Текст книги "«То было давно… там… в России…»"
Автор книги: Константин Коровин
Жанр:
Прочая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 72 страниц) [доступный отрывок для чтения: 30 страниц]
Листвянский мертвец
Стояло лето.
Давно то было. Годы мои молодые, радость и веселье! И вот вышел со мною случай. Я влюбился, и довольно странная получилась история: я попал в покойники.
Случилось это так. Вздумал я ехать из Москвы по Ярославской железной дороге в Хотьково на именины. На Кузнецком Мосту в кондитерской Флей[379]379
кондитерская Флей – известная в дореволюционной России кондитерская фирма К. Д. Торопова «Флей», имевшая магазины в центре Москвы.
[Закрыть] заказал бисквитный пирог с инициалами, как полагалось.
В купе вагона 1-го класса ставлю осторожно коробку с пирогом на полку. Входит дама. В шелковой накидке… Прелестна – какие волосы, какие глаза, – тип немного калмычки, лицо в бронзе загара, духи… И в руках у дамы точно такая же коробка, как у меня: бисквитный пирог от Флей.
Я помогаю ей поставить коробку на полку.
– Это вот ваш, а этот – мой, – говорю я. – Надо запомнить – на моем пироге инициалы. Можно смешать.
Она молча села напротив, посмотрела на меня, и я почувствовал, что сразу становлюсь Ромео.
– Я вас знаю, – вдруг сказала дама.
Я смутился.
– Я даже с вами танцевала, – продолжала она. – А вы забыли.
– Может быть, вы ошибаетесь, принимаете меня за другого. Я не мог бы забыть Вас.
– Вы, – заявила дама, – Димитрий Васильевич Косович.
Тут, сам не знаю почему, я минутку помолчал, а потом ответил ей неуверенно:
– Вы правы, я Дмитрий Косович… Но как же я мог…
– Я понимаю, ведь это было в провинции. Вы были тогда увлечены. Можно ли вам помнить все, когда вы так много пережили.
– Да, – говорю я смелее. – Пережил много и много времени прошло. Время исцеляет.
А сам думаю: «Что я несу, что вру, сам не знаю».
– Скажу вам, – продолжает дама. – Она вас не стоила. И не стоило из-за нее страдать. Она хотя была и старше вас, но вас не понимала.
– Трудно сказать, – отвечаю. – Все это так сложно.
– Она материалистка и актриса.
– Разве актриса? – спросил я не подумав.
– Что с вами? – удивилась дама. – Она же у Корша служила[380]380
…она… у Корша служила – о Театре Корша см. выше, прим. к с. 125221
театр Корша – крупнейший частный драматический театр в России. Основан в Москве театральным предпринимателем Ф. А. Коршем. Открылся в ноябре 1882 г. премьерой спектакля «Ревизор». Театр славился сильной труппой. На его сцене в разное время играли П. Орленев, В. Давыдов, И. Москвин, М. Иванов-Козельский, А. Остужев, Н. Радин, М. Климов, М. Блюменталь-Тамарина, Л. Леонидов, В. Топорков, А. Кторов и др. В 1900–1909 гг. главным режиссером театра был Н. Синельников. В числе лучших спектаклей можно назвать: «Горе от ума» Грибоедова, «Иванов» Чехова, «Маскарад» Лермонтова, «Гроза» Островского, «Гамлет» Шекспира, «Тартюф» Мольера, «Дети Ванюшина» Найденова, «Дни нашей жизни» Л. Андреева и др. В репертуаре, однако, преобладали типично коммерческие, развлекательные пьесы, фарсы, мелодрамы; каждую неделю ставился новый спектакль. В сезоне 1925/26 г. Театр Корша был включен в сеть государственных театров. Назывался Театром комедии (б. Корш), Московским драматическим театром. Закрыт в 1932 г.
[Закрыть].
[Закрыть].
– Ну, да, я подумал, вы говорите актриса… в моральном смысле.
– Нет, вы, кажется, все забыли…
– Да, все. Вернее, все предал забвению. К черту.
– Значит, выздоровели… А снимите-ка шляпу.
– Снимаю, извольте.
– Как волосы потемнели. Без шляпы вы точно не тот, а другой. Я бы вас не узнала без шляпы.
Я скорее надел шляпу.
– Такие страдания, как я пережил, могли изменить кого хотите, – сказал я строго и уныло.
– Куда вы едете?
– В Хотьково, на именины.
– Знаете, я тоже, но в Пушкино-Листвяны… Я еду к своему лучшему другу… Знаете, поедемте со мною. Это очень милые люди. Это присяжный поверенный Болженов… Немножко серьезный, но радушный человек… Все будут рады. Поедемте. Сейчас остановка. Решайтесь.
– Решаюсь…
И вот мы подъехали вскоре к крыльцу очаровательной дачи в саду.
Подруга моей дамы, жена Болженова, одета, как бабочка. Гости… Мы идем на террасу. Моя дама меня представляет: старой тете, какому-то военному, студенту, дамам, девицам. Мы ставим пироги на чайный стол, и я узнаю, что муж приедет только к обеду.
Идем в сад, там – кусты малины. Обрезав ветви ножницами, именинница и моя дама заставляли меня съедать ягоды, держа их ветки во рту, да так, чтобы я не касался их. Я это проделывал, но неосторожно.
На террасе, куда мы вернулись, в моем бисквитном пироге по-прежнему лежала моя визитная карточка. Дамы, схватив ее, прочли: «Коровин» и спросили удивленно:
– Что это значит?
– Коровин, – ответил я быстро. – Это мой приятель, художник… Так себе, один такой… Так он тоже хотел ехать… Он был со мною в кондитерской…
– Коровин ваш знакомый? Ах, как жаль, что он не поехал с вами… Мой муж его знает.
«Ой, – думаю, – это выходит ни к чему».
– Прошу вас, – говорит моя дама. – Дайте ему срочную телеграмму, и он приедет сейчас же.
– Знаете ли… Не стоит, право… Он страшно легкомысленный, этот Коровин. Театр… балет… всякая ерунда. Мамонтов… Вообще его трудно застать.
А сам думаю: «Телеграмму себе же, да что это такое происходит: настоящее раздвоение личности».
– Нет, нет, пишите.
Что поделать. Дамы мне диктуют, а я пишу:
«Приезжай, – пишу я самому себе. – Немедленно. Ждут Надя, Аня и я».
– Знаете, я за ним съезжу! – вдруг осеняет меня мысль.
Но мои мучительницы мне говорят:
– Вы оттого не хотите привезти Коровина, что ревнивы. Оставайтесь. Мы все равно вас не выпустим…
Уже сумерки. Августовское небо, покрытое звездами, видно с террасы среди деревьев. Со мною близко стоит моя дама:
– Смотрите, упала звезда, я загадала.
– Что? – спрашиваю я, не понимая. Я смотрю на ее замечательные глаза.
На террасе ставят лампу. Именинница выбегает в сад и бросает на бегу:
– Слышите, едут…
Почти все вышли встречать мужа и гостей, а я нашел свою шляпу и бросился с террасы, в сад, мимо старухи.
Вышел в калитку палисадника, перешел дорогу и… подался в соседний лес, там и залег. Темно.
Мне ясно видна терраса, освещенная лампой и свечами.
На нее вошел муж и много гостей, приехавших с ним. Его я где-то видел. Остальные незнакомы. Все скоро сели за именинный стол.
– А где же Дмитрий Васильевич? – вдруг донесся до меня вопрос именинницы.
– Дмитрий Васильевич, куда же вы пропали! Дмитрий Васильевич, – зовут с террасы.
– Неужели он уехал? – говорит моя дама и тоже зовет:
– Косович, Дмитрий Васильевич.
– Как Косович? – сказал муж. – Дмитрий Васильевич Косович – мой клиент. Я вел его дело. Он в октябре прошлого года умер в Киеве…
– Как умер! Он приехал с Надей.
– Да что вы. Это другой… Я же его сам хоронил, Косовича Дмитрия…
– Ай, – вскрикнула старуха-тетка. – Так это мертвец являлся… Правда… Он с лестницы как пошел, вот тут, я видела, – как он все ниже, ниже, в землю и ушел…
– Правда, барыня, – подтвердила и горничная. – Он как шляпу-то схватил в передней, то говорит: «У мужа борода есть», – да как побежит, прямо на террасу. Чего это. Верно, что мертвец…
– Господи, – сказала какая-то гостья. – Я же его пирог ела…
– Да ведь позвольте, он здесь пел с Надей…
– Недурно получается, – сказал еще кто-то. – Прямо путаница какая-то…
Один из гостей, полковник, вдруг поднялся, торжественно сказал: «Позвольте», – и, обратившись в темноту ночи, заговорил, как трагический актер:
– Милостивый государь, господин Косович, так как вы приехали сюда на именины уважаемой и любезной Анны Петровны, то мы льстим себя надеждой – как друзья Анны Петровны и уважаемого супруга ее Петра Петровича – что хотя вы, может быть, и мертвец, но мы просим вас не омрачать дня ее ангела, хотя бы вас уже не было…
Я, лежа напротив в лесочке, набрал еловых шишек, что были под рукой, и стал бросать их в сад, что вызвало шум. Потом в свернутую рупором бумагу мрачно и протяжно прокричал:
– Га-а-а-а…
Все бросились с террасы в комнаты. Только именинница и моя дама храбро остались на террасе. Обе отчаянно смеялись.
Я выбрался из леса и прошел к дому.
– Послушайте, все это вздор. Я не мертвец, – сказал я. – Благодаря вам я принял другое имя…
– Мы знаем, знаем, – зашептали они. – Возьмите простыню и выйдите в белом, как видение. Это так смешно.
– Что вы знаете? – схватил я за руку свою даму.
– Я знаю, что вы Коровин… Молчите… Я буду в отчаянии, если вы не выйдете в простыне… Или вот завернитесь в чайную скатерть… Живее, живее…
И мы с дамой кинулись с террасы бегом.
На террасу снова вышли. Лампа осветила Болженова.
– Прежде всего надо заявить на станцию, – говорил он громко. – И теперь всем начать его розыски. Этот мертвец может быть опасен… Взять фонари… Наш милейший Павел Александрович как военный, знающий стратегию, постарается обследовать местность.
– Я очень рад, – выступил и гордо сказал Павел Александрович. – Первое, что необходимо, – это занять мосты, дабы перерезать ему отступление, и захватить дороги…
– Смотрите, смотрите, – закричали на террасе. – Мертвец! Вон идет!
Я, действительно, закутавшись в скатерть с головой и вытянув под простыней руки, чем сделал себя выше ростом, вышел из лесу на дорогу и медленно подвигался к дому.
На террасе поднялась страшная суматоха и крики. Я быстро спрятался в кусты и снова исчез в лесу.
На террасе почему-то кричали: «Это ужасно, спасите! Спирит!»
Моя дама, Надежда Ивановна, подошла ко мне и сказала тихо:
– Идемте в лес, это весело. Как смешно!
Мы видели, как по дороге бежит толпа с бумажными фонарями.
– Ложитесь, – сказала моя дама. – Это хорошо, это весело…
Мы спустились по тропинке в лес и вышли на полянку. Сырая трава била нас по ногам. В воздухе пахло сеном и водой. Река. Темными тенями стояли купальни. Тихая ночь, зачарованная светлым небом. В перистых облаках мутно проглядывает луна.
– Спрячемся в купальню, – сказала Надежда Ивановна.
Тихо проходим мостками и входим в купальню. Я закрываю за нами деревянную дверь.
Моя дама опускает руку в воду и говорит мне:
– Какая теплая вода, хорошо бы искупаться…
У меня стучит сердце и в висках. Я вижу ее лицо с веселыми искрящимися глазами.
Вдруг мы слышим голоса:
– В купальне надо посмотреть: может, он там, – кричит кто-то.
Мы оба упираемся изо всех сил на дверь. Слышим: идут по мосткам, хотят открыть дверь.
– Заперто, – сказал кто-то.
– Смотрите, вон, на мосту, бегут с фонарями… Идемте туда скорей… Должно быть, мертвеца поймали…
– Лови его, – кричат вдали у моста…
Там бежит кто-то в белом. Какой-то толстый загородил ему дорогу.
– Стой! – кричат там. – Кто вы такой?
– Что вам угодно? – говорит кто-то, запыхавшись. – Я… Я только что приехал.
– Тут покойник бегает, а вы кто такой?
– Да ведь это Иван Иваныч, – говорят в толпе. – Иван Иваныч, здравствуйте. Вы только что приехали?
– Да, только что приехал… Какой мертвец, господа?.. А где же моя Надя?
– Она только что ушла…
– Но здесь, знаете, какой-то господин оказался покойником… Мы его ищем. Делаем обход.
– Господа, – авторитетно заговорил полковник. – Надо не терять стратегического соображения… Вы вот пойдете в лес… Вы – на дорогу к станции и будете ждать у сторожки. А вы, Иван Иваныч, так как вы устали, постойте здесь, у купальни… Пароль – «Незабудка». Когда я крикну: «Раз», бросайте ваш пост и идите на мой зов…
– Тише, – шепчет мне Надежда Ивановна, и я чувствую ее дыхание. – Это мой муж… Что делать?
И она тянет меня к воде.
– Идемте в воду, больше некуда, – понял я ее. – Если они войдут, мы окунемся: они увидят, что никого нет, и уйдут…
Мы тихо спускаемся по лесенке в воду.
Приятная теплая вода проникает сквозь платье. Мы стоим в воде по горло и слушаем, как умолкают разговоры и шаги уходящих дачников. Наступает тишина.
Я смотрю на лицо моей дамы. Она близко от меня. Мы стоим в воде, и она держит меня рукой за шею.
Матовое красивое лицо ее с полуоткрытым ртом в лунном сиянии прекрасно. Оно отражается в воде, в такой изумительной красоте мутных красок. Я с восхищением смотрю на нее. Как хорошо бы это написать на холсте. Нет слов передать эту тайну красоты и живого созерцания. Она наклоняется губами к самой воде и, изменив голос, вдруг бормочет страшно в воду:
– Ша-ша-ша – рикатуша – дурака – ша-ша-ша…
– Ой, – вскрикнул ее муж на мостках купальни. – Что это? Это он…
– Ре-шу-шу-ша, – говорит в воду моя дама.
Я едва могу сдержать смех. Набрав воздуха, окунаюсь в воду, чтобы не рассмеяться. И вдруг, высунув из воды голову, слышу, как муж моей дамы во все горло кричит: «Караул… Мертвец!»
Он побежал от купальни…
А к утру, высохнув в кустах ольхи, на берегу речки, я сел в поезд в Пушкине.
Сосед по вагону спрашивает меня:
– А у вас он тут не бегает?
– Кто?
– Как кто… Вы ничего не знаете? Рядом, в Листвянах, мертвец бегает… Вы же знаете, у нас в Пушкине всю ночь не спали, ловили… Ну, представьте, он как человек и в то же время как воздух или дым. И пристает к женщинам…
Но я уже не слушал больше приключений листвянского мертвеца. Мне очень хотелось спать…
Похороны мумии
Какой-то небывалою жизнью летят давние события и воспоминания.
Москва, какой-то театр. Родон поет:
Когда я был аркадским принцем,
любил я очень лошадей.
Скакал по Невскому проспекту,
как угорелый дуралей.
Давил народ, но что ж такое,
зато в коляске развалясь,
Я, как бы чудище какое,
нередко ездил напоказ.
Как это странно!.. Опера итальянская, опера русская, драма, оперетка, шансонетки, куплетисты, хоры… Русские хористки выходят, одетые боярынями в кокошниках и золотых душегрейках, в тюлях; складывают руки на груди и низко кланяются. Прелестницы дебелые пускаются в танцы, каблучки стучат.
Эх, Москва, Москва, Москва,
Золотая голова.
Дрым, дрым, дрым, дрым – дрым, дрым – дрым… Что играет музыка?..
И как подумать, что все это было во времена «тирании и деспотизма»!
А дети купца Крибова на охоте убили рысь. Отдали сделать из нее чучело и видят, когда сняли кожу, что мясо у рыси белое. Задумались – отчего ее не едят? Ерунда, предрассудки, надо съесть. И отдали приготовить в ресторан «Олимпычу».
Ну, и ели. И, конечно, выпили изрядно. Только она, когда ее ешь, как-то мылится во рту, и никакого вкуса…
А потом все скоропостижно захворали – лежали на постелях в доме Морозова. Приехал к ним доктор Голубков на паре вороных лошадей, покрытых роскошной голубой сеткой, как некий ассирийский бог. Кучер в голубом кафтане, серебряные пуговицы застегнуты на спине. Посмотрел доктор на больных.
– Спаси, – говорят больные. – Все нечаянно вышло. Помоги.
Тот видит – случай редкий, и решил вызвать профессора Захарьина[381]381
…профессора Захарьина – Захарьин Григорий Антонович (1829–1897), терапевт, доктор медицины, профессор Московского университета. См. рассказ о нем в цикле «Московские чудаки» (см. с. 420–422).
[Закрыть]. Но профессор Захарьин шутить не любит, мужчина серьезный, и притом – его высокопревосходительство…
Долго просили, насилу согласился. От самого подъезда дома до больных приказано положить мягкие ковры, остановить все часы, чтоб не били и чтоб маятники не болтались. А больным приказано было отвечать только то, что спросит. Ассистенты шли впереди, потом сам Захарьин – при звезде и с голубой лентой. Передняя у Морозова была в египетском стиле. На колоннах – капители цветные, лотосы, в глубине стоял саркофаг с мумией.
– Это что такое? – спросил Захарьин.
– Мумия-с, из Египта-с, – ответили ему.
Приказывает открыть. Открывают: прекрасная раскрашенная мумия. Лицо золотое, глаза – сапфиры.
Захарьин посмотрел каждому больному в глаза и приказал лежать, дать устриц и шампанского. И сказал хозяину:
– Зачем это у вас в доме покойник?
Хозяин испугался:
– Как покойник?
– А мумия-то.
И приказал ее убрать.
Огорчился хозяин. Но шампанское подняло настроение, и решили мумию похоронить… Но как? Хлопот не оберешься. Во-первых, как отпевать – египетской веры никто не знает. Панихиду надо…
И решили – по русскому обряду, как полагается. И меню поминок сочинили: уха, кутья, икра. Но только кто хоронить возьмется? Иереи не идут…
Однако нашли…
Больные скоро выздоровели и занялись похоронами мумии. Ну и трудное выходило дело. Как ее, мумию, звать – неизвестно. Лет сколько – тоже. Раб или рабыня – тоже неизвестно. Но все же мумию похоронили ночью. Предали земле.
Некто Кольцов, ученый, что ли, или писатель, не знаю, был человек очень начитанный, и говорили – умный, притом революционер и выражал оппозицию правительству всегда. А на диспутах был оппонент. А потому он наговорил на похоронах мумии о тирании, фараонах, рабах, русских крестьянах, полиции, о полицмейстере, губернаторе и что мумия эта – жертва строя, невыносимого и тяжкого произвола. И в конце выковырял у нее сапфировые глаза и взял себе на память…
«Черт-те што теперь будет, – думали молодые люди. – Наговорил!..» Затревожились. – «Как бы манэ-такел-фарес не вышел», – сострил один. Но решили – русские люди, конечно, – все равно: за правду и пострадать хорошо… И поехали все к «Яру», к цыганам. Рассказали все гитаристу Христофору, так как его фараоном звали. Тот с горя выпил и горько сказал:
– Да… Вот Шура-Ветерок была, так вот тоже померла…
И всплакнул.
На поминки приехали все цыгане-певцы, и другим цыганам, так как они фараонами прозывались, те, которые жили на Живодерке[382]382
Живодерка – так в просторечии назывался Староживодерный переулок в Москве. Улица сменила несколько названий: в конце XIX в. стала называться Владимиро-Долгоруковской (в честь В. А. Долгорукова, московского генерал-губернатора), в 1922 г. была переименована в улицу Фридриха Адлера, с 1931 г. по настоящее время носит имя Л. Б. Красина. До революции об этой улице ходила дурная слава: здесь всегда были поножовщина, грабежи, дурной запах… Тут проживало множество цыганских семей, откуда вышли известные исполнители цыганской песни в знаменитых ресторанах «Яр» и «Стрельна».
[Закрыть], пожертвовали 3000 рублей.
Были московские люди добрые – надо правду сказать…
Поминки удались. Ну и помянули, как надо. Только не нравилось всем, что глаза-то сапфировые у мумии, которые смотрели десять тысяч лет, ну вот как у живой певицы Марфуши, – а их он выковырял. Мало ли, что говорит хлестко. Конечно – сапфиры…
И все бы ничего, только вызвал Огарев, московский полицмейстер, к себе Кольцова и прочих.
«Дело дрянь, – думают, – как быть». Позвали адвокатов на совещание. Адвокаты с виновниками похорон сидели в ресторане, не выходя, трое суток. И до того напугали молодых богатеев, что один с горя женился скорей, а другой верхом поскакал за границу.
Огарев шуток не любит, на пожары ездит парой, стоя в коляске. Голос громкий и всегда охрипший. И такие слова кричит – очень лавочники любили полицмейстера Огарева. Говорили: «Такого не было и не будет…»
Так вот, вызвал к себе Огарев Кольцова и «похоронщиков». Пришли и дожидаются, а им из другой комнаты кто-то говорит:
– Кто тут?
– Я, – говорит Кольцов, – и другие тоже.
– Дурак ты, – отвечает кто-то из соседней комнаты. И такими непечатными словами садит, что все смутились. Кольцов не ожидал, рассердился и, обидевшись, начал протестовать.
– Можете арестовать меня, сослать в Сибирь, но ругаться не имеете права.
Тут к ним вышел Огарев и смеется.
– Это, – говорит, – у меня попугай такой сердитый. Ничего с ним не поделаешь. Научился ругаться и меня кроет тоже. Птица – что с нее взять… А вот вы, что ж это вы-то говорите? Это где же вы видали в России голых рабов? Почему же это я, полицмейстер, – фараон? Что я, цыган, что ли? Вы, любезные, полегче на поворотах, я ведь старик и заслуженный. Страм какой! Тело земле предаете, и в эдаком разе – слова житейской белиберды при покойнике говорите! Может, он души праведной был, а вы это с чего?
В это время попугай – нет сил, что говорит. Такие слова неудобные, что даже Огарев ему крикнул:
– Да замолчишь ли ты, стерва?
Но попугай еще громче тоже кричит: «Стерва».
– Я вас, – говорит Огарев, – благодарю, что земле предали тело. Но чего меня не позвали? Все потихоньку норовите. А я-то все знаю, все вижу. Дурного тут нет, правильно надумали. Держать покойника столько лет дома, ведь это что ж такое, срамота… Кто надумал-то, душа, значит, в нем человечья есть. Кто? – обратился он ко всем.
– Профессор Захарьин, – отвечают ему.
– Ну вот, еще бы. Его высокопревосходительство, – вот кто! Понять надо!
А попугай заладил свое: «Стерва!»
Огарев подошел к попугаю и сердито говорит:
– Зарезать тебя велю, сукин сын. И вот зажарят тебя. Они тебя съедят. Кошку на днях съели, и тебя съедят. Ну, что тут еще, – обратился вновь Огарев к «похоронщикам». – Кончено дело. А ежели вы и впрямь православные, так знайте – сироты остались от инвалидов, что с туркой воевали, им вот помочь надо. Съездите-ка в сиротский суд, там подписка есть на сиротский дом. А вам, сударь, государь милостивый, за то, что вы зря наговорили на нас, на полицию, да на всех и на фараонов…
– Можете сослать меня в Сибирь! – гордо крикнул Кольцов.
– Зачем же? – засмеялся Огарев. – Вот и нет… Зачем ссылать? Теперь, когда ты мелешь такое, тебя слушают, но веса в твоих словах настоящего нет. А посади тебя – так жертва будешь, курсистки, студенты – жертва строя, скажут, за правду пострадал… Что ты тогда народу, девиц перепортишь. Нет, уж увольте.
Огарев сердито покачал головой:
– Греха этакого брать на душу не хочу. Конечно, вы человек образованнейший, все знаете, народу служите. А мы кто? Мы – деспоты. Но все же увольте, сажать вас не буду. Прощенья просим…
И Огарев ушел.
А попугай кричал: «Давай Тверскую, пятый участок, стерва. Караул…»
* * *
В меблированных комнатах «Восточные номера», на Садовой в Москве, вечером, в комнате Антона Павловича Чехова мирно горела лампа.
Антоша Чехов писал что-то для журнала «Развлечение»[383]383
«Развлечение» – еженедельный литературный и юмористический журнал; выходил в Москве с 1859 по 1905 г.
[Закрыть] и улыбался.
Распахнулась дверь, и ворвался человек с накинутым на плечи пледом, который прямо упал в кресло перед Чеховым, взглянул на него и зарыдал. То был Кольцов.
Антон Павлович в беспокойстве накапал капель в стакан с водой, отсчитал и с заботой дал выпить гостю.
– Сегодня на волоске висела жизнь, тюрьма, ссылка в Сибирь, на полюс, во льды… Огарев вызывал…
– Ну, что же? – спросил Чехов.
– О, я был как кремень, и он – он сдался!..
Глаза Кольцова блистали торжеством…
Отрада земная
Летом далеко я жил от Москвы, – «в такой глуши поселился», – говорили про меня.
Но красоты эта самая глушь была непомерной. Какие леса, поляны, розовой дремой зарастал мой сад. А около, у огромного соснового бора, бежали две речки, с хрустальной водой. Деревни были редки. Рожь золотилась у проезжих дорог.
Приходили ко мне люди из соседних мест. Из Москвы любили приезжать друзья – охотники и рыболовы. Однажды заехал ко мне красивый человек, Никита Макаров. Рослый, здоровый и, видимо, что деловой, и предложил мне купить охоту по лугам у большого озера. Далеко было это озеро, но я согласился.
– Что вам, – говорит, – барин? Двадцать пять рублей стоит, а отрады много получите, и утиц там – массая.
Я его спросил:
– А вы это, кто будете – торговец или крестьянин?
– Как сказать, я, – говорит, – больше по торговой части. Что придется. И крестьянствую малость. Но господ очень люблю, и они меня тоже балуют. От них в люди вышел. Им што? Им дарма жизнь дается. Все им можно. От одного господина я жить пошел. Но редко такие-то попадают. А он – с кошечкой играл, более ничего не делал. Дело господское, конечно. Вы вот живописец, поди, по церквам работаете, от рук своих живете? А то ведь разные есть дармоеды. А смотреть на их – одежа хорошая, гляди-ка: часы золотые носят. В городе много таких-то, а чего делают – и невесть. Все из господ, конечно.
– С какими кошечками играет? – спросил я ловкого человека.
– Да вот – ответил он, – приехал я к нему в Костромской край. А он – с кошечкой. Она у него на коленках, а в руках у него перышко. Он меня слушает по делу, значит, а сам – с кошечкой играет. Я ему говорю: «Лес-то, – говорю, – господин барин, ежели бы продали. Уступите, пожалуйста, семейство мое пожалейте! Детей у меня четверо сыновей и дочь на возрасте».
Глядит барин на меня, да и говорит:
– Да, детей у вас много. Четверо сыновей, все выйдут народ крепкий. Ишь вы какой рослый, как Еруслан. Хороши солдаты будут из детей ваших, защита от врага. А вот я, – говорит, – бездетный и один. Зверьков люблю. Кошку, собака у меня тоже хорошая есть.
– Отчего это, – говорю я, – господин барин, женаты не были, что ли, детев-то у вас нет?
– Нет, – ответил барин, – был я женат. Вот на ней, показал он на портрет, что на стене висел. Да только она нездешняя была и уехала, соскучилась здесь. Что ей – место лесное, все не по ней. И сейчас жива – не едет. С другими там кружится. Я только деньги ей туда шлю.
– Эге, – говорю я ему, – что вы ей деньги шлете? Это совсем зря. Нет, – говорю, – нипочем не послал бы.
– А я, – говорит, – не могу, посылаю. А сколько денег задаток за лес мне вы дадите?
– Пять тыщ, – отвечаю.
– Давайте, – говорит, – и вот вам. – И подписал мне запродажную, что получил все сорок тыщ.
– И прощайте. Это вам хорошо для детей будет. Будьте здоровы, – и ушел.
– Вот барин, – думаю, – прямо клад! Счастье какое мне дал. Ну и поехал я в Ярославль. Да в ресторан, что на бульваре. И, признаться, что погулял шибко. Хор позвал, выбрал самую молодую из хора, с ней и гулял. И пришло мне в ум, уговорю я ее, эту певчушку из хора, чтобы к барину этому ее свезти, а сам думаю, да все его имение таким манером – себе. И с ней сговорился. И приехали к нему. Я за дочь ее свою выдал. Глядит это он на ее и обедать нас посадил с собой. И кошку, и собаку кормит тут же. Ишь, грех какой! Прямо вот с тарелки без стыда кормит. После обеда говорю я ему по делу, что вот насчет землицы, усадьбу ему оставить можно, а то продайте землю-то и лес еще.
– А дочь, – говорю, – без стеснения заняться можете с ней. Тоску маленько откинет у вас, и деньги ей лучше посылать, чем той. Потому удовольствие получите.
Он, это, глядит на меня, да мне в ответ:
– Это, – говорит, – не дочь ваша. Не может быть у такого красавца, – это он меня-то называет, – такая дочь.
– Батюшки, – думаю, – чего это? Знать, ему сказал кто-нибудь.
– Барин, – говорю, – разве не красива она?
– Ничего, – говорит, – только дрянь. Не ваша дочь. Дочь свою вы так не предложите для утехи. Врете вы, это вы, – говорит, – все для наживы. Нехорошо так. Это нечестно. И удивляет меня ваш вид богатырский. Вы – как Еруслан[384]384
Еруслан – персонаж старинной русской сказки «Сказка о славном, могучем богатыре Еруслане Лазаревиче».
[Закрыть]. А внутри вас – гниль одна…
И, значит, не простился и не показался боле. Так я с певчуньей и уехал.
– Во какое дело-то сорвалось, – сказал он, задумавшись. – Какая в господах дурость живет… С кошечкой играет… Мимочка, мимочка моя, – передразнил барина Никита Макарыч. – Скажите, пошто такой народ надобен на свете?
И он плюнул с досады.
* * *
Однажды осенью в деревне сидел я, писал с натуры большие вязы, спускающиеся по обрыву к реке. Был тихий вечер. Деревья покрылись к осени словно цветными коврами в изумительных красках.
Сзади меня лежали и сидели мужички, парни и псаломщик, смотрели, как я пишу.
Подошел Никита Макаров и тоже глядел. Одет он был хорошо. Сапоги с набором, в кожаных калошах, на жилете большая цепочка. Рубашка шелковая и поддевка хорошего сукна. Подойдя, он снял новый картуз, смеясь, поздоровался со мной и весело заговорил:
– Вот барин пишет, картину снимает. А вы что? Вы чего глядите? Это понимать надо. Снимет картину, а другая какая барыня глянет и скажет своему барину: «Ах, как хороша картина. Купи, – скажет, – пожалуйста, мой милый, ненаглядный, душа моя». А тот – за кошелек: «Сколько стоит?» Вот барин деньги-то и положит в карман.
Никита Макарыч говорил это весело, захлебываясь от смеха, представляя барина и барыню.
Сидевший на травке псаломщик из Покрова сказал ему:
– Нет, не то ты говоришь. Это – дело другое. Это совсем не то.
– Отчего не то? И чего ты, знаешь, что ли? – сказал Никита Макаров серьезно.
– А не то, – говорил псаломщик, – эта картина в «Живописную Россию»[385]385
«Живописная Россия» – прекрасно оформленное издание в двадцати томах, в подготовке которого принимали участие видные деятели русской науки и культуры; издавалось товариществом М. О. Вольф с конца 1870-х по начало 1900 гг.
[Закрыть] пойдет. Чтобы знали, где какое место в России находится; отрада в чем есть. Чтобы, значит, радовались. Господа это на радость жисти сочинили. Потому это надо.
– А какая в том радость? Чего это? Вязы и вязы. Чего тут еще? – сердито сказал Никита Макаров.
– Вот ты – богатей, а дурь в тебе какая. Тебе-то все одно, что глядеть. Лес – глядишь, а как бы его срубить, продать. А господа по-другому глядят. Свое у них на уме.
– Это ты к господам подлизаешься, – сердился Никита Макаров. – А он не за деньги, что ли, гнется, кисточкой-то старается выводить? Охотно, что ли, ему так корпеть? Зря все ты. Ступай-ка «со святыми упокой». Чего лезешь, понимаешь тоже? Что об себе думаешь, аллилуйщик?
Я, отложив палитру в сторону, посмотрел на спорящих. Никита Макаров в волнении вынимал из кармана поддевки орехи и грыз их, выплевывая скорлупу и зло поглядывая в разные стороны. Видно было, что он обижен. На что-то сердит.
* * *
Внизу у речки сидели мои приятели: архитектор Вася и огромного роста охотник-рыболов немец Поге, родившийся в России, но все же говоривший вовсе неправильно и с большим акцентом. Во всех карманах у него были бутылки с пивом. Он подошел ко мне и протянул нарезанную колбасу:
– Когда я эта свинья резала, вот кричала! Ужасно как! Ну, какой колбаса, попробуй, Костатин Лексееч, это роскошь.
– Варум?[386]386
От нем. warum – почему?
[Закрыть] – говорил Кузнецов, зная это одно слово.
Оба эти приятеля приезжали ко мне ловить рыбу. Уходили на реку, домой не возвращались. Там, на берегу реки, и ночевали.
Вот эти-то охотники-гуляки подошли ко мне, когда я писал, и легли на траву у вяза. Когда шел спор между Никитой и псаломщиком, оба приятеля смотрели внимательно на спорящих осоловелыми глазами и смеялись. Псаломщик не унимался и спросил у Никиты Макарова:
– А что в жизни самое важное, самое дорогое, без чего жить нельзя? Ну-ка, богатей, скажи!
– Постой, – встав, сказал Поге, – я знаю, что. Давай пари, Вася, на дюжин пива. Я знаю, что он скажет, – показал он на Никиту Макарова.
– Давай, – согласился Кузнецов, – я тоже знаю.
– Дайте, пожалуйста, Константин Алексеевич, мне кисточка, – обратился Поге ко мне, – я напишу, что он скажет. Пиши и ты, Васенька. Тогда чья правда, тот дюжин пива выиграл.
Я дал им из альбома бумагу и карандаш. Они оба написали и положили отдельно каждую записку в кустах у вяза.
– Я тоже знаю, – сказал я.
– Нет, что вы знаете, – ответил Поге.
– Знаю то, что скажет Никита Макаров, – он ответит – «дети»!
– Ну разве можно, что такое дети? Дети и блоха имеет. Дети – это еще не человек. Нет, пожалуйста, постойте! Не торопитесь. Я пари с Васей держу. Ну, скажите, Никита Макаров.
Тот стал важно в позу и громко ответил:
– Деньги – не бог, а полбога есть!
Поге хохотал.
На его записке, когда мы прочли, было написано:
Этот дурака скажет деньги.
Поге выиграл пари.
– А почто вам так смешно? – обиженно говорил Никита Макаров. – Вы вот и в России держитесь за деньги. И приехали сюда за деньгами.
– А что же, по-вашему, «самое главное, самое нужное»? – спросил Никита Макаров у Поге.
– Радость жизни, – вдруг сказал псаломщик. – А я вот тоже вроде как славлю все. Что я? Ничего, псаломщик! Это вот списывает он, значит, то, что и я. Величает. Славит, значит, отраду земную. И псаломщик запел:
Ведь вот как хорошо величали Честнейшую херувим. Я в журнале видел картину такую. Эх! Хороша картина!
В это время шла по дороге баба, закутанная в платке, за спиною ее – коробок. В руках палка и корзина. Видно, прохожая, издалека. Остановилась, посмотрела на псаломщика и на нас, поставила корзину на землю, встала на колени и стала молиться на мою картину.
– Ты, – говорят ей, – чего молишься? Что тебе это, икона, что ли?
– Чего, родные? – робко спросила она сидящих. – Вот радость какую пришлось увидать. Преподобный-то, как живой глядит, – показала она картину.
И пошла, вытирая слезы концом платка.
– Какой дура баба! – засмеялся Поге, а за ним и все другие.
Псаломщик, выпивая, сказал про себя: «Вера это…»
