Текст книги "Этой ночью я сгораю"

Автор книги: Кэтрин Дж. Адамс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 29 страниц)

Глава 20

Гореть вместе с ковеном – облегчение. Конечно же, за тем, чтобы я вернулась, проследят, бабушка потребует отчета, а придерживаться условий сделки с Малином будет труднее. Но мне впервые предстоит сгореть не в одиночестве и без страха, что меня заметят, когда я отправлюсь за завесу.

Мои сестры по ковену пели, пока разгорался костер, который мы с Эллой разложили чуть раньше. Мне не придется заставлять себя умирать. Я просто… уйду. Путь за завесу открылся, едва пламя коснулось моих костей. Я погрузилась в Смерть, и она приветствовала меня так, будто осознавала, что мне нужен отдых.

Первым делом – обязанности ковена. Я повернулась налево и пошла, следуя инструкции бабушки. Пронизанная туманом завеса мерцала в сером свете Смерти. Она была целой и блестела. На ней не было ни потертых пятен, ни обтрепавшихся нитей. Мертвые уходили за Предел в точности так, как полагалось. Никто не отклонялся от своего пути к свету. Никто не оглядывался назад.

Сегодня душ было больше, чем в те ночи, когда я сюда переходила. Среди них были мужчины со сгорбленными спинами и обожженной одеждой. Волдыри на их руках и лицах заживали с каждым шагом. За ними шли дети в ночных рубашках и женщины в закопченных юбках. В доках случился пожар? Пожары на сухих как листья складах были нередки. Линии жизни тянулись до самого Предела. Они вели домой души, которые мирно напевали на ходу вопреки моим ощущениям.

Все, кроме одного.

Одна душа отшатнулась вбок и оторвалась от остальных. Этот мужчина спотыкался, шел зигзагами. Я ощутила его линию жизни, обугленную и изношенную. Отрезанную.

У меня по спине пробежал холодок.

Он остановился, расставил ноги и дернул рукой.

Я присела.

– Не оглядывайся, – прошептала я, рисуя нож на песке. Чары потекли с кончиков моих пальцев, и в руку лег холодный металл – длинное, изогнутое, убийственно-острое лезвие.

Он медленно повернул голову.

Он оглянулся назад.

Черт.

У него в щеке дыра, а все лицо покрыто щербинами. Его глаза горели гневом – чистой яростью, безжалостной и бесстрашной.

Щупальца тьмы поднялись из песка и обхватили его лодыжки. Они выели сущность из его силуэта, вытянув его ноги. Если бы у душ были кости, у него бы они сломались.

Он встретился со мной взглядом и улыбнулся. После этого его поглотил туман.

Крепче обхватив рукоять кинжала, я побежала навстречу туману, который до этого был душой. Огонь пробежал по моему кинжалу. Туман собирался в антропоморфную форму – искаженное воспоминание о том, каким должен быть человек. У него было круглое лицо, белые глаза и чересчур много зубов во рту.

Меня остановил занос из осыпавшегося песка. Нельзя было допустить, чтобы дух закричал. Один звук – и пробудятся другие. Они помчатся сквозь Смерть, чтобы прийти ему на помощь. С одним новоиспеченным призраком я бы еще справилась, но мне не устоять перед целой ордой.

Вдруг неестественно длинные пальцы схватили меня за руку, но я от них отмахнулась. Ногти с ядовитыми кончиками порвали рукав. Вода закапала с юбок. Чья-то рука подергивалась у меня под ногами.

Еще два взмаха руки – и мне удалось его сдержать. Свободной рукой я ухватилась за его линию жизни. Она прилипла к моей ладони и оказалась горячей, как свежепролитая кровь.

Он широко открыл рот. Я дернула его за линию жизни, и он завизжал.

– Иди, – сказала я.

Он посмотрел на меня. Я попробовала еще раз, избрав более приказной тон. Его линия жизни извивалась у меня в руке.

– Иди!

Он дернулся, как сломанная марионетка. Я отпустила его линию жизни и добавила своему голосу магии.

– Иди, – приказала я.

Он неохотно сделал один шаг, затем другой. Я смотрела, как он уходил, и про себя шептала благодарственную молитву, пока он исчезал в сиянии Предела. Когда он его пересечет, вернуться уже не сможет. Тогда я прочитала вторую молитву, чтобы его душа упокоилась в загробной жизни за Пределом.

По крайней мере, мне будет что доложить бабушке.

Но сейчас мне нужно что-нибудь доложить Малину. Я думала на ходу, ломая голову в поисках хоть какой-то информации. Однако когда ворота с грохотом открылись, к моему разочарованию, на ум так ничего и не пришло.

Малин ждал. Он встретил меня медленным оценивающим взглядом с головы до пят. Тот явственно зацепился за мокрое пятно от изгнания туманного призрака у меня на подоле, за изогнутый кинжал в моей руке и за дыру в рукаве.

Малин нахмурился, и мое сердце заколотилось невпопад.

– Весьма небрежно, Пенелопа, – сказал он вместо приветствия и пошел по тропинке к особняку. Я поспешила за ним, борясь с желанием то ли извиниться, то ли огрызнуться, а может, и все сразу.

На этот раз гостиная была зеленой. Стены расписаны яблоневым цветом, а диваны были бархатного оттенка весенних лугов. Когда я зашла, Малин обошел меня вокруг, осторожно взял за запястье и аккуратно закатал рукав. Я ощущала на коже прохладу от его пальцев.

– Яд туманных призраков – самый неприятный способ умереть. Тебе повезло. Кожа не повреждена.

Его улыбка была холодной и острой, как нож.

– Полагаю, ты изгнала его?

– Конечно.

Он еще сильнее сжал мою руку.

– Ты проследила за ним до самого Предела?

Я подняла подбородок, борясь с нестерпимым желанием вырваться из его хватки и в то же время прижаться к нему.

– Я – терновая ведьма. Как по-вашему, чему меня учили последние десять лет? Печь торты?

У него задергался левый глаз, и мне показалось, что я выиграла один раунд в этой загадочной игре, в которую мы, по всей видимости, с ним играем.

Ухмыльнувшись, я приступила к докладу, прежде чем он потребовал это сделать. Я рассказала ему обо всем, что произошло в библиотеке прошлым вечером с Золоченым и книжными спрайтами. Я так увлеклась, что не замечала, как он меня отпустил и впился ногтями в спинку бархатного кресла, пока он сам меня не прервал:

– Ты ходила на девятый этаж.

Черт.

– На восьмой, – поправила я его и посмотрела на каретные часы на каминной полке. Сделала вид, что сверяю время, которое в Смерти и в Жизни не совпадает.

– Мне пора.

Я направилась к двери, но не успела дойти до коврика, как он уже подскочил туда, преграждая мне выход.

– Зачем ты ходила на восьмой этаж, Пенелопа? – спросил он с деланым терпением.

– Меня зовут Пенни.

Я закатила глаза, не показывая, что в груди все затрепетало от ужаса, и выдавила из себя полуулыбку с таким видом, будто мне все равно, что он собирается делать. Хотя меня чрезвычайно волнует, что он собирается делать. Мне и впрямь стоило прочитать наш договор – я понятия не имею, что он может сделать, точнее, что ему полагается сделать по условиям нашей сделки, если я ему не подчинюсь.

– Зачем ты пошла на восьмой?

Он терял терпение. Свет в гостиной потускнел. Весеннее солнце сменилось тенью надвигающейся грозы. От этого углубления у него под скулами стали еще темнее, как и дымка щетины на подбородке.

Мне хотелось отступить, но я стояла на своем, не уступив ему ни пяди.

– Пыталась попасть на девятый этаж.

Его глаза засверкали. Он разозлился. Однако за этой яростью скрывалось беспокойство.

Во имя Темной Матери, о чем же беспокоиться ему? Он в безопасности у себя в особняке, свободном от ограничений Холстетта. Он может гулять по прекрасным садам и зеленому лесу с цветущими растениями и танцующей на ветру пыльцой. Я чуть не обиделась на него за такую свободу и неограниченный доступ к цвету и свету! Совсем чуть-чуть.

У него дернулись пальцы; большой согнулся к середине ладони. Мышцы предплечий напряглись, и на запястьях показались серебряные браслеты, сверкающие в быстро угасающем свете.

– Ты не слушала, что я говорил вчера вечером?

– Слушала. Ты так и не сказал мне, кто ты такой. А еще сказал, что наш договор не распространяется на то, куда мне можно и нельзя ходить на территории Холстетта.

Внутри я дрожала, но скрестила руки на груди, чтобы это скрыть.

Малин согнул руку и подергал пальцами, словно призывал чары, глядя на меня. Между нами повисла тишина. Она затянулась, и я подумала, что он вот-вот взорвется. Но он выбежал из гостиной, заперев дверь у себя за спиной – заперев меня.

Я совершенно уверена, что и этого тоже нет в нашем договоре. Он не может запереть меня здесь и помешать мне уйти. Я огляделась вокруг, не зная, что теперь делать. Раньше он не оставлял меня одну. Без него комната казалась просторнее. Своим присутствием он занимал так много места, что было трудно увидеть что-либо еще, кроме него. Обои потускнели, лепестки яблоневого цвета мягко опадали на пол. Я провела пальцем по каминной полке: ее блеск тоже угас, а медный павлин с блестящими эмалированными перьями сложил хвост. Воздух стал спертым.

Я отдернула руку и поспешила к окну, с облегчением отметив, что оно не заперто. Рывком подняла его, и по комнате заплясал ветерок. Я высунулась, вдыхая свежий воздух. Снаружи зеленели лужайки, а маленькие пухлые облачка скользили по голубой бескрайней глади неба. Не знаю, от чего так помрачнела гостиная. Но что бы это ни было, оно не повлияло ни на сады, ни на лес за ними. Я могла бы выскользнуть, сбежать в лес и попытать удачи в поисках. Элла упоминала, что была рядом с лесом, когда Малин предложил отвести ее в библиотеку…

В коридоре послышался звук захлопнувшейся двери. Мне казалось, сердце заколотилось в горле. Я медленно забралась на подоконник и услышала, как открылась и закрылась еще одна дверь. Я высунула ногу из окна, но тут меня схватили за руку и потащили обратно внутрь. У меня замерло сердце. Я даже не слышала, как он открыл дверь.

Малин бросил на журнальный столик стопку листов бумаги. Он так меня и не отпустил.

– Любопытно, как по-твоему, насколько далеко ты бы ушла?

Я посмотрела в окно на загадочный темный лес, который лежал за лужайкой и хранил тайны в мшистых глубинах. На щеке Малина дернулся мускул. Он щелкнул пальцами, и по всему краю лужайки проросли шипы. Они извивались и сплетались в узловатую стену, которая скрыла из виду лес. Ничего безобразнее этого я еще не видела, а я ведь тринадцать лет провела в Холстетте.

– Ты испортил себе вид из окна, – процедила я сквозь зубы.

Малин приподнял бровь и снова щелкнул пальцами. На шипах распустились розы, и он мрачно мне улыбнулся.

– Так лучше?

– Гораздо.

– Прекрасно, – сказал он. – А теперь читай.

И тут я поняла, что на столике лежал наш договор. В нем было что-то около пятидесяти страниц.

– Но я подписывала всего один лист.

– Позволь предположить, что в следующий раз, когда ты будешь что-то подписывать, прочитаешь и то, что написано мелким шрифтом.

Он ткнул пальцем в сторону стола, и я раздраженно опустилась на диван.

– Вот мелкий шрифт. Читай.

– Мне пора возвращаться.

– Значит, читай быстрее.

– Если я опоздаю, моя мать будет волноваться. После того, что ты сделал с Эллой…

– Я ничего не делал с Эллой. Она оглянулась.

Очередная ложь. Это была его версия, но я не стала его поправлять.

Малин с ловкостью кошки устроился в своем любимом кресле. Он всегда сидел рядом с камином, даже если в нем не горел огонь. Сомкнув пальцы в замок на колене, он спросил:

– Что тебе нужно было в лесу? Ты что-то ищешь, Пенелопа?

По-моему, он точно знает, что я ищу. По его сузившимся глазам стало ясно, что я права. Будь он проклят! Может, стоит прямо его спросить, что он прячет у себя в лесу? Но, судя по стене из колючек, если я так и сделаю, он будет не очень любезен. Я взяла договор и пролистала первую страницу, вздрогнув при виде выведенной моей кровью буквы «П» рядом с его «М».

– Пенелопа, я задал тебе вопрос.

– Ш-ш-ш, – ответила я. – Я читаю.

Я продиралась сквозь завитки чернил, которыми были написаны многословные пункты о случаях неудач и абзацы о качестве информации от меня. Я едва справлялась с подергиванием брови от нелепости некоторых условий, как то: «Пенелопе не разрешено приводить с собой в Смерть любых домашних животных, а также проносить любые предметы, представляющие собой значительную личную ценность».

Как будто я собиралась притащить с собой кошку мисс Элсвезер или мамино обручальное кольцо! Кому это вообще придет в голову? Я пролистнула подпункт про золотую рыбку, но один раздел довел меня до того, что я подавилась смехом: «Пенелопа согласна никогда и ни при каких обстоятельствах не носить резиновые сапоги в присутствии лорда Малина. Несоблюдение этого требования ведет к ее немедленному выдворению из помещения вне зависимости от того, повлияет ли это на ее способность выполнить условия данного договора».

Малин поерзал на кожаном кресле. Я с усилием подавила смех.

– Терпеть их не могу, – сказал он и, щелкнув пальцами, наколдовал чайник и две чашки. – Они просто ужасны.

– У меня их никогда и не было.

Он посмотрел на меня, сидящую на стуле, и мои босые ноги, а затем протянул мне чашку с блюдцем.

– У тебя вообще есть обувь?

– Хотите, чтобы я прочитала договор, или же обсудим мои предпочтения в обуви?

– Читай.

Голос его звучал нежно, как шелк. Я скрыла ухмылку, с наслаждением отхлебнув глоток идеально заваренного чая с бергамотом.

В договоре был раздел о том, что произойдет, если я решу остаться. Я подняла бровь и взглянула на него. Он посмотрел мне в глаза и улыбнулся. У меня возникло отвратительное чувство, что он точно осознает, как сильно сбивает меня с толку. Зачем мне здесь оставаться? При одной лишь мысли об этом мне стоило бы ужаснуться. А вместо этого я стояла на пороге особняка и горела желанием не уходить. Даже сейчас я боялась того, что мне придется снова окунуться в бесстрастный режим Смотрителя. А ведь я могла бы выбрать свободу и остаться во владениях Малина, которые представляют собой крошечный красочный оазис.

Этот момент был разъяснен в подпункте «Б» сорок второго раздела: «Если до полуночи в день истечения договора Пенелопа Элизабет Олбрайт решит остаться в Смерти после рассвета в Холстетте, она откажется от своей способности пересекать завесу, как и от своей смертной формы, однако сохранит все права на собственную душу до тех пор, пока она будет оставаться в стенах особняка».

Это повторялось и в других местах. Он постоянно напоминал мне об искушении выбора. Я могла бы выбрать это место. Даже если бы кроме Малина здесь никого со мной не было, здесь куда лучше, чем в Холстетте. Этого особняка не должно существовать, однако в его стенах царит странный покой. Здесь я чувствую себя в безопасности.

Я была бы свободна от Смотрителя, который управлял моим ковеном, от членов Сопротивления, которые хотели меня использовать, и от пустынь Смерти.

Только не от сестер и матери. Не от теток и кузин, не от Алисы с Тобиасом, Клэр и Беатрис, не от мисс Элсвезер и других ведьм. От них я отказаться не могу.

Я помотала головой, чтобы прояснить мысли, и продолжила чтение. Там было подробно описано, куда мне можно идти, а куда нельзя, что, собственно, и подтверждала выращенная Малином стена из колючек и роз: «Пенелопа не будет покидать сады в непосредственной близости от поместья без разрешения, данного ей лордом Малином, и не будет заходить ни в какую комнату, в которую ее не приглашали».

Интересно, какие такие комнаты он не хотел мне показывать… Я нахмурилась и принялась читать дальше, хотя у меня уже чесались от напряжения глаза. Было непросто прочитать столько слов, написанных таким витиеватым каллиграфическим почерком. К моему стыду, почерк Малина куда изящнее, чем у меня.

Все это время он молча наблюдал за мной. Я добралась до последнего предложения и с трудом сглотнула.

«В свою очередь лорд Малин соглашается отказаться от всяческих притязаний на душу Пенелопы в полночь в канун Самайна. Если же она не выполнит свои обязательства, указанные в договоре, он подтверждает, что проявит превосходную заботу о ее душе, как только она перейдет в его собственность». И в этом вся суть моего залога в обмен на сестру. Я ни о чем не жалею. Я бы подписала этот договор снова, окажись я перед тем же самым выбором. Однако когда я его увидела перед собой, черным по белому… реальность глубоко впилась в меня, и зубы у нее были остры.

Я посмотрела на Малина, на мгновение застав его врасплох. Он был более мягким и задумчивым, а не вызывающим и погруженным в расчеты. От грусти уголки его рта были опущены. Он витал где-то далеко в своих мыслях, положив большой палец на запястье в том самом месте, где поставил мне метку.

Его глаза были полны сожаления. Когда мы встретились взглядами, он улыбнулся, и это была искренняя улыбка: в ее изгибе не таилось никаких скрытых мотивов. Он слегка приоткрыл губы, и холодный фронт тут же вернулся обратно.

– Ты закончила?

Я сложила листы бумаги на стол.

– И даже все запомнила.

Он усмехнулся.

– Сомневаюсь.

– Ты меня недооцениваешь.

– Подозреваю, Пенелопа Олбрайт, внучка Терновой королевы, что, когда дело касается тебя, это не редкость.

Он открыл дверь, но я все еще ломала голову, что, черт возьми, он имел в виду и был ли это комплимент или оскорбление. Мы прошли через сады в тишине, но когда он поднял ворота, я спросила его:

– Почему ты все так усложнил?

– Договор?

А когда я кивнула, он ответил:

– Я хотел, чтобы ты осталась.

Это не совсем ответ. Я открыла рот, чтобы потребовать объяснений, но он наклонился ближе и коснулся пальцами моей скулы. Я тут же замолчала, ощущая трепет и тепло в районе пупка. Он не спеша заправил выбившуюся прядь волос мне за ухо.

– Иди домой, Пенелопа.

– Меня зовут Пенни.

Погладив меня по подбородку большим пальцем, он выпрямился и отступил назад, указывая на серые просторы пустыни за порогом.

– Иди домой, пока не поздно.

Я хотела ему сказать, что у меня нет дома, но сердце заколотилось слишком сильно, а линия жизни провисла. Было ли у меня время? Я посмотрела в его глаза. Взгляд его был наполнен голодом, от которого мои пальцы ног поджались на песке. Такую тоску я себе позволить не могла. Только не после того, как я прочла наш договор.

За моей спиной загрохотала решетка, и я отправилась по песчаным дюнам к завесе. Я вернулась к Жизни, оставив Малина позади. Я чувствовала, что он наблюдал за тем, как я уходила.

Я была весьма озадачена. Никогда раньше я не чувствовала ничего подобного к мужчине. Клэр была куда более безопасным увлечением, но когда мы с ней столкнулись в чулане в Коллиджерейте, это не могло повториться. Теперь Малин занимал все мои мысли. Тень от его пальцев до сих пор скользила по моей щеке. Больше мне никто был не нужен.

Мне бы хотелось поговорить об этом с Эллой или Милой. Я подумала об Алисе, и мне в голову пришла мысль, что, возможно, я могла бы с ней поговорить. Она бы хранила мои секреты. Своих у нее тоже немало. Было что-то доверительное в ее манере слушать мои рассказы и в том, как она произносила мое имя. Я отвлекалась даже когда шептала слова, приоткрывающие завесу, и шагала в пропасть, представляя себе Палату Пламени и Дыма, как сказала мне мать.

Но этой ночью завеса была липкой. Он пристала к моей коже липкой лентой и обхватила мои запястья.

Я вырвалась из ледяных тисков Смерти. Очнулась я уже в Жизни. Меня подняла на ноги рука в золотой перчатке.

Глава 21

Я очнулась в Палате Пламени и Дыма, но матери там не оказалось. Только бабушка.

А еще не меньше пяти Золоченых.

– Пенелопа Олбрайт?

Имя выкрикнули мне в лицо. От смущения я отшатнулась назад; кровь застыла в жилах.

– Это она, – сказала бабушка ровным тоном.

– Прекрасно.

На щеке Золоченого, который меня держал, была метка в виде завитка. Глаза у него не были бездушными и мертвыми, но кто бы ни скрывался за этим взглядом, он меня презирал.

Неужели он не стал опустошенным и сломленным, как остальные Золоченые? Надежда затрепетала в глубине моей души. Я смотрела на него, пытаясь заглянуть за маску, но у него во взгляде сквозила ненависть, а верхняя губа скривилась от отвращения. Надежда разбилась об улыбку моего отца, и теплой она не была.

– Та самая маленькая ведьма, которая ворвалась в мои казармы и осквернила мое вечное пламя.

Я покачала головой. От страха язык прилип к небу.

– Мне подали четыре отчета, в которых утверждается обратное.

Он притянул меня ближе и прошипел так тихо, чтобы не услышала бабушка:

– Ты заплатишь за каждый шаг, пройденный по моим холлам, и за каждую каплю на песке амфитеатра. Ты пожалеешь о том дне, когда вторглась в мои холлы. С тобой я никуда торопиться не буду.

Он шептал мне свои жуткие угрозы так близко, что забрызгал мне щеку слюной.

Я не буду его бояться. Не буду.

Но я боялась.

– В твои холлы? – прошептала я.

– В мои, – подтвердил он и так широко улыбнулся, что мне показалось, его маска вот-вот расколется.

Он выпрямился и протянул руку бабушке. Не глядя на меня, она передала ему небольшой бархатный мешочек. Ее губы вытянулись в презрительную нитку, а глаза светились яростью. Я не поняла, это было из-за меня или из-за вторжения Золоченых на ее территорию. Меня бы ни удивило ни то, ни другое. Вероятно, на нее повлияло все сразу.

Мешок исчез в кулаке отца. От страха мысли спутались. Что она ему дала? Что было в этом мешочке? Если она отдала кристалл, мой настоящий кристалл, мне конец. Смотритель уничтожит меня. В Жизни меня ждет провал. Но поскольку я и не собиралась побеждать, то испытывала мрачное удовлетворение. Я осознала, что если этим вечером я не появлюсь в Смерти, все закончится. Если моя душа перейдет во владение Малина, Смотрителю я буду не нужна. От меня не останется ничего, с чем было бы некуда торопиться нашему Золоченому отцу. Выбора у меня не останется, и я останусь в особняке.

Мне было жаль терять только Эллу, Милу и мать. Хотя, может быть, я смогу с ними видеться, когда они будут переходить?

А ведь было еще и Сопротивление, которому я могла бы помочь. Вот бы моя кончина хоть что-то значила – и поставила Смотрителя на колени.

Жаль, что я не нашла гримуар с заклинанием и не попыталась воссоздать нож.

Жаль, что я не помогла Алисе, запертой в своей комнате, одной-одинешенькой, совсем как Малин.

У меня вышло ни разу не споткнуться, когда меня вели по лестнице и по коридорам ковена, наполненным тишиной и предрассветной прохладой. У дверей каждой спальни на страже стояло по одному Золоченому; еще двое перегородили выход. Рука отца – та, что раньше оберегала меня и помогала мне сохранять равновесие, когда я перескакивала с камня на камень через ручей, – так крепко сжала мою руку, что завтра на этом месте появится целый ряд синяков. Как же глупо было надеяться… Я вообразила себе, что в отце сохранилось хоть что-то человеческое.

Дверь распахнулась, и его остановил голос матери.

– Ну ты и сволочь! Это же наша дочь!

Он медленно развернул меня лицом к ней.

– Это твоя дочь, Агата.

Не знаю как, но от того, что он назвал ее по имени, происходящее показалось мне более реальным. Мой отец, тот самый мужчина, который рассказывал мне сказки и укладывал меня спать, передавал меня Смотрителю. Остатки надежды, которая у меня появилась после слов Эллы о том, что Тобиас не поддался позолоте, от холодной речи отца исчезли насовсем. Он занимал слишком много места позади меня, и все это пространство заполнял холод. Я не могла ни дышать, ни даже расплакаться.

Глаза матери горели от ярости.

– Предатель!

Не обращая на нее внимания, отец повернулся к бабушке.

– Смотритель оценил твою помощь, мать. Но не соблаговолишь ли ты держать в узде и остальных ведьм своего ковена?

Бабушка кивнула, но я разглядела в ее стальных глазах сожаление.

Отец всегда был ее любимчиком.

Мать попыталась обойти Золоченого, который не пускал ее к двери. Я видела, как она вырывалась из его хватки, пока отец меня выводил. А когда мы были уже у двери, я расслышала, как она тихо пригрозила бабушке:

– За это я тебя уничтожу, стерва.

За топотом сапог Золоченых я расслышала и тихий ответ Эллы:

– Мама, перестань.

Мы ушли. Золоченые последовали за нами. По коридорам Коллиджерейта разносилось эхо их шагов. В просторных роскошных холлах крыла Смотрителя его приглушали мягкие ковры и шторы.

Я опустила голову и взмолилась Темной Матери, чтобы в мешочке в кармане отца не было моего кристалла. После стольких усилий, которые бабушка приложила, чтобы меня покрывать, это маловероятно. Но и я сделала столько всего, чтобы себя разоблачить, так что… ничего другого там быть не может.

Меня повели вверх по лестнице. Я бросила взгляд на дверь Алисы, расписанную яркими цветами и деревьями, но меня тут же затолкали в соседнюю комнату.

Внутри темно. Шторы задернуты, закрывая комнату от дневного света. Воздух тяжел от пыли. Это не библиотечная пыль, которая нашептывала нам о забытых историях и мирах за пределами нашего. Эта пыль говорит о тайнах, зарытых так глубоко, что их никто и никогда не найдет. Она пахнет костями, тленом и катакомбами в подземельях Коллиджерейта.

Отец отпустил меня.

– Убедитесь, чтобы эта ведьма была как следует связана, – пролаял он. – Смотритель вызовет ее, когда будет готов.

Дверь захлопнулась. Кто-то чиркнул спичкой и зажег фитиль лампы. Я отпрянула от света к стене, в тень. Осторожно посмотрела на стражника, и меня накрыло волной облегчения.

Тобиас покачал головой и сказал:

– Я пытался это остановить.

Я не знала что сказать.

Он посмотрел на дверь и тихо поведал:

– Одна из заключенных сдала тебя. Она все рассказала о твоем кристалле. Я ничего не мог поделать.

У меня упало сердце.

– Никто за пределами Тернового ковена не знает о моем кристалле.

Тобиас не должен знать о моем кристалле.

– Та пленница была терновой ведьмой.

– Была?

Мысли спутались. Кто из моего ковена получил бы хоть какую-то выгоду, сдав меня Смотрителю?

– Она уже мертва или скоро умрет. Сведения о тебе стали платой за прекращение ее мучений.

Он сделал шаг в мою сторону. Я еще сильнее вжалась в стену, желая провалиться сквозь нее. Будь я рудной ведьмой, могла бы заколдовать ее так, чтобы она поглотила меня.

– Этим утром твоя бабушка передала тебя им. Как и твой кристалл.

Раз уж бабушка бросила меня на произвол судьбы, мне предстоит нечто худшее, чем смерть. По крайней мере, умерших оплакивают. А меня забудут. Вычеркнут из жизни. У меня по спине пробежала дрожь.

Тобиас вытащил из кармана наручники. Я бросилась в сторону и перелетела через низкий карточный столик и схватилась за шторы, чтобы не упасть. Глаза защипало от пыли, которую я с них стряхнула.

Я не стану игрушкой Смотрителя, как Алиса. Ни за что. По приказу Смотрителя Алису заперли в комнате, где он принудил ее непрерывно ткать будущее. Что же он заставит делать меня?

– Тобиас, пожалуйста! – Я сорвалась на рыдания. От страха в горле встал ком. – Ты помог мне прошлой ночью. Пожалуйста, прошу, не делай этого.

Он сделал паузу. На одно нелепое мгновение я подумала, что сейчас он, возможно, поможет мне еще раз.

– Мы тебя вытащим, – сказал он, но его в предложении ощущалась некая подоплека.

– Отсюда некуда бежать, – ответила я.

– Есть одно убежище.

Мое сердце замерло и сжалось в надежде.

– Где?

– Я не могу тебе этого сказать.

– Оно в стенах Коллиджерейта?

Тобиас вздохнул.

– И этого я тоже не могу тебе сказать.

Я с трудом сглотнула.

– Насколько там безопасно?

Тобиас расслабил плечи и с грустной улыбкой сделал еще шаг ко мне.

– Если бы это был кто-то другой, Пенни, я бы сказал, что там достаточно безопасно – было бы достаточно безопасно, если бы это была не ты… Но тебя будут выслеживать и не остановятся, пока не найдут. Не знаю, как долго это место будет безопасным.

Он протянул ко мне наручники. Они зазвенели, и от этого звука он в негодовании скривил губы.

– Или ты позволишь мне это сделать. И мы поможем.

– Кто мы?

– Сопротивление. Твоя бабушка сделала эти наручники. Она использовала те же самые чары, которые управляют Золочеными. Беа сообразила, что это и зачем, и заменила обычное золото на зачарованное. Тебе просто надо притвориться, что ты находишься под контролем Смотрителя.

Я так сильно прикусила губу, что почувствовала на языке металлический привкус крови. Тобиас предложил мне сделать выбор, предоставил право голоса в собственной судьбе. Стану диковинкой Смотрителя – и каждый вечер меня будут выставлять напоказ перед его придворными; то же самое Тобиас рассказывал об Алисе. Если я найду способ пересекать завесу, я буду слушать то, что потом смогу доложить лорду Малину. Если же я сейчас убегу, у меня не будет ни единого шанса скрыться.

На самом деле выбора у меня нет. Я молча кивнула.

– Ты уверена?

Нет.

Я снова кивнула.

– Давай покончим с этим.

Тобиас по очереди расстегнул наручники. Он осторожно надел мне на руку первый и крепко его застегнул.

Мне хотелось вырвать у него руку.

Он подхватил меня за другое запястье и замер в ожидании моего окончательного, хоть и неохотного кивка. Затем он закатал мне рукав. Черный бутон розы словно подмигнул нам, сверкнув в пыльном свете. Однако он ничего не сказал, только достал нож и срезал фенечку, которую сплела Элла. Было больно потерять эту часть себя.

– Я отдам ее Элле. Она спрячет ее в надежном месте.

Он положил фенечку в карман и надел второй наручник на то самое место, где раньше была она.

Наручники защелкнулись. Отныне я принадлежала Верховному Смотрителю, покровителю Холстетта.

У меня задрожали уголки губ. По крайней мере, наручники закрывали метку лорда Малина, и теперь я добуду сведения поважнее цвета обуви Смотрителя или отрывков из предсказаний Алисы. Две проблемы решены, однако ноша у меня на плечах стала еще тяжелее. Как переходить в Смерть незамеченной, если моим кристаллом завладел Смотритель? И как мне теперь гореть?

Жалость, которую я раньше испытывала к Алисе, отразилась в глазах Тобиаса. Терпеть этого не могу. Терпеть не могу и его, и Сопротивление. Но больше всех я ненавижу Смотрителя.

– Вперед, – произнес он тихо и заботливо. – Можешь подождать у Прядильщицы. Я прикажу убрать твои покои, чтобы предоставить тебе еще немного времени.

Когда я зашла к Алисе, она молчала. Она знала, что со мной сделали, еще до того, как меня затолкали в ее покои. Она попыталась предупредить меня своей запиской.

Не проронив ни слова, она подошла к шторам и широко их распахнула. Затем она отперла окно и распахнула створки. И нежно, как же нежно она подтолкнула меня к сиденью у окна.

– Дыши, Пенни.

Всего два слова. Она сказала их так тихо. И я послушалась.

Она присела на уголок огромного кресла рядом со мной и поджала ноги под себя, подоткнув к коленям черные юбки. Сегодня она не походила ни на змею, ни на скорпиона. Сегодня она – обычная девушка с понимающим взглядом. Сегодня она такая же, как я.

Ее пальцы продолжали прясть в воздухе, а ткацкий станок работал по волшебству. На полу стопкой складывались сотканные картины из шелка. За спиной девушки с рыжими волосами до колен в лесу мерцали языки пламени. На запястьях у нее были золотые оковы, а по коже ползла тьма. Она вырывалась из пальцев девушки и тянулась к возвышавшемуся над ней череполикому тирану.