Текст книги "Поворот: «Низины» начинаются со смерти (ЛП)"

Автор книги: Ким Харрисон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

Она выпрямилась, ощущая, как через неё тянется тонкая лента надежды. Он хочет, чтобы слово разошлось, но руки у него связаны эльфийским и ведьмовским приказами.

– Никаких помидоров, – сказала она и благодарно улыбнулась. – И спасибо вам, капитан Пелхан.

Он кивнул – видно было, что понял.

– Хочу, чтобы вы остались здесь, – сказал он. – И правда хочу. Моя работа – на волоске. Вы под присмотром, но есть и плюсы: можно вздремнуть в одном из пустых кабинетов. В некоторых есть диванчики. Постараюсь раздобыть раскладушку к ночи. Если повезёт, Ульбрин будет здесь завтра.

– Я буду паинькой, – едва слышно произнесла она, и он, бросив последний взгляд, вышел.

Поднявшись, она потянулась и подошла к окну, глядя на реку. Внизу улица была пуста; и хоть она волновалась за Даниэля и Квена, в голову скользнула мысль, что земле, возможно, стало бы легче с парой людей поменьше. И всё же, если Са’ан Ульбрин скоро не явится, она уйдёт отсюда и найдёт Даниэля. Доведёт дело до анклава в Вашингтоне, если придётся, а если те не послушают – до эльфийского религиозного совета, Дьара. Одно было ясно: на этом всё не кончится. Не сейчас, когда Кэл на свободе.

Глава 27

Первым Даниэлю показался неправильным шум, когда его вывели на арену, подмышкой – выданный Красным Крестом пакет с вещами для комфорта. Это был не привычный рев толпы, живущей игрой и стратегиями спортсменов. Не было ни подъёмов, ни спадов, чтобы звук казался живым, дышащим. Нет, в коридор выливалась глухая канонада тысячи разговоров, кашля, детского плача, не получающих ответа стенаний – всё это сливалось в гул без смысла. Звук без намерения… но с тяжелый обещанием: выхода нет.

Он вышел к свету и на миг замер, глядя на площадку. Пальцы крепче сжали пакет. Окинув взглядом человеческие тела, вытекшие из ровных рядов раскладушек, призванных вносить порядок в хаос, он поймал себя на мысли: сможет ли когда-нибудь снова прийти на баскетбол и не видеть колонн из койко-мест.

B-12, подумал он, глядя на номер, который ему дали вместе с тонкой подушкой и одеялом, и часто заморгал, когда взгляд задел эту подавляющую тоску. Ступать туда не хотелось: казалось, стоит сделать шаг – и его проглотит воронка бессилия, и способность менять ход будущего – исчезнет.

Зачем они прислали меня сюда – умирать? Мысли вернулись к Триск и выражению её злости и страха, когда её запихнули на заднее сиденье полицейской машины. Но ответ был очевиден. Глобал Дженетикс, а может, весь эльфийский социум, собирались сделать из неё козла отпущения за поступки Кэла. Вешать чуму на бедного, тупого человека звучало не так убедительно и не так приятно, как на дерзкую женщину. Её бы слили легко: защиту спишут на жалкую попытку увещевать, когда все знают, что столь грандиозное дело ей поручать было нельзя с самого начала.

Горечь поднялась, проступив на лице.

– Койку ищете? – раздалось у локтя, и он вздрогнул. Шум снова навалился. Даниэль обернулся – рядом стоял мужчина с ламинированным бейджем ПЕРСОНАЛ и планшеткой. – Одинокие мужчины – направо, одинокие женщины – налево, семьи – в середину, – объяснил он, словно Даниэль не различал, где право, где лево.

– Я один, – сказал Даниэль и показал бумажку с номером. Он не мог понять, кем был мужчина – преступно оптимистичным человеком или ведьмой, который знает: вирус создан так, что не заметит его. Ведьма, решил он, хоть и не понял, почему.

Мужчина нахмурился на клочок бумаги, вернул его и кивнул вниз:

– По лестнице. Рядов через четыре, повернёте направо. Вы возле корзины.

– Спасибо, – сказал Даниэль, перехватил пакет и двинулся вниз. Он входил в «красную зону». Как символично.

Шум изменился, когда он спустился, и его передёрнуло: он оказался в самой гуще хаоса. Ни о каком уединении – разве что спрятаться за накинутым пледом. Следы его вируса были повсюду, спрятанные, как сама вина.

Он повернул направо, боком протискиваясь между раскладушками, ощущая себя нарушителем. Люди играли в карты и кости, или просто лежали, закрыв лица руками. Никто на него не смотрел. Он поднял голову, когда вошёл под голубой навес: он давал хоть какое-то подобие отдельности посреди сотен людей в одном местах. Он замедлил шаг у пустой койки. B-12.

На соседней раскладушке полулежал крупный, смуглый мужчина в классических брюках и белой рубашке на пуговицах и читал газету – настолько зачитанную, что она походила на ткань. С другой стороны, сидел тощий парень в футболке и джинсах и чёрным маркером разрисовывал кеды. Оба подняли головы, когда Даниэль прокашлялся.

– Привет, я… —

– И знать не хочу, – отрезал оборванный на вид мужчина с маркером, задержав взгляд на его наборе от Красного Креста. – Предыдущий на этой койке продержался четыре часа. Его вообще не должны были пускать, но говорят, касанием это не передаётся.

Даниэль проследил за его взглядом – тот упёрся под его койку, – и у него внутри всё сжалось: там ещё лежали вещи умершего.

Крупный мужчина устало сел.

– Заткнись, Фил, – сказал он и протянул широкую ладонь через пустую раскладушку. – Я Томас. Преподаю математику и историю в четвёртом классе.

Даниэль пожал руку, ценя крепость хвата.

– Даниэль. Я… – слова запнулись. Признаться, что он генетик, он не мог. – Сейчас – никто, – решил он и дождался сочувственного кивка от Томаса и «А то!» – от Фила.

Он дал пакету соскользнуть на койку, а потом сел, оценивая навес ещё больше. Звук детской игры в «ковбоев и индейцев» на трибунах странно сочетался с всхлипывающим где-то рядом мужчиной, и Даниэль быстро отвёл взгляд. Томас вернулся к газете, Фил – к кедам. У Даниэля заурчало в животе.

– Я обед пропустил? – спросил он.

Не отрываясь от чтения, Томас ответил:

– Нет. Кормят три раза в день. Сначала женщины и дети, потом мужчины.

– Нас ведут на кухни, – пояснил Фил, защёлкнув маркер и засунув его между матрасом и рамой. – Старайся не выглядеть больным. Тогда выцепляют всех, у кого проявляются симптомы. Если будешь держаться у своей койки – когда мы вернёмся, тебя уже не будет.

– Так что советуем идти, даже если не голоден, – сказал Томас и медленно перевернул страницу.

Фил подвинулся к краю своей раскладушки:

– Душ у женщин – рядом с их сектором, у мужчин – в другом. И не растаскивай свой набор от Красного Креста слишком быстро. Новый не дадут. Я пробовал. – Он потянулся, от чего стал казаться ещё худее. – У меня есть три таких набора, если что нужно. Их оставляют, когда кого-нибудь забирают. Бритв у меня на пару недель.

– Фил, – утомлённо протянул Томас, снова спрятавшись за газетой, встряхнул её так, что за ней почти не было видно лица. – Закрой рот.

Но Фил склонился через узкий проход и шёпотом добавил:

– У Тома вчера умерли жена и маленькая дочка.

Газета, за которой прятался Томас, дрогнула.

– Фил, клянусь, я сейчас перейду и вырву у тебя язык. Заткнись к чертям.

Сделавшись мрачным, Фил откинулся назад и замолчал, уставившись в голубой тент.

– Сочувствую вашей утрате, – сказал Даниэль, снимая обувь, и побледнел, увидев под кроватью чужие туфли.

Томас вздохнул. Газета опустилась, и он посмотрел в сторону мальчишек, которые уже запускали из-под трибун самолётики из бальзы.

– Сын у меня жив. Его койка рядом с моей сестрой и двумя мальчиками. Похоже, он делает вид, что это просто ночёвка, и мир не провалился в ад.

– Мне очень жаль, – сказал Даниэль; чувство вины густело, а обед, как сказал Томас, ещё только предстоял. Женщины и дети едят первыми, мужчины – после. Каким ещё мог быть человек, если бы не сделал ничего?

– Я бы поспорил на что угодно, что ваш сын не любит помидоры, – осторожно произнёс он, когда та мысль, что они умерли от пиццы, сама вырвалась наружу.

Томас усмехнулся – в этом звуке смешались горечь родителя и гордость:

– Терпеть их не может. Сколько раз жена не пыталась подкупить его или заставить попробовать – он стоял на своём. Ей-то нравились сэндвичи с томатами. Чуток соли, чуть перца… Я на стороне сына. Эта слизь.

Но затем выражение его лицевой боли сменилось на недоумение, потом – на злость. Он медленно сел, аккуратно положив газету к изножью:

– Что вы хотите этим сказать?

Даниэль опустил взгляд, разрываясь между тем, чтобы сказать правду и спасти здесь хоть несколько жизней, или промолчать в надежде выбраться отсюда и донести её до более широкой аудитории. Первое спасло бы жизни немедленно, но стоило полиции понять, что он говорит, – его заткнут, и истина умрёт в стенах стадиона «Чикаго».

– С чего вы взяли, что мой сын и я не любим помидоры? – повторил Томас, сжимая широкие ладони.

Но, увидев горе мужчины, Даниэль понял: выбора нет. Власти могут в любой момент осознать, что ошиблись, и увести его. Он сделает, что сможет.

Склонив голову, Даниэль подался вперёд и прошептал:

– Чума переносится помидорами.

– Да ну! – Фил плюхнулся рядом с Даниэлем на его койку.

– Вирус, который убивает людей, и его переносит растение? – с удивлением переспросил Томас, и тут же выражение его стало пустым, а в глазах метнулась паника – он, вероятно, мысленно пробежал своё меню и меню семьи за последние дни. Взгляд резко вернулся к Даниэлю, стал жёстким: – И почему мы слышим об этом впервые?

Фил придвинулся ближе, тяжёлое дыхание дохнуло на Даниэля:

– Это Советы?

– Нет, – сказал Томас, косясь на газету. – У них дела ещё хуже, чем у нас. – Но вдруг застыл; тёмные глаза сузились, встретившись с глазами Даниэля. – Ты, – сказал он обвиняющим тоном. – Я тебя видел. Да. Пару дней назад.

Даниэль поднял умоляющую руку; пульс участился:

– Я пытаюсь это исправить, но, пока я здесь, я ничего не могу. Мне нужно выбраться – иначе правда умрёт вместе со мной.

– Тебе нельзя уходить, – сказал Фил, пока Томас буравил Даниэля взглядом. – Отсюда выходят только мёртвые.

– Ты из той компании на Западном побережье, где был пожар, верно? – сказал Томас, и Даниэль вскочил, дёрнувшись, когда натолкнулся на третьего мужчину, подошедшего послушать. – Доктор Платс… – Томас трижды щёлкнул пальцами, вспоминая. – Нет, Планк. Доктор Планк, – ткнул он в него. – Я видел тебя по телевизору. Тебя разыскивают за убийство начальника. – Глаза сузились. – Ты что-то выпустил наружу, да?

– Нет. Это не так, – Даниэль обошёл свою койку, но людей становилось больше; они подходили – злые от утрат и отчаяния. – Я могу это остановить, но мне нужно выйти отсюда.

– Моя Эми умерла из-за тебя! – выкрикнул усталый, раскрасневшийся мужчина. Его удерживал подросток, в глазах которого уже жила мудрость старика.

– Нет. Вы выслушаете меня? – сказал Даниэль и споткнулся, когда кто-то толкнул его. В тесноте он замахал руками, опускаясь на одно колено. Чья-то нога ударила в живот – дыхание перехватило. Глаза заслезились, он свернулся клубком, когда по нему пришлись ещё пинки.

– Я пытаюсь помочь, – прохрипел он, думая, что, возможно, люди и вправду заслужили вымереть, раз не могут пробиться сквозь горе и боль к надежде за их пределом. Но именно поэтому, наверное, власти и не боялись, что он заговорит: заговорит – умрёт только быстрее. Дурак я был думать иначе.

– Отстаньте! – крикнул кто-то. – Мэтью, я сказал – отстань!

Это был Томас, и Даниэль сквозь пелену взглянул вверх на учителя, стоявшего над ним.

– Я тут король этого лагеря смерти, и при мне никто никого линчевать не будет, – сказал он, и скорбь проступила новыми глубокими морщинами у глаз. – Слышали? Разойдитесь, пока сюда не пришли и не увидели, что у Мэтью сыпь, – тогда его уведут. Давайте, назад!

Они отступили, бормоча угрозы и обещания, и Даниэль замешкался, когда Томас протянул ему руку, помогая подняться.

– Это из-за него мои дети умерли! – кричал человек с высыпанием, со слезами на глазах. – Из-за него! – Дрожащим пальцем он ткнул в Даниэля и Томаса. – И ты, Томас, недостаточно крупный, чтобы меня остановить. Я доберусь до него. До вас обоих доберусь!

Фил уже снова поставил свою раскладушку, смял постель и скинул её к ножке. Даниэль, нервничая, сел. У Мэтью была сыпь. Он не успеет «добраться» ни до него, ни до Томаса – к утру присоединится к своей семье, мёртвый.

– Прости, – прошептал Даниэль, смахивая грязь с брюк. Бок ныл, он прижал его рукой. – Это не должно было быть смертельным. Оно вообще не должно было размножаться вне лаборатории. В этом и была его «красота»: оно не могло убивать. Я так его и спроектировал.

– Тогда почему мы умираем? – спросил Томас. Даниэль молча покачал головой, прощупывая рёбра и подозревая, что одно сломано. Триск бы не солгала ему. Пальцы Даниэля сжались, и он заставил их разжаться. Другие, вроде Кэла, – солгали бы ему, да.

– Я тебя убью! Я убью тебя и всех в твоей компании! – заорал Мэтью; его удерживали трое, и по их виду казалось, что они бы с удовольствием отпустили.

Томас усмехнулся и сел напротив Даниэля – колени почти соприкасались в тесноте.

– Кто-нибудь, заткните Мэтью! – рявкнул он.

– Это не то, что я планировал, – сказал Даниэль.

– Думаешь? – Томас смерил его взглядом, держась из последних сил, чтобы не схватить за горло. – Говори. Или я позволю Мэтью насильно накормить тебя кетчупом.

Даниэль медленно, протяжно выдохнул.

– Это вообще-то должно было лишь вызывать недомогание, – сказал он. – Новый способ помочь военным обходиться без потерь. Заболеешь – и через два дня снова как огурчик. Он не мог распространяться и размножаться вне лаборатории. Это было идеально.

– И что же пошло не так? – спросил Томас, и Даниэль наконец поднял взгляд, уловив в нём потребность понять, едва-едва перевешивавшую желание найти виноватого.

– Кто-то вмешался в системы защиты, – сказал он, не представляя, как подавать это дальше. Он не мог свалить вину на Триск – возможно, именно поэтому власти и бросили его сюда, рассчитывая, что он сдаст её ради собственной шкуры. А скажи он, что это сделали эльфы, – сочли бы сумасшедшим.

– Это не прокатит, Планк, – сказал Томас, и у него тоже сжались кулаки. – С чего мне верить хоть слову из твоего рта, если, скорее всего, простая правда в том, что ты не обеспечил безопасность своего оружия и оно вышло из-под контроля?

Даниэль поморщился. Колени дрожали, и он не мог их унять.

– Оно было идеальным, – сказал он, не желая впутывать Триск, если можно этого избежать. – Исследователь, присланный проверить безопасность, связал его с одним из наших экспериментальных помидоров – чтобы разрушить репутацию соперницы. Не думаю, что он понимал, что это начнёт множиться, как случилось. Я не верю, что эту заразу пустили намеренно. – Он с трудом сглотнул. – Хотя, по сути, это уже ничего не меняет.

Томас смотрел на него, как на ученика, пытаясь вытянуть правду одной лишь виной.

– Послушайте, – сказал Даниэль, нервничая: Мэтью уже всхлипывал, над ним заслонили пятеро. – Если я не выберусь отсюда и не начну говорить людям, как не заболеть, – никто не начнёт.

Томас нахмурился, но, похоже, чуть расслабился, готовый верить, пока не доказано обратное.

– Слушаю, – сказал он мрачно.

– Только доктор Камбри может доказать, как это распространяется, – сказал Даниэль. – Это она разработала помидоры, знает точки адгезии и как токсин концентрируется до смертельных значений. Мы с ней можем показать, как кто-то намеренно навёл мост между этими двумя вещами. Виновные пытаются всё скрыть, пока не найдут способ свалить на меня и доктора Камбри. Я не позволю. Чем дольше я сижу здесь, тем больше людей умирает. Я должен попытаться это остановить, но здесь я ничего не сделаю.

Даниэль вздрогнул, когда Мэтью заорал:

– Разожмите ему рот. Зажмите нос. Принесите мне кетчуп!

– Я пытаюсь помочь, – сказал Даниэль, понимая, что, если не убедит Томаса, никто ему тоже не поверит. – Если я не выйду отсюда, они просто продолжат заминать всё до тех пор, пока не умрёт каждый, кто к этому восприимчив. Как думаете, почему они сбросили меня сюда? Они хотят, чтобы я умер.

Томас покачал головой – явно не верил.

– Я видел людей, которые ели помидоры и не заболели. Целые семьи, – сказал он. – Мы вчера ели томатный суп. Ты хочешь сказать, что завтра все здесь умрут от томатного супа?

Даниэль посмотрел на Фила, затем на Томаса, осмелев от того, что его слушают.

– Это… генетика, – прошептал он, стараясь держаться правды и при этом не нарушить столь ценное молчание Триск. – Некоторые заболевают и выздоравливают – как и было задумано. На других это вообще не действует. И переносчиком может быть только помидор Ангел, так что, если суп был не из Ангела, он совершенно безопасен.

– Что и объясняет, почему ты не болеешь, – сказал Томас, скрестив мощные руки на груди в обвиняющей позе. – Антибиотик есть?

– Антибиотик – от вируса? – вырвалось у Даниэля, но он напомнил себе, что мало кто вне медицины различает вирусы и бактерии. – Нет. И речь не только об урожае этого года. Любые консервы или заморозка может «схватить» его после вскрытия или разморозки.

Томас медленно провёл ладонью по гладко выбритым щекам.

– Как то, что переработали в прошлом году, может содержать твой вирус?

– В волосках, – сказал Даниэль. – Я не могу быть уверен без доступа в лабораторию, но, если вирус притягивается к волоскам на помидоре, всё, что их содержит, может собирать и удерживать токсин. А оказавшись там, он множится.

– Господи Иисусе, – выругался кто-то у него за спиной, и, обернувшись, Даниэль увидел, что слушать собралась много мужчин. – Как от этого спасаться?

– Не есть помидоры, – сказал Даниэль, с облегчением отмечая, что его слушают. Не только слушают – верят. И, что важнее, больше не пытаются убить. – То, что старый продукт может стать токсичным, вероятно, и объясняет, почему мы видим, как одни едят что-то и заражают уже другого, – добавил он, стараясь скрыть факт, что умирают только люди. – Нужно время, чтобы волоски «собрали» достаточно вируса, но как соберут – он быстро размножается. И, как я сказал, переносчик – только помидор Ангел. Любой другой сорт безопасен.

– Надо сказать Маргрет, – сказал бледнолицый мужчина, протискиваясь, толкая людей локтями и пытаясь прорваться к выходу. – Маргрет! – крикнул он, и Даниэль напрягся: он не хотел, чтобы власти узнали, что их секрет всплывает наружу, пока они не заткнули его. Надолго.

Томас поднялся – в крупном мужчине, казалось, заново проснулась сила.

– Больше здесь никто не умрёт, – сказал он, и впервые это прозвучало не как молитва, а как обещание. – Идите и передайте всем, чего избегать. Фил, найди Фреда и проследи, чтобы он с женой держали это в секрете. Никаких помидоров и продуктов из них. И никому не говорите, если не уверены, кто это.

– В чём не уверены, Томас? – спросил кто-то, и Томас усмехнулся.

– Что это не правительство, – отрезал он. – Вперёд.

Люди разошлись, и Даниэль опустил голову в ладони, делая глубокий вдох – поверхностный, чтобы не так болели рёбра. С удивлением заметил, что у него идёт кровь из носа; он вытер её хлопчатобумажным платком, который протянул Томас.

– Спасибо, – сказал он, всё ещё дрожа от мысли, что всё могло пойти иначе. – Мне нужно выбраться отсюда. Я не позволю, чтобы виновный заставил меня и доктора Камбри взять на себя вину.

– А кто виновен? – спросил Томас, махнув рукой, чтобы Даниэль оставил платок себе.

– Доктор Трентон Каламак, – сказал Даниэль, и самого его удивила ненависть и горечь в собственном голосе.

Томас кивнул, глядя поверх плеча Даниэля, туда, где какой-то мужчина всхлипывал:

– Не должен был давать им ту пиццу. Они её съели и заболели. Я подумал, что это старые грибы. Я ненавижу грибы, если бы не это, сам бы съел.

Чувство вины вернулось, окатывая чёрной дымкой только что пришедшее облегчение.

– Как только поймут, что вы меня для них не убили, могут прислать кого-то «доделать работу».

– Ещё тебе нужно найти ту женщину-учёного, – сказал Томас, и страх за Триск у Даниэля удвоился.

Фил снова опустился на край раскладушки Даниэля, будто она принадлежала ему.

– Говорю же, отсюда выхода нет. Уходят только больные и мёртвые.

Может, мне и надо быть мёртвым, мелькнуло в отчаянии. Может, мне и надо быть мёртвым… – подумал Даниэль, и брови у него чуть приподнялись от надежды, когда он встретился взглядом с Томасом.

Томас уставился на него, потом понял – и тоже едва заметно улыбнулся.

– Фил, – сказал он, небрежно наклоняясь за обувью и начиная её надевать. – Найди для меня Бетти Смитгард, ладно? Она работала в индустрии развлечений и знает толк в гриме.

– Бетти? – переспросил Фил, затем понимающе оскалился: – Есть! – и умчался.

– Не переживай, Даниэль, – сказал Томас, кладя тяжёлую руку ему на плечо – знак общей решимости. – Сегодня ночью мы тебя «заболеем» и вытащим отсюда. Это уж точно.