старика и своей чуткой душой поняла, что старика точит не болезнь, а какое-нибудь горе. Она, конечно, не смела расспрашивать, но почувствовала искреннее участие к старику, и это участие невольно сказалось в ней. Она не умела скрывать движений своей души.
Старик был растроган.
После всех испытаний последнего времени он встретил сочувствие, и в ком же? В маленькой, скромной посторонней женщине, дочери того самого Саввы, которого его превосходительство так презирал.
Дома он был совсем одинок. Шурка еще не приехал, а дочери как-то дичились отца по старой привычке редко бывать с ним вдвоем.
– В шахматы сыграем сегодня?
– С большим удовольствием.
– Да, может, тебе не хочется? Так только хочешь занять старика?
– Я люблю играть в шахматы! – вспыхнула Евдокия.
– Ишь ты, какая горячая! – усмехнулся ласково его превосходительство.
Они стали играть, но обоим было не до игры, и оба делали большие ошибки.
Старик пристально взглянул на Евдокию и тихо заметил:
– Да ты сегодня совсем плохо играешь. Ты сама расстроена. Что с тобою, скажи мне… Не ладишь с Борисом?
Евдокия молчала. Старик прочел ответ в ее молчании.
– Бедная! – совсем тихо проговорил Кривский и поднес ее бледную руку к своим губам.
Евдокия поцеловала, в свою очередь, руку старика.
Никто из них не проронил больше ни слова, но какая-то связь окрепла между ними, и они продолжали играть партию, стараясь не выдавать друг другу своего волнения.
– А не хочет, так наплевать! – резко промолвил Савва, когда получил записку от Бориса, что отец не только отказался подать голос за Савву, но даже и обещал говорить против. – Думает, в самом деле, без наго не обойдемся. Шалишь, ваше превосходительство! Нынче-то ты из птиц разжалован. Тебя и слушать-то не будут!
Савва был в этот день в хорошем расположении духа. Он только что вернулся от влиятельного лица, и его превосходительство изволил выразить уверенность, что дорога будет за Саввой, причем надеялся, что Савва оправдает доверие.
Но когда, наконец, наступил давно ожидаемый день заседания совета, Савва все-таки испытывал необычайное волнение.
Он не знал, что делать. Ехать было некуда. Он то и дело посматривал на часы и чувствовал, как бьется его сердце и жилы наливаются на широкой шее.
Ему становилось душно в комнате. Хотелось на воздух, на свежий, морозный воздух.
Надо было как-нибудь убить время до вечера. Время сегодня, казалось, тянулось необыкновенно медленно.
Савва подошел к окну. Белым, мягким снегом были покрыты улицы. Утро было солнечное, блестящее, морозное.
– Эй! – гаркнул Савва. – Запречь Молодчика, да поскорее!
«Молодчик» был кровный, гоночный рысак, на котором Савва почти никогда не ездил.
Через четверть часа Савва вышел на подъезд в черном тысячном медведе и большой боярской шапке. Просто любо было смотреть на этого чернобрового красавца.
А другой красавец нетерпеливо бил копытами и встряхивал красивой, породистой головой. Это был превосходный караковый жеребец, особенно любимый Леонтьевым. Толстый молодец-кучер держал коня на тугих вожжах.
– Застоялся, видно, Молодчик? – промолвил Савва и с любовью потрепал красиво изогнутую шею благородного животного.
Конь фыркал, обдавая Савву теплым дыханием.
– Застоялся, Савва Лукич! Промять его не мешает!
– Промнем коня!.. – отвечал Савва, отходя от коня.
Он сел в маленькие санки, и конь рванул.
– Куда прикажете?
– На острова пошел! да промни, промни, Степан, коня-то! – крикнул Савва.
Первопуток был отличный. В городе кучер не давал ходу Молодчику, но когда выехали на острова, то рысак понесся вихрем. Савва откинул шубу и не чувствовал холода. Чем-то давно прошедшим пахнуло на него, когда он быстро мчался по гладкому снегу. Прежний ямщик проснулся в нем, и он как-то залихватски крикнул, выгнувшись из саней:
– Нажигай… нажигай, Степан!
Конь был весь в мыле, когда после двухчасовой езды он остановился у загородного ресторана. Конь тяжело дышал и вздрагивал.
– Промяли, Степан?
– Промяли, Савва Лукич!..
– Эко славный конь-то какой!
Савва пошел в комнаты и велел подать себе завтракать.
Он выпил целый графин водки, съел две селедки, но до блюда не дотронулся… Есть ему не хотелось…
Савва взглянул на часы… «Эко как тянется время. Еще всего четвертый час!»
В соседней комнате раздался веселый смех вошедшей компании. Савва увидал в окно пустую тройку. Из-за тонкой стены слышны были мужские и женские голоса.
Кто-то заглянул к нему в комнату и извинился, Савва узнал знакомого офицера.
– Милый человек! – окликнул он. – Али приятеля не признал?
Офицер весело приветствовал Савву.
– С кем вы здесь путаетесь, а?
– С веселыми барыньками…
– Пустишь в вашу компанию, что ли?
– С большим удовольствием, Савва Лукич…
Савву представили дамам. Мужчины почти все знали Леонтьева, и Савва тотчас же приказал нести дюжину шампанского и пил за троих.
Был шестой час, когда Савва возвращался в город, оставив компанию за пиром…
Хмель быстро выскочил у него из головы, когда, остановившись против дома, где заседал совет, он увидал ярко освещенные окна. У подъезда стояли кареты и сани.
«Верно, не решили еще!» – вздрогнул Савва и стал креститься, обратившись к Петропавловской крепости…
В окнах мелькнули тени… Скоро из подъезда стали выходить члены, и швейцар выкрикивал кучеров.
Савва бросился к подъезду и, шатаясь от волнения, подошел к одному знакомому господину.
