Текст книги "Этой ночью я сгораю"

Автор книги: Кэтрин Дж. Адамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Смотритель читает сотканные ею картины; он видит то, что она предсказывает.

– Он видит то, что я хочу, чтобы он увидел, – тихо сказала Алиса. – И этого он не узнает.

Я замкнулась в молчании и смотрела в окно.

– Говорят, время лечит.

Она осмотрела свои браслеты, проводя пальцем между кожей и металлом.

– Это не так. Алиса. Меня зовут Алиса, я тебе это говорила. Не забывай свое имя, Пенни. Он его заберет.

– Ты привлекла его внимание к моим дверям.

Даже когда я огрызалась на нее, то знала, что была к ней несправедлива. Это была моя ошибка. Решения, которые я принимала, привели меня сюда.

– Ты пробралась в казармы Золоченых и сгорела в их яме с пламенем. Они тебя видели. Ты думала, не будет никаких последствий? Они проявили милосердие по сравнению с требованиями Золоченых и предложением вашей бабушки.

– Чего они требовали? – заставила себя спросить, хоть и боялась услышать ответ.

– Золоченые хотят, чтобы твои мучения были бесконечны, – напряженно сказала Алиса, скривив губы. – Терновая королева сама предложила уничтожить твой кристалл и отправить тебя в Смерть. Смотритель был против всего этого. Мы с тобой будем как две подставки для книг, стоящие на коленях возле его трона: странница по смерти и прядильщица жизни, принадлежащие ему одному.

Горечь сочилась из ее слов. В черных глубинах ее глаз разгорелось пламя.

– Но тебе дано услышать, Пенни. То, что не предназначено для наших ушей. Он забывает о нашем существовании. Для него мы – украшения. Полезные, но все равно лишь украшения.

Я провела пальцем под золотым наручником.

– Мой кристалл у него, а мне нужно попасть в Смерть, Алиса.

Мне показалось, когда я назвала ее по имени, что-то внутри нее раскрылось. В ее взгляде загорелась искра надежды, и я подумала, сколько же времени она уже провела одна, запертая в этой комнате.

– Мне было пять, – сказала она, дав ответ на вопрос, который я не произносила вслух. – Шестнадцать лет. Но больше я не проведу здесь ни одного года. Как и ты. Помоги мне жить, Пенни, а я помогу тебе умереть. Возможно, вместе нам удастся пережить его. Дальше этого я ничего не видела.

В Алисе ощущалась сила. Я знала, что за этими стенами ее представляли слабой и достойной жалости. Но она человек, а не вещь, и в этот момент даже больше, чем я.

Ткацкий станок замедлился по мановению ее пальцев, которые подрагивали в воздухе. Теперь они не танцевали, а ласкали и убеждали. Это был ритм сказочника, а не того, кто записывает кошмары. Она смотрела назад, а не вперед. Прошлое вмещало в себя гораздо больше боли, чем будущее. Человеку свойственно надеяться. Какими бы суровыми ни были обстоятельства, все мы держимся за надежду. Мы убеждаем себя, что способны изменить будущее, тогда как прошлое уже устоялось и застыло.

– Это была неделя после моего пятого дня рождения. Говорят, время лечит, но это неправда. Они пришли после полуночи. Они отрывали мать от ребенка, мужа – от жены. Я видела, как все произойдет, за неделю до этого, Пенни. Но никто не стал слушать пятилетнюю девочку, которая говорила что-то непонятное о златолицых мужчинах. Я умоляла мать спрятаться, а отца – собрать наши вещи и бежать. Сперва он смеялся, приняв мою болтовню за детские выдумки. Но я без умолку повторяла одно и то же, и тогда он разозлился. Он выбежал и больше не вернулся.

Когда Золоченые выломали нашу дверь, было темно. Брат вытащил меня из постели, и мы побежали так быстро, насколько хватило сил моим ногам. Я не знала, что они охотились за мной.

Мы спрятались за полусгнившим бревном и видели, как нашу деревню сравняли с землей. Затем лес заполнили Золоченые. Брат пытался защитить меня, но так и не смог оградить меня от мужского уродства. Я надолго возненавидела его за это… В объятиях брата я наблюдал за тем, как убивали наших родителей. По ночам во сне я вижу у себя на руках их кровь.

Она умолкла. Ее пальцы изливали печаль. На гобелене появилась маленькая девочка с серебристо-светлыми волосами. Она пряталась за бревном вместе с мальчиком на несколько лет старше нее.

Алиса вздохнула.

– Ночь сменилась алой зарей. Между деревьями вился дым от нашей разрушенной деревни. В конце концов они нас нашли. В ту ночь брат преподнес мне в дар гнев. Больше я его никогда не видела. Меня приковали к ткацкому станку и заперли здесь; с тех пор я отсюда не выхожу. Лишь по ночам меня выставляют напоказ перед двором Смотрителя.

– Мне жаль.

Мой бесцветный голос сочетался с печалью в сердце.

Алиса склонила голову набок. Ее пальцы замерли, прижавшись кончиками друг к другу.

– Почему тебе жаль, Пенни?

Ткацкий станок остановился. Она потянулась ко мне и положила прохладную ладонь на тыльную сторону моей руки. Я накрыла ее другой рукой, и ее пульс затрепетал у меня под пальцами.

– Не ты сожгла мою деревню. Не ты меня здесь заточила.

Ее придавило горем. В глазах у нее пылала ярость. Она заслуживала не жалости, а уважения.

– За то, что не увидела тебя.

Она отдернула пальцы и снова принялась ткать.

– Тебя они вскоре тоже не увидят, – сказала она, сверкнув ядовито-приторной улыбкой, нежной и убийственной. – А когда ты станешь невидимкой, тебе вручат нож, чтобы выпустить им кишки.

В комнате стало тихо. Я обдумывала ее слова. Ее лицо приняло бесстрастное выражение, глаза потускнели, а в уголках губ показалась улыбка. Ткани рассыпались со станка и лежали цветастой горой у ног Алисы. Я наблюдала за ее работой, за тем, как лежали ее локти. Она встала на колени, чтобы плавными движениями отрезать часть ткани золотым ножом. Она аккуратно сложила отрезок, положила его под ткацкий станок и заправила волосы за ухо. Когда ее пальцы снова заплясали в воздухе, в полуночных глазах загорелись зловещие огоньки. Челнок все щелкал и щелкал. С ткацкого станка падал чистый шелк цветов радуги без изображений, по которым можно было что-то прочитать.

Когда за мной пришли, распахнув дверь без стука, сообщающего о прибытии, Алиса пристально на меня посмотрела.

– Мне тоже жаль, Пенни.

– Увидимся на другой стороне, – прошептала я.

– Вместе, – ответила она. – Вместе мы выживем.

Глава 22

Шестеро облаченных в золото скотов столпились на площадке рядом с Тобиасом. Он приказал мне покинуть комнату Алисы.

Я не знала, чего от меня ждал Смотритель, но предполагала, что я его разочарую. Я была не хуже и не лучше любой другой терновой ведьмы.

Раз уж на то пошло, я последняя из них.

Меня приводила в ужас даже мысль о том, что сделает Смотритель, когда узнает об этом.

Трое Золоченых выстроились впереди, трое позади, а между ними Тобиас поставил меня, и мы спустились по лестнице. Теперь его взгляд стал жестким и холодным. От того человека, которого я мельком увидела за маской, не осталось и следа.

Прислуга расступалась перед нами, прижимаясь к стенам и поглядывая на нас с Тобиасом глазами, полными страха. Другие Золоченые весьма рассудительно отходили с нашего пути, но взгляды их были пусты: я была пленницей и никем более. В отличие от взглядов дворцовой стражи: одни испытывали ко мне отвращение, другие смягчились от жалости.

Еще вчера я была внучкой Терновой королевы, третьей в очереди на наследование ее короны. Не то чтобы я этого хотела – ничего хуже я и представить себе не могла.

Меня зовут Пенни, и этого ему у меня не отнять. Я ему не позволю.

Коридоры опустели, и мы приблизились к огромным черно-серым дверям тронного зала. Пока мы ожидали приема, к нам присоединился отец. Двери распахнулись. Тобиас сжал меня еще крепче и рявкнул:

– Глаза в пол!

Я послушно опустила взгляд, и он подтолкнул меня вперед.

Внутри царила настолько тягостная тишина, что мне казалось, к ней можно прикоснуться. Суд наблюдал за тем, как я вошла в зал. Немагическая знать, которая входила в совет Смотрителя, надевала поверх серых шелковых одежд церемониальные серебряные цепи. Они все смотрели на меня, пока я проходила мимо них, разглядывая с ног до головы новую зверушку, приобретенную Смотрителем.

Я шла, слыша биение сердец и ощущая запах пота, проступившего у них над бровями.

Я чувствовала запах Смотрителя: потускневший металл, пролитая кровь тысяч жертв и гноящаяся рана, которая не собиралась заживать.

От плитки из серого мрамора мои босые ноги замерзли. Тобиас сопровождал меня мимо рядов начищенных до блеска ботинок и бледно-серых юбок, шелестевших по полу. Я хотела вырваться на свободу, убежать и стучаться в двери, пока меня кто-нибудь не выпустит.

И вот мы добрались до первой ступени, ведущей к помосту и трону Смотрителя, собранному из полумасок. Тобиас толкнул меня на колени и придержал, схватив за плечо – причем так быстро, что я вполне могла бы представить это как небольшое успокаивающее пожатие.

Я слышала, как Смотритель встал. Он приближался ко мне; на каждом его шагу слышался щелчок, как от кнута. Никто не осмеливался посмотреть на безликое чудовище, которое вознесло себя на трон, без его явного разрешения, но даже при этом он скрывался за маской. Ближе всего к тому, чтобы увидеть его лицо, я оказалась, когда смотрела на статую в коридоре Коллиджерейта.

Носки его черных атласных туфель были украшены золотыми завитками. От зловония его раны желчь подступила к горлу. От Смотрителя несло разложением. Оно расползлось по его коже и проникло в кости.

Я услышала тихий хриплый шепот, но так и не разобрала слов.

Тобиас рявкнул:

– Всем выйти из тронного зала! По приказу нашего Великого покровителя, святого верховного Смотрителя Холстетта.

Святой? Я едва не рассмеялась. Смотритель уничтожил все святое, что осталось в Холстетте, еще несколько веков назад.

Тронный зал опустел с поразительной скоростью. По нему прокатилось эхо от двери, которая захлопнулась за тем, кто вышел последним. Тобиас еще крепче схватил меня за плечо и поднял на ноги. У него перехватило дыхание.

По полу расползался холод. Я почувствовала, как они вошли в зал. Над нашими головами протянулись три линии жизни: одна колючая и позолоченная и еще две порванные. К горлу подступила тошнота – горькая желчь, которую я не могла проглотить.

Я едва не посмотрела на них, но Тобиас рявкнул голосом Золоченого:

– Глаза в пол!

Он впился в меня пальцами, то ли чтобы успокоить, то ли чтобы предостеречь. Мне стало интересно, почувствовал ли он эти линии жизни. Я никогда не ощущала ничего подобного. В них частил неровный пульс, и я чувствовала его так остро, что у меня чесалась кожа.

Они не были закреплены.

Это было неестественно.

Они змеились все ближе. Их сопровождало шарканье шагов. Двое заключенных упали на колени у моих ног. У каждого из нас есть линия жизни, и все они ведут к Пределу, за исключением Смотрителя: его линия жизни привязана к завесе Смерти.

Но эти линии жизни были оборваны. Их уничтожили пытками и жестокими чарами. Это была работа Золоченых.

Если линия жизни запутывалась, терновые ведьмы распутывали клубок. Так поступали мама с бабушкой, когда лечили рану Смотрителя. Золоченые не сглаживали линии жизни, они их дергали. Излюбленным методом пыток для них было не позволять своим жертвам освободиться в смерти до самого конца. Для тех, кто попал к ним в руки, никакого конца не было. Золоченые давали им мельком увидеть пустыню, прохладу песков, а затем возвращали обратно к Жизни. Если снова и снова вытаскивать душу обратно из Смерти, она неизбежно разрушится.

Смотритель что-то прошипел Тобиасу, и заключенные поникли, как сломанные стебли пшеницы. Тобиас откашлялся.

– Убей одного, – приказал он мне.

Я в замешательстве заморгала. На челюсти Тобиаса дергался мускул: он тоже не ожидал такого. Он передал мне нож рукоятью вперед.

– Убей одного, – повторил он абсолютно бесстрастно.

Это была простая инструкция, а меня научили владеть клинком, чтобы защищать завесу. Но оборвать жизнь – совсем другое, нежели следить за тем, чтобы мертвые оставались в Смерти, где им самое место.

У меня скрутило живот. Я не стану орудием казни заключенных. Ну уж нет.

Отец усмехнулся.

– Тебе нужна мотивация, терновая ведьма? – сказал он и повернулся к стражнику у двери. – У нее есть две сестры. Старшая была включена в условия сделки с Терновой королевой.

Он говорил о сделке так, будто это была шутка для своих. И я ненавидела его за это. Это уже не мой отец. Элла была права. Теперь это Золоченый с его лицом.

Смотритель залился тонким хриплым смехом. Я сжала руками бока, а отец продолжал. Из каждого его слова сочилось наслаждение от того, в каком положении я оказалась.

– А у младшей сестры такой защиты нет. Приведите ее.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имел в виду Эллу, и у меня тут же замерло сердце. Шипы страха горели и обжигали меня где-то под ребрами.

– Нет!

Пальцы Тобиаса впились мне в плечо так сильно, что у меня хрустнула ключица. Отец улыбнулся.

– Нет?

– Я… Я сделаю это.

У меня дрожала рука, но я заставила себя взять нож. Наконец я посмотрела на заключенных, и когда я это сделала, мне потребовалась вся сила воли, чтобы меня не вырвало. Теперь я вцепилась в этот нож. Их губы были прошиты толстой серебряной нитью. Тряпки, которые когда-то были одеждой, болтались на исхудавших телах. Они были сломлены, и это было необратимо. Под слоями грязи и крови я чуяла их поражение. Они дышали, их сердца качали кровь по венам, но ими овладела Смерть. Их линии жизни были уничтожены.

Тот, что покрупнее, прижался к полу. Его дыхание было влажным и прерывистым. Та, что поменьше, оказалась женщиной. Она шарила рукой по камням, пока не коснулась мизинцем его руки. Он стал жестким. Он обхватил ее палец своим, словно давал клятву на мизинцах. Затем его дыхание замедлилось, а плечи обмякли.

У меня разрывалось сердце. Я призвала все силы, чтобы сдержать слезы. Не могу же я расплакаться перед Смотрителем.

Одной Темной Матери известно, сколько раз эти двое умирали и возвращались к жизни. Нож, который я держу в руке, освободит их.

Во всяком случае, именно так я пыталась это оправдать.

Я сделаю это ради Эллы. Не могу же я смотреть, как ей причинят боль. Я не буду наблюдать, как с ней случится то же самое: как ею будут манипулировать, а ее кожа покроется шрамами. Я не могу повернуть вспять то, что Золоченые сделали с заключенными, но я могу это остановить. Я могу это прекратить. Отказ сделать это ни к чему не приведет и принесет еще больше боли. И все же слезы горели в горле, и хотя бы на миг я задумалась, не направить ли мне лезвие на себя.

На меня смотрели две пары глаз. Одни были ярко-серебряными. Нож в моих пальцах задрожал. Она была терновой ведьмой, а я знала всех непозолоченных терновых ведьм в Холстетте, потому что все они проживали в Коллиджерейте рядом со мной.

Но затем я вспомнила поездку в город и ведьму, которая нелегально скрывалась в комнатке над шляпной мастерской. Может, и другие странницы смерти где-то прятались? Ведьму, которая оказалась передо мной, было не узнать из-за шрамов на лице. Завитки и геометрические фигуры покрывали все щеки и подбородок. Одни зияли открытыми ранами, другие представляли собой корявые белые линии. Вокруг серебряных швов, которыми были связаны ее губы, виднелась засохшая кровь.

У мужчины нет правого уха, но нет боли острее той, что скрывалась в его взгляде. Он покрепче обнял женщину и, подняв подбородок, без слов попросил меня покончить с ним.

Я с трудом сглотнула и прошептала:

– Мне жаль.

Моя рука не дрогнула, когда я вонзила острие кинжала в то место, где пульс бился в горле. Пальцы сжимали рукоять. Мне не пришлось надавливать: это оказалось до ужаса легко. Лезвие скользило, как горячий провод сквозь масло. Кровь ярко брызнула и заблестела на моих руках. Все закончилось мгновенно. От слез мне жгло глаза. Тело мужчины с влажным стуком упало на мрамор.

А затем, за секунду до того, как его линия жизни исчезла, она принялась переливаться алым и синим. Я заморгала, и другие линии жизни воплотились прямо в зале. Они прорастали из каждого сундука и поднимались в воздух, танцуя, как струны воздушного змея на ветру. Линии Золоченых пульсировали серебром. У пленницы, оставшейся в живых, линия жизни была блеклого серебристо-фиолетового цвета. Этот шелковый шнур тянулся от ее груди и заканчивался почерневшим потертым краем, зажатым в кулаке моего отца.

У меня округлились глаза. Я слишком поздно поняла, что именно этого они и ждали – моей реакции.

Он выхватил нож. Под его золотой маской сверкала злоба.

– А теперь убей ее.

– Как? – спросила я. Мне хотелось плюнуть ему в лицо.

– Вырви у нее линию жизни и привяжи ее к Смерти.

Я смотрела, как кровь мужчины растекалась по полу. Я замедлила дыхание и заставила себя посмотреть на женщину.

Она попыталась улыбнуться. Серебряные швы натянулись, а рана на подбородке превратила улыбку в искривленную гримасу.

Медленно, почти не контролируя себя, я потянулась к ее обугленной линии. Она дергалась, словно подхваченная призрачным ветром. В Жизни ее ждало нечто куда более худшее, чем любая Смерть.

Ее линия жизни обвилась вокруг моих пальцев. Она была хрупкой, как пыльная паутина. Меня передергивало от отвращения к тому, что я собиралась сделать. Никто не должен обладать этой властью – жизнь или смерть на кончиках пальцев.

Никто в тронном зале не дышал.

Глаза женщины словно отлиты из серебра. Слеза текла по грязи на ее изуродованной щеке.

Она кивнула, разрешая покончить с ней. Это была мольба об освобождении.

У меня потемнело в глазах. Я слышала, как она вздохнула. Магия забурлила у меня в крови и заструилась из пальцев. Я осторожно потянула ее линию жизни. Шрамы прорезали новую бледную кожу. Линия жизни была гладкой и свежей, как яблоко, только что сорванное с ветки, как серебро, пронизанное зеленью. Серебряные стежки осыпались с ее губ, как могильные черви, сползающие с трупа. Заключенная, стоявшая на коленях, снова стала целой и невредимой. Я ее исцелила. Ее линия жизни, сверкающая у меня в руке, пульсировала с новой силой. Глаза у нее расширились от ужаса.

Я ее знаю.

Это моя кузина Хейли, родная сестра Карлотты. Но ведь Элла говорила, что ее линия жизни запуталась в завесе, когда она пыталась воссоздать нож Чародея, и Золоченые изгнали ее за Предел!

Мы смотрели друг на друга. Скрыть обуревающие меня чувства было невозможно. Я не могла дышать. Сколько времени она провела в заточении у Золоченых? Сколько раз они причиняли ей боль? Убивали ее? Тащили обратно в Жизнь? Я пыталась сказать хоть слово, но вышел лишь сдавленный вздох.

Смотритель сделал медленный вдох. Его дыхание было шипящим, но удовлетворенным. А еще я впервые услышала его голос.

– Прекрасно.

Из меня вытекала магия. Я чувствовала себя опустошенной от того, что она иссякала. Я старалась дотянуться до Хейли, но Тобиас накрыл мои руки своими, чтобы я не отошла от ее линии жизни. Она скручивалась в моих ладонях. У меня задрожали колени.

Тобиас удержал меня на ногах. Я его чуть не ударила, но заметила, что Смотритель наблюдает за нами, наслаждаясь каждой каплей моей боли. Мне хотелось сесть на пол и обнять кузину. Я хотела защитить ее.

– Хейли, мне очень жаль. Мне так жаль! Я все испортила, но я так скучала по тебе! Бабушка сказала…

– Тихо! – приказал отец. – Каким бы трогательным ни было воссоединение семьи, ваше время вышло.

– Это была не я, – прошептала Хейли так, словно кто-то процарапал мелом по доске. – Я им ничего не говорила. Это не я.

В ее голосе слышалось отчаяние: она меня предупреждала. Меня сдал кто-то другой.

– Прикончи ее, – рявкнул отец.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Я помотала головой. Все тело дрожало. Я попыталась отстраниться от Тобиаса, но он слишком крепко меня держал. Мне было не справиться с ним. Я не смогла ему помешать: он отдернул мои руки от Хейли так быстро, что я их не разжала и с корнем вырвала ее линию жизни. Она растворилась у меня в руках. Шелковая нить распалась, когда душа прошла за завесу. Мне хотелось последовать за ней, отвести ее к Пределу. Линия жизни была необходима, чтобы указать путь туда, но у Хейли ее не было. Я ее оторвала.

Я тупо смотрела на Тобиаса. Затем перевела взгляд на Хейли. Кузина лежала на полу и смотрела на меня пустыми глазами. Ее линия жизни исчезла. Один локон в ее волосах потемнел от крови мужчины, которого я убила.

– Ткачиха Смерти.

Голос Смотрителя прервал мои мысли, а то, что он сказал дальше, сломило мою волю к сопротивлению.

– Отныне это станет твоим именем. Ты моя, Ткачиха Смерти. Повтори.

Я обмерла. Я оцепенела так, что не смогла ничего сделать, кроме как ответить скрипучим шепотом:

– Да.

Он расхохотался резким и мерзким смехом. Его линия жизни обвивалась по ноге. Гной сочился на мрамор: по каменному полу растекалась лужа. И линии жизни Золоченых в шипах и колючках, которые рвали нити, – выглядело это мучительно. Я вспомнила об Аароне, которого помогала позолотить бабушке.

Тогда я думала, что магия бабушки отвратительна. Но ведь она использовала чары для золочения по злонамеренному приказу Смотрителя. А теперь я сама убила кузину без оружия, выдернув линию жизни прямо у нее из груди. Я до сих пор ощущаю ее в руках. Вряд ли это липкое, невесомое ощущение когда-нибудь сотрется.

Я и не думала, что линию жизни можно вырвать с корнем. Никому не следует вообще иметь такую возможность.

Комната закружилась. Казалось, меня сейчас стошнит.

Смотритель отпустил меня по щелчку пальцев. Я не реагировала, и тогда Тобиас схватил меня под руку и увел прочь.