Текст книги "Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП)"

Автор книги: Ким Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 33 страниц)

Глава 23

Триск сидела, прислонившись плечом к открытому дверному проёму, вытянув ноги к самому краю. Волосы она заплела в косу, но выбившиеся пряди щекотали шею. Солнце уже зашло, стало холодно, но воздух у самого выхода был свежее, и хотя бы на мгновение можно было забыть о мрачной правде, разыгрывающейся в тёмном вагоне за её спиной.

Бледный отсвет ещё держался на небе, размывая звёзды, кроме самых ярких. Монотонное клик-клик, клик-клик давно ушло в фон, превратившись в ритм, который ощущался кожей, словно гигантское биение сердца. Они проезжали через просторные поля, и Триск плотнее завернулась в одеяло, спасаясь от сырости, поднимавшейся с земли, остывшей после зноя.

Кашель отвлёк её внимание на тёмный угол вагона. Даниэль помогал двум мальчишкам – лет шести и десяти – соорудить импровизированный очаг из большой стеклянной миски. Деревянный ящик, в котором та лежала, они разобрали и теперь жгли доски внутри, отблески пламени играли на усталых, в волдырях лицах. Голод и холод сделали из них воров, и они рылись в ящиках в поисках хоть чего-то съестного. Мысль о том, что Квен, возможно, сидит где-то один в темноте, грызла её, и пальцы сами тянулись к кулону на шее.

Затылок зачесался, и она обернулась – Кэл наблюдал за ней из дальнего угла. Прищурившись, она выпустила из пальцев золотой кулон и отвернулась, чтобы он не подумал, будто она ищет его взгляда. Он был там почти с самого начала, с тех пор, как они забрались в вагон: разложил под себя кусок картона, чтобы не запачкать идеально выглаженные чёрные брюки, и спал днём, пока солнце было высоко. Она подозревала, что это была не потребность в сне, а способ избежать расспросов.

Пикси вели себя так же. Триск не могла поверить, что Кэл действительно винил Рика и вампиров, но и отрицать возможность этого не решалась. Решение мог принять только Са’ан Ульбрин.

Вампиры, особенно старые, были абсолютно безумны, а молодые следовали за ними, будто слово старших – закон Божий. К тому же Триск с детства вдалбливали, что её мнение мало чего стоит, даже если за ним стоят факты. Са’ан Ульбрин обладал властью что-то изменить, а её слова сочли бы бредом.

Резкий треск картона вернул её внимание к костру. Даниэль ножом-скальпелем вскрывал один из ящиков. Коричневые брюки и мягкий жилет делали его простоватым на фоне безупречного Кэла, и Триск невольно улыбнулась, когда он поправил очки и откинул со лба светлые волосы, уступая место мальчишкам, рвущим упаковку. Маленькая темноволосая девочка стояла рядом, прижимая к груди пластиковую куклу с белыми волосами и неестественно тонкой талией и большой грудью.

Девочка смотрела, как мальчишки вытаскивают бумажную начинку, будто это был Рождественский подарок. Но вскоре нахмурилась:

– О нет! – пискнула она, недовольная тем, что в коробке оказался всего лишь дешёвый стеклянный сувенир.

– Всё в порядке, Эйприл, – сказал Даниэль, положив руку ей на голову, пока мальчишки радостно разбирали коробку. – Больше бумаги для костра.

Кивнув, Эйприл посмотрела к краю света, где из ящиков сложили перегородку, чтобы отделить самых больных. За ней кто-то тихо плакал.

Триск поёжилась, натянув длинный вязаный кардиган. Кроме неё, Кэла и Даниэля, почти все взрослые в вагоне уже показывали признаки болезни. Она гордилась Даниэлем – он помогал ухаживать за больными и отвлекал детей, делая вид, что всё под контролем.

Шорох обуви заставил её поднять глаза. Кэл подошёл и сел рядом, тяжело выдохнув, свесив ноги наружу.

– Как думаешь, он сказал им, что токсин из помидоров? – тихо спросил он, глядя на людей у костра. Один из мужчин рвотными спазмами согнулся у противоположной стены, жена стояла рядом, обнимая его. Триск видела, как Даниэль изо всех сил старался отвлечь детей, но понимала, что их звонкий смех у костра – всего лишь отчаянная попытка на время забыться.

Она пожала плечами, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.

Кэл придвинулся ближе.

– Неважно. Завтра никто из них уже не проснётся.

Триск посмотрела на него. Кончики её пальцев почти касались его ботинок.

– Ты невозможен, – сказала она, подумав о Квене и той сыпи, которую не узнала. Ей хотелось хоть как-то связаться с ним магически, узнать, жив ли он или умирает где-то в поле.

– Почему? – спросил Кэл, глядя вдаль. – Потому что я не переживаю о том, чего не могу изменить? – Он обернулся на семьи, потом едва заметно приподнял шляпу.

Из-под поля выскользнула Орхидея, мягко приземлившись на пол вагона.

– Это всё, что осталось, – сказал Кэл, доставая из кармана комок, завернутый в лист, похожий на пыльцу, и протянул ей. – Прости. Не ожидал, что нам придётся выйти. Думаю, твои запасы еды уже где-то в Колорадо.

Какой же он мерзавец, подумала Триск, двинувшись ближе, чтобы закрыть пикси от детских глаз.

– Я не твоя ответственность, Кэл, – сказала Орхидея, раскладывая перед собой свёрток и откусывая кусочек мягкого комочка. Голубая пыль вокруг неё засияла ярче. – К тому же уже стемнело. Я выскочу, добуду что-нибудь перекусить и догоню вас.

– Орхидея… – прошептал Кэл, и Триск удивилась, заметив, насколько искренней была его тревога.

Пикси ухмыльнулась, но тут же осеклась, вспомнив, что они не одни.

– Расслабься. Поезд не так уж быстро идёт. Я найду себе кукурузное поле.

Не говоря больше ни слова, она плавно бросилась вниз, её крылья поймали поток воздуха, и она исчезла во тьме.

– Надо было предусмотреть это, – пробормотал Кэл, кусая губу и вглядываясь в ночь, будто надеялся увидеть среди тьмы след серебристой пыли.

– Уверена, с ней всё будет в порядке, – тихо сказала Триск. Кэл вздрогнул, будто забыл, что она рядом.

Кэл явно смутился, пойманный врасплох. Пожав плечами, он убрал руку от лица, где минуту назад тер подбородок, заметно покрывшийся щетиной.

– Она не привыкла думать о пестицидах, – объяснил он, стараясь оправдать Орхидею.

Двигаясь удивительно плавно для шатавшегося вагона, он встал и, держась за открытую дверь, стал выглядывать в темноту, ожидая возвращения пикси.

Триск нахмурилась, глядя на него снизу вверх. В его взгляде, скользившем по темноте, она видела тревогу – и была уверена: если бы Орхидея оказалась в беде, он бы спрыгнул с поезда, не колеблясь. Триск поразило, как он мог так волноваться за пикси и при этом быть равнодушным к умирающим людям позади.

Рука сама легла ей на живот. Она собиралась рассказать Кэлу, но только после того, как узнает, соврал ли Галли. А может, и не скажет вовсе. Зачатие у эльфов – редкость, а уж чтобы случайная ночь с Каламаком обернулась возможной беременностью… мерзость.

Подтянув колени к груди, она наблюдала, как дети подбрасывают бумагу в маленький костёр. Не могла понять – кожа у них раскраснелась от жара или от надвигающейся сыпи.

– Как думаешь, они поправятся? – прошептала она, взгляд задержался на темноволосой девочке, глядящей на огонь из-под руки матери. Четыре года? Пять?

Кэл не отводил глаз от ночи.

– Не знаю, – ответил он. Но в его голосе она услышала не не знаю, а мне плевать.

Разозлившись, Триск поднялась.

– Прости, – холодно бросила она.

– Что? – удивился он, когда она оттолкнула его и пошла к Даниэлю, помогавшему вскрывать новые ящики.

– Чем я могу помочь? – спросила она.

– Пару коробок бы ещё, – улыбнулся он, окружённый детьми. Мальчишки тут же кинулись наперегонки, громко требуя самые большие.

– Эй, погодите, – сказала Триск, потянувшись над их головами и аккуратно доставая по одной. На краю света взрослые молча смотрели, в глазах – боль и осознание приближающейся смерти. Волдыри на их коже лопались, сочась, расползаясь по рукам.

Это не заразно, успокаивала себя Триск, обнимая одного из мальчиков, чтобы тот не упал, пока вагон качало.

– Ну, посмотрим, что у нас, – сказал Даниэль, когда она поставила ящик перед ним.

– Больше бумаги для костра, – добавила Триск, улыбнувшись, пока дети, смеясь, тянулись к огню.

– Почему мы не поехали на овощевозе? – шепнула она.

– Хороший вопрос, – пробормотал Даниэль, разворачивая очередной стеклянный сувенир. На лице промелькнула тень улыбки. – Эй, Эйприл! Иди посмотри, что я нашёл.

Маленькая темноволосая девочка поднялась, почесала шею и подошла, держась за руку матери, чьи волдыри на коже поблескивали в свете пламени.

– Это можно съесть? – спросила она, и чистый детский голос пронзил Триск до боли.

Святое дерьмо, у неё сыпь, подумала она, увидев красные пятна на шее ребёнка.

Даниэль тоже заметил.

– Нет, – мягко ответил он, показывая ей стеклянную фигурку. – Вот, смотри, лучше?

– Лошадка! – воскликнула Эйприл, зажав игрушку в крошечных пальцах.

– Почти, – улыбнулся Даниэль. – Это единорог. Волшебная лошадка, на которой ездят только маленькие девочки.

Эйприл просияла.

– Спасибо, дядя Даниэль, – сказала она и обняла его.

Даниэль застыл. На миг его лицо стало открытым, полным боли.

– Иди, покажи маме, – прохрипел он. Девочка побежала прочь.

Триск достала из коробки ещё одного единорога.

– Дядя Даниэль, да? – поддела она, стараясь вернуть ему улыбку.

Но за импровизированной перегородкой тихо плакала женщина, а кто-то шептал: «Утром будем в Детройте, всё будет хорошо». Триск знала – нет, не будет. Не с таким токсином. Лекарства не существовало. Он должен был просто выгореть.

Эйприл, прости.

– Это не должно было случиться, – прошептал Даниэль, замерев с новой фигуркой в руках. – Я сделал это, чтобы предотвращать смерть, а не вызывать её.

Триск сглотнула ком, обняла его за плечи.

– Я знаю, – сказала она, метнув злой взгляд на Кэла, всё ещё стоявшего у двери. Если это его вина, я ему кишки выдерну.

– С ними всё будет хорошо, – соврала она. – Думаю, мальчишки не заражены. – Помолчала, глядя, как они пускают в потолок бумажные фонарики из жара. – Ты сказал им, что вирус в помидорах?

Он покачал головой.

– Не видел смысла, – сказал почти шёпотом. – Может, завтра. Когда доберёмся до города.

Она почти услышала его невысказанное: Если они доживут.

Раздражение исказило его лицо. Он со злостью пнул коробку, и та вылетела в ночь, за дверью раздался звон стекла. Дети обернулись, а потом, видя, как Даниэль оседает на пол, снова вернулись к огню, только уже без смеха.

– Даниэль, мне жаль, – сказала Триск, садясь рядом и притягивая его к себе, но он лишь покачал головой, зажав переносицу пальцами, будто пытался сдержать хоть какие-то эмоции.

– Ты знаешь, как они сюда попали? – спросил Даниэль, не поднимая головы. – В этот вагон?

Она покачала головой. Неподалёку мальчишки открыли второй ящик и начали швырять стеклянных птиц в ночь – те мелькали в темноте, будто действительно пытались улететь.

Даниэль поднял взгляд. Лицо у него было безжизненным.

– Государственные грузовики должны были проезжать по районам, чтобы эвакуировать всех, у кого в доме кто-то умер.

– Ужасно, – прошептала она. Даниэль притянул к себе один из ящиков – просто чтобы занять руки, даже если там окажется только бумага для костра.

– Если кто-то умер или явно болел, всю семью грузили в кузов, – продолжил он, распарывая ящик. – Разрешалось взять только то, что помещалось в чемодан. Отправляли в карантинную зону – умирать.

Триск вспомнила злые, окаменевшие лица в закусочной – простые люди, которых вынудили хоронить соседей, как придётся, быстро и без церемоний. В больших городах, наверняка, должно быть лучше. Должно.

– Мне так жаль, – сказала она.

– Родителей Эйприл уже внесли в список на вывоз – их старшая дочь умерла в больнице накануне, – тихо произнёс он. – Они не хотели, чтобы узнали, что сами ещё живы, и могли бы попытаться сбежать за машиной. Поэтому перетащили тела соседей в свой дом, чтобы подумали, будто умерли они. Когда грузовик уехал, они прыгнули на поезд. Супружеская пара с мальчишками видела это и пошла за ними. Муж взял с собой брата.

Триск сжала его плечо.

– Это не твоя вина.

– Нет? – горько усмехнулся он, открывая банку с леденцами, предназначенными для витрин. – Я их всех убил. А теперь всё, что могу – дать им по конфете.

– Даниэль… – начала она, но он отвернулся.

– Эй, я что-то нашёл! – позвал он громко, и мальчишки тут же подскочили, вырывая у него банку. Эйприл взяла одну и осторожно прижала к себе, чтобы не выпустить из рук стеклянного единорога.

– Кэл! – окликнул его Даниэль, в голосе проступила сдержанная злость. – Хочешь конфету?

– Давай, – коротко ответил тот. Даниэль бросил банку – резко, почти зло.

Кэл поймал её, достал одну конфету и сунул в карман – для Орхидеи, конечно, – а банку отложил в сторону.

– А ты? – спросил Даниэль, открывая последнюю. – Знаю, немного, но всё же.

– Спасибо, – сказала она, взяла лимонную, и хруст пластика показался ей слишком громким. Лимонная, отметила она, когда терпкий вкус лишь усилил голод.

Даниэль закинул в рот ещё одну, потом закрыл банку и отставил. Кэл всё ещё смотрел в ночь, и Даниэль, наблюдая за ним, нехотя сказал:

– Ты ведь ещё не рассказала ему, да?

– Рассказать что? – выпалила она, потом опомнилась, положив руку на живот. – Ах… нет. – Опустив глаза, добавила: – А как ты догадался?

Даниэль скривился, усмехнувшись, и устроился поудобнее на полу.

– Потому что он там, а ты здесь, – сказал он. – Если бы знал, не дал бы тебе сидеть рядом с нами, людьми, больными. Испугался бы, что ты заразишь ребёнка.

Триск бросила взгляд на Кэла, потом снова на Даниэля.

– Не думаю, что он из тех, кто заботится о других, – произнесла она, хотя его тревога за Орхидею говорила об обратном.

– Нет? – хмыкнул Даниэль. – Ну, никто тебя не осудит, если ты ему и вовсе не расскажешь. – Он помедлил. – Кстати, почему Квен болен? Я думал, он… вроде тебя.

– Он и есть, – ответила она, слушая, как дети оживились от сахара и перспективы не ложиться спать. – Но знаешь, люди и эльфы всё-таки… – она запнулась, – ну, совместимы.

Брови Даниэля поднялись, а у неё загорелись уши.

– До генной терапии единственный способ укрепить наш ослабленный код – смешивать кровь.

– Хромосомы совпадают? – удивился он.

– С небольшой помощью магии, – усмехнулась она. – Некоторые говорят, это доказывает, что у нас был общий предок. Я видела расчёты – не просто, но возможно.

Даниэль провёл рукой по лицу, задумавшись.

– И при этом не рождается бесплодное потомство?

Она усмехнулась.

– Я ведь сказала, там магия замешана. – Её взгляд скользнул мимо него к Эйприл и её семье, укладывавшимся на ночь, оба родителя отчаянно старались пожелать дочери спокойного сна, зная, что утром они могут не проснуться.

Эйприл капризничала, требуя сказку, и Триск видела скорбь в глазах её родителей. Боже, спаси меня от такой участи.

– У Квена среди предков были люди, – тихо сказала она, не в силах больше смотреть на происходящее. – Он справится. Даже если токсин в помидорах усилился, он выживет. – Но уверенности в этом не было. Никто ни в чём не был уверен.

– Это не должно было убивать, – повторил Даниэль, сжимая кулак. – Только вызывать болезнь. Вот и всё. Болезнь.

Она накрыла его руку своей.

– Всё будет хорошо. Доберёмся до Детройта – расскажем, остановим это. Са’ан Ульбрин там будет, он поверит. Может, даже удастся создать антидот.

Но оба понимали: шанс один на миллион.

Мальчишки молча подбрасывали бумагу в костёр, а кашель взрослых рвал тишину.

– Мам, я не хочу спать! – возразила Эйприл. – Я хочу поиграть со своей волшебной лошадкой!

Триск наблюдала за женщиной, пытавшейся уложить дочь, и вдруг подумала, способен ли Кэл любить ребёнка с чёрными волосами.

– Эйприл, хочешь сказку? – спросила она, и мать девочки в ужасе вскинула глаза.

– Всё в порядке, – мягко сказала Триск. – Я не отниму у вас время. Просто посиди со мной, послушай, а потом обещай, что сразу уснёшь.

– Хорошо, – согласилась девочка, привычно торгуясь. – Только одну.

Триск улыбнулась, а когда Эйприл уселась к ней на колени, укутала обеих в тёплое одеяло.

– Это история о девочке, – начала она, улыбнувшись, заметив, как даже мальчишки насторожились. – О принцессе. Почти твоего возраста.

– У неё будет волшебная лошадка? – спросила Эйприл.

– Будет. И звали девочку Эйприл, – сказала Триск, щёлкнув её за нос, чтобы та хихикнула.

Смех эхом прошёлся по вагону – и будто на него откликнулась Орхидея: её крылья зашуршали в темноте, и пикси, пролетев над ними, скрылась между досками крыши. Кэл, стоявший у двери, повернулся и тихо отошёл обратно в свой угол, тревога с лица исчезла.

– Принцесса Эйприл любила кататься на своей волшебной лошадке по лесу, – продолжала Триск, мягко обнимая девочку. – Весной, когда деревья только выпускали первые цветы, летом, когда ветер шептал тайны листве, и зимой, когда снег превращал мир в чёрно-белую сказку, а из зверей встречались только хитрая белая лиса да её друг – выдра.

Эйприл вздохнула, прикрыв глаза, воображая, как скачет на своём единороге.

– Но больше всего она любила осень, – сказала Триск, – когда сухие листья окрашивали землю в золото, а белки прятали жёлуди, будто это были шёпоты деревьев, ставшие надеждами.

Даже мальчики притихли. Только Триск и Кэл заметили, как с крыши медленно упала серебристая пылинка.

– Принцесса Эйприл жила с добрыми людьми, которые совсем на неё не были похожи, – продолжала Триск.

– Почему? – спросила девочка, приподнявшись.

– Потому что её нашли в тех же лесах и, не имея собственных детей, полюбили как родную, – ответила Триск. – Они построили дом среди деревьев, вырастили её, научили пользоваться её силой, чтобы никому не причинять вреда.

Глаза Эйприл округлились.

– Силой? Какой?

Триск наклонилась ближе, шепнув:

– Она могла зажигать огонь голыми руками.

Из угла тихо фыркнул Кэл, угадав, что принцесса, скорее всего, была ведьмой.

– Без спичек? – ахнула Эйприл.

– Без всего, – повторила Триск. – Просто по желанию. Всё было прекрасно в мире Эйприл.

– Пока она не выросла, – добавила она, – не стала красивой девушкой и не оседлала своего коня, чтобы путешествовать далеко, но всегда возвращалась домой – к маме, папе и друзьям.

Она сделала паузу, зная, что дети уже дышат в унисон с рассказом.

– Однажды, – произнесла она торжественно, – о принцессе услышал принц из далёкого города. Он приехал к ней на большом чёрном коне, подковы которого звенели, как металл. Его конь злился, и уши прижимались к голове, когда хозяин был в ярости.

Эйприл сжала в руках стеклянного единорога.

– Он навредил её лошадке?

– Нет, – покачала головой Триск, и мальчики у костра облегчённо выдохнули. – Принцесса Эйприл не позволила бы. Но принц хотел, чтобы она ушла с ним. Дарил подарки, еду, котят. А когда она отказалась покинуть свой дом, он рассердился… и срубил деревья.

– Нет! – вскрикнула Эйприл.

– Да, – прошептала Триск, крепче прижимая девочку, видя, как у неё на шее выступают свежие волдыри. – Он вырубил весь лес, до последнего дуба. А потом украл её, пока она плакала.

Мальчишки пододвинулись ближе, глаза у них были огромные.

– И что она сделала?

Триск подняла подбородок.

– Принцесса Эйприл дождалась, пока принц привезёт её в свой город. А потом использовала свой великий дар – и сожгла город дотла. Принца тоже.

Кэл удивлённо фыркнул из своего угла, а Даниэль тем временем широко улыбался, вскрывая очередной ящик и бросая бумагу в костёр, чтобы поддерживать пламя. Бесполезное стекло летело наружу, в ночь.

– А что стало с людьми? – спросила Эйприл, и Триск тихо покачала её на коленях.

– Люди убежали. Очень далеко. И больше никогда не вернулись.

– А она вернулась домой? – продолжила девочка, глядя на своего единорога.

– Вернулась, – ответила Триск, и Эйприл счастливо вздохнула. – Это заняло много времени, потому что её лошадка хромала. Но да, вернулась. Правда, дома уже никого не было. Родители исчезли вместе с деревьями. Не осталось ни листьев, шепчущих тайны, ни белок, прячущих жёлуди, ни хитрой лисы, ни её друга-выдры.

Эйприл недовольно поджала губы и заставила своего единорога проскакать по руке Триск.

– Глупая сказка, – буркнул один из мальчишек, и Кэл одобрительно хмыкнул.

– Это ещё не конец, – резко сказала Триск. – Принцесса Эйприл обошла свой опустевший сад, собрала целую корзину желудей и посадила их у каждого пня – надеясь, что, когда деревья снова вырастут, её родители вернутся. – Она вздохнула, не желая отпускать девочку. – Вот теперь это конец.

– Грустно, – сказала Эйприл, тихо, но с детской уверенностью в правде своих слов.

– Большинство сказок грустные, – мягко ответила Триск, склонившись и поцеловав её в макушку. – А теперь иди к маме. Подумай, кем хочешь стать на Хэллоуин, ладно?

Посерьёзнев, Эйприл поднялась, держась за плечо одного из мальчиков, пока шла обратно в тень, к матери. Едва слышный разговор матери и дочери постепенно стих, и Триск осталась сидеть перед бумажным костром, желая, чтобы всё было иначе.

Даниэль тихо сел рядом.

– Не понимаю, чего ты боишься, – сказал он. – Из тебя получится отличная мать.

Триск быстро моргнула, не давая слезам выступить. На другой стороне вагона Кэл отвернулся, лёг и сделал вид, будто засыпает. Триск молча скомкала ещё один лист бумаги и бросила в огонь.

– Когда-нибудь, может быть, – сказала она едва слышно.

– Это была настоящая история, да? – спросил Даниэль. Она кивнула.

– Кроме части про принцессу, – призналась Триск. – Она была тёмной эльфийкой, воспитанной дриадами, где-то в начале двенадцатого века.

Она задумчиво смотрела в пламя. – Сейчас бы её оставили погибать в лесу, но тогда такое было невозможно. Даже её генетическое разнообразие имело значение.

– Духи деревьев? – шепнул Даниэль, наклоняясь ближе. – Они правда существовали?

– Когда-то – да. Сейчас в США их, скорее всего, не осталось, – ответила Триск, бросая в огонь новый комок бумаги. – Говорят, кое-где в Англии ещё сохранились старые рощи, но дриады не переносят загрязнения. Скорее всего, вымерли.

Даниэль молча смотрел на пламя.

– Вас больше, чем нас, – тихо сказал он. – Я думал, вы могли бы что-то с этим сделать.

В Триск вскипело горькое раздражение.

– У нас не так уж много способов спасать вымирающие виды, – ответила она.

В этот момент над ними раздался тихий трепет крыльев пикси – Орхидея спустилась вниз, чтобы попробовать конфету, оставленную для неё Кэлом. Дриады, вероятно, уже исчезли. Следом вымрут пикси и феи, вытесняемые растущим населением людей и Внутриземельцев. Триск перевела взгляд с Кэла на больных людей, лежавших под одеялами. Она не могла не подумать – почему человеческая жизнь ценится выше, чем жизнь дриады или пикси? Может, если бы слабые виды Внутриземельцев перестали прятаться, люди задумались бы о своих привычках.

Хотя, если честно, вампиры, ведьмы, оборотни и эльфы ничем не лучше – все они так же губят воздух и землю.

Так и не найдя ответа, Триск завернулась в одеяло. Её знобило, она чувствовала голод, когда последний клочок бумаги догорел, и огонь угас, оставив только равномерное клац-клац колёс по рельсам и квадрат более светлой тьмы на горизонте.