Текст книги "Хасидские рассказы"

Автор книги: Ицхок-Лейбуш Перец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 27 страниц)

И богачка, про которую говорили, что у нее не сердце, а камень, сжалилась над сиротой и спросила его совершенно другим голосом, как он все это мог вынести?

Портной ответил, что он и сам не знает. Действительно, он был крепче железа, если все это выдержал.

Мать у него была праведницей, может, она заступалась за него на том свете…

Отца он не помнит.

И что удивительнее всего, при нужде и горе, которое он переносил, он всегда был весел; бьют его ни за что ни про что, он уходит в уголок и плачет, но не успеют еще слезы высохнуть, как он уже поет.

Петь он страшно любил. Ему постоянно хотелось петь, петь, как птичка, что носится в воздухе и не имеет над собой господина. И за это его звали Мошка-птичка! Его звали Моше.

И портной дальше рассказывает ей, что он знал наизусть все канторские напевы, даже чужих канторов, которые приезжали на субботу. Пускали по билетам, но он в окошко, бывало, влезет и слушает…

Приезжал шарманщик, он выбирался из дому и ходил следом за ним, из дома в дом, из улицы в улицу, пока не запомнит всех мелодий!.. По целым часам он, бывало, простаивал под окнами дома, где происходила свадьба, если только там играли иногородние музыканты. А наутро он уже все напевал, даже новый напев подвенечный.

И был вечер – и было утро, а – портной рассказывает, а богачка переспрашивает; и порою, когда она молчит, он потихоньку напевает, и она прислушивается к его пению.

На следующий день портной рассказал, что его веселье, постоянно хорошее расположение, сослужило ему службу.

Немного отдавало это чудом.

Мастер, хозяин его, внезапно заболел; он чувствовал, что недолго ему остается жить, доктора поручили его воле Божьей…

Главное его мучило, что умирает он без сына, который бы после его смерти читал заупокойную молитву, оставляет лишь жену и дочь-сиротку; не было у него сына, который мог бы и дело перенять…

И вот родные, соседи и друзья посоветовали ему выдать как можно скорее замуж дочь свою, – Эстер ее звали – за подмастерья, чтобы зять кормил вдову и дочь и заупокойную молитву читал вместо сына.

Он согласился.

Но Эстер заявляет, что она хочет за меня, за Мошку-птичку.

Ей говорят, что мне едва восемнадцать лет.

Она на это отвечает, что ей всего семнадцать, и брак, значит, равный.

На это ей замечают, что я ремесла не знаю и куска хлеба не смогу зарабатывать.

Но она возражаете, что я выучусь, что если я ничего не знаю, то не моя в том вина, что Моше-птичка не лентяй и очень способен к работе, но его не учили.

Отец умоляет ее, мать хочет бить ее.

Но она единственная дочка, тверда и непоколебима: или Мошка-птичка, или никто.

– Ну, а ты хотел на ней жениться? – спрашивает богачка с самодовольной улыбкой.

– Что за вопрос? – улыбается портной. – Моя Эстер красива, как царица Эсфирь, и добра, как царица Эсфирь.

И что они могли поделать? Больной при смерти и ни за что не хочет расстаться с этим миром, не имея зятя. Мучился он, мучился, пока не пришлось ему согласиться!

Повенчались.

И на следующий день я проснулся мастером и получил власть над теми, что так безжалостно терзали меня…

И на вопрос богачки, не отплачивает ли он теперь им с лихвой, он отвечает:

– Боже сохрани!

По его мнению, человек жесток бывает, когда у него скверно на душе!

«Они страдали, и всю злобу на мне вымещали… я ведь был самым слабым… А я – слава Господу Богу; на душе у меня не дурно… Бывает неприятность иногда, так поешь…»

Богачка спрашивает, поет ли его Эстер тоже?

– Моя царица Эстер поет, только не голосом.

Богачка заявляет, что она не понимает. Портной говорит, что он тоже ничего не понимает!

Но это так. Было время, когда он напевал песенки музыкантов, канторов, а теперь он поет на мотив песен своей жены…

Только в данную минуту пришло ему в голову, что это так.

Когда я смотрю ей в глаза, мне поется! Значит, там заключена песня.

Богачка снова пожимает плечами, и он заявляет, что тоже ничего не понимает, но что это так.

– Так оно! – говорит он – и встает.

Он кончил работу; богачка ему заплатила, и он ушел…

И богачка снова одна осталась… Она снова не знала, куда ей деваться. Ее уже не занимали ни платья, ни драгоценности… После примерки, она еще ни разу не надела дорогого мужнина подарка!

Вдруг она вспомнила, что у нее есть платья для переделки… Посылает за Мошкой-птичкой.

И снова завязывается разговор.

Богачке хочется знать, как он живет со своей «царицей Эстер», и портной рассказывает.

– Слава Богу, дай Бог много лет так прожить, только бы не сглазили нас, – говорит он…

Мы, как голубки, живем…

Не всегда мы в молоке купаемся, и не всегда в масле катаемся… В будни нередко к столу и кусочка мяса нет, но что из этого?.. Не в этом счастье… Главное, когда человек доволен, вернее, когда душа довольна.

Богачка начинает допытываться, что они делают? – спрашивает она…

– Что нам делать? – я работаю… шью, а она – хозяйствует в доме: метет, готовит, стирает; есть работа. Я работаю, и она работает. Я пою, а она издали прислушивается, из своего уголка. Есть у меня свободная минутка, она заходит ко мне и садится за стол…

У нее маленькая, милая головка, она и подопрет ее рукой…

Глаза у нее большие, она смотрит на меня…

Я ей нарочно начинаю смотреть в глаза, она краснеет, и мне делается весело, так что подмывает петь… Поется! Живем ничего себе. В особенности теперь…

Почему «теперь»?

О, это «теперь» – хорошее дело, – отвечает портной, – новая пташка скоро появится на свет Божий… Пташка Мошки-птички появится, пташка царицы Эстер…

Мошка-птичка еще не закончил работы у богачки, а Эстер уже собирается рожать…

Мошка оставляет повитуху в доме, а сам отправляется на работу; обещает скоро вернуться домой…

Но он не так скоро приходит.

У Эстер тем временем появились боли, а Мошка-птичка все еще сидит за работой и рассказывает, как Эстер хороша, как она красива, как он привязан к ней…

Богачка не отпускает его; ей необходимо платье…

Он продолжает работать.

Богачка уплачивает ему за работу очень щедро! На деньги можно много хорошего получить, а Эстер ведь понадобится много хорошего… Маленькой пташке тоже нужно будет.

И торжество обрезания тоже будет на славу…

Он работает быстро, поет и рассказывает…

И когда боли усилились, Эстер послала соседку за мужем. Соседка пришла и сказала, что Мошки она не видала, что вышла к ней сама богачка… Та обещала прислать его.

И когда боли еще больше усилились, за ним пошла другая соседка, более пожилая, которой было поручено взять Моше за вихор и притащить домой. Но у нее тоже не хватило духу перед богачкой, и она тоже вернулась с известием, что он скоро придет…

– Она меня даже на порог не пустила, – оправдывалась та.

И когда повитуха объявила, что родильница в опасности, и что, если Господь Бог не сжалится, она не знает, чем может кончиться…

Тогда родильница закричала от огорчения:

– Господи Боже мой, если мне суждено свыше умереть в молодых годах, умереть и не увидеть моего ребенка, дай мне хоть один раз еще взглянуть на моего Моше!

И третья соседка побежала и вернулась со словами, что он уже идет, он кончает уже платье! – так сказала богачка.

А богачка в самом деле не знала, что там идет борьба между жизнью и смертью, она не давала даже высказаться.

– Что они там делают? – кричала родильница из последних сил.

И соседка призналась, что она стояла под дверьми и прислушивалась, как Мошка рассказывает что-то, и всякий раз повторяет: Эстер, моя Эстер, а она, богачка-то смеется…

И Эстер воскликнула:

– Господи, чтоб ей до самой смерти смеяться, в могиле пусть она хохочет…

И она скончалась…

То было проклятие умирающего.

И оно сбылось, это проклятие.

Богачка не переставала смеяться.

Самодовольная улыбка как бы прилипла к ее лицу, и как только она открывает рот, так сейчас смеется.

Смеется она при величайших несчастьях, при величайших страданиях; сердце разбивается, а она смеется.

Смеется, когда молит о смерти; смеется, словно ангел смерти для нее – ангел избавитель.

Входит слуга, останавливается поодаль и показывает, что у него есть письмо, наверное от мужа.

Он стоит и ждет, пока она знаком повелит подать письмо; и вдруг видит он, что она сегодня что-то ласковее обыкновенного, что она улыбается!..

Он не верит своим глазам, но она открывает рот и смеется.

Она хочет ему сказать, чтоб он подал письмо, и… смеется…

Слуга, распутник по натуре, смотрит на нее уже совсем другими глазами.

Она все улыбается…

Она хочет сердиться, снова открываешь рот – и… смеется.

– Что это с ней стало? С этой гордячкой?

Он никак этого понять не может. Толкует это по-своему, подходит ближе, – она все улыбается.

Развратник думает, что он ей понравился, и подходит еще ближе!

Берет ее за руку! Она улыбается! Целует руку – она смеется.

Больше ему не нужно, этому повесе. Он забывает о письме хозяина, по которому он может приехать тут же, и обнимает ее…

А она улыбается, она смеется!

И в самом деле приезжает хозяин, застает эту сцену. Он, понятно, берет ее за шиворот и выталкивает вон…

Она смеется!..

Зима, холод, снег, а она ходит и улыбается…

За нею бегут, как за чудищем, а она смеется; улыбается и смеется…

И так она шатается, смеясь, по улицам.

Она попрошайничает и смеется.

В нее камнями бросают, злые люди мучают ее, она улыбается и смеется…

Она переходит из одних рук в другие, от одного к другому, все с той же застывшей улыбкой на лице, со звонким смехом своим на устах.

Она падает все ниже и ниже, до самого дна – и ее лица не покидает улыбка, и смех не сходит с ее уст.

И так она смеялась и улыбалась до самой смерти и далее после смерти!

Даже в агонии она смеялась, душа рвется из тела вон, а лицо ее смеется…

И даже в могиле лицо ее смеется!..

Могильщики, опускавшие ее в могилу, со смертным страхом засыпали могилу, торопились, чтобы не видеть этой дикой улыбки…

* * *

И меламед Иехонон вас предупреждает: берегитесь проклятия, в особенности проклятия умирающего…

Народные предания

У изголовья умирающего

1

лужитель рая – светлый ангел – отблеск лучистой милости Святого Имени вышел однажды в час вечерний, встревоженный и озабоченный, из райской обители, открыл окошечко небесное, высунул наружу лучистую голову и, обратившись печальным и дрожащим голосом к заходящему солнцу, спросил:

– Не знаешь ли, солнышко, что случилось у Лейбеля из Консковоли?

Молчит солнце; оно не знает.

Еще беспокойнее скрыл ангел свою лучистую главу.

И не напрасно беспокоился ангел.

Уж много, много лет, как дважды в день все семь небес оглашаются молитвою Лейбеля из Консковоли: «Слушай, Израиль, – Господь Бог наш, Господь Един!»

Точно серебряная дробь рассыпается его «Господь Един» у подножия святого престола… И цветами играет его «Един», и жужжит, и шумит, и кипит, как рой летних бабочек, летающих на крыльях тоски к пламени, притягиваются к нему, обжигаются и горят в нем с величайшим наслаждением «мук любви».

В последний раз слышалось оно за утренней молитвой.

При предвечерней молитве его недоставало!

В молитве вселенной, в песне славы всех миров произошло повреждение.

В оркестре внезапно умолк инструмент; лопнула у первой скрипки струна и онемела.

Не забыл ли Лейбель из Консковоли о предвечерней молитве?!..

Ниже спускается между тем солнце. Тихо спрятанные тени получают право появиться из своих тайных жилищ – и они выползают из расселин скал приморских, из ям и пещер и необитаемых пустынь, из-под стволов и деревьев, из среди ветвей и листьев глубочайших лесов… Они распространяются по населенным местам и обвиваются кругом и вокруг.

Вот совсем зашло солнце. Тихо, молчаливо засветились луна и звезды и вступили во власть над миром на целую ночь… И они прядут и ткут свою заколдованную паутину серебряную тонкую сеть вокруг утомленной земли…

Вместе с солнцем погрузился в небо зверь с надписью «Истина» на челе, и вместе с луною выплыл с другой стороны зверь с серебряным венчиком на челе и с надписью «Вера».

И вскоре разверзлись тихо, молчаливо небесные врата и впустили целые сонмы душ уснувших людей, являющихся для записи в святые книги истории прожитого дня…

И перья скрипят, и шумят легионы – миллионы разноцветных крыльев, редко – белых, как снег, по большей же части серых, в пятнах, некоторые бывают и красно-окровавленные…

И все семь небес наполняются смешанным гулом мольбы, раскаянья, тоски, любви, надежды и страха… И вдруг все стихает как бы в оцепенении.

Вокруг святого престола тихо и медленно развертывается серебряное облако, разматывается, развертывается и делается все темнее, темнее.

И из за облака слышится печальное воркование точно голубя:

«Горе Мне, разрушившему свой дом…

Сжегшему Свой дворец…

Изгнавшему сына, своего единственного сына»…

И содроганье жалости проходит по всем семи небесам…

И снова наступает тишина. У всех сдерживается дыхание, ожидается чудо, знаменье, новое благовещение…

Но ничего не случилось…

Снизу доносится голос: запел петух.

Со святого престола уходит облако, завороженная дрожь лопнула и растеклась… Снова открываются окна небесные, души неохотно вылетают обратно… Ангелы бриллиантовыми опахалами изгоняют запоздавших, охваченных дрожью, заплаканных, глубоко растроганных, испуганных…

Несколько спустя послышался снизу стук – будят народ к предутренней молитве…

Бледнеет, все более тускнет знак «Веры» на серебряном венчике.

Тонкая, красноватая кайма пробуждается на востоке…

Служка райский пробуждается, как от глубокого сна, подходит, снова открывая окошечко в небе, высовывает голову и взывает, спрашивая:

– Месяц и звезды, раньше вашего исчезновения скажите: не знает ли кто, не может ли кто сообщить, что случилось с Лейбелем из Консковоли.

Разгорелась издали золотом маленькая звездочка и, подплыв к оконцу, ответила:

– Я знаю, светлый ангел! Я плыла мимо Консковоли и случайно заглянула к Лейбелю в окошко… Он умирает, Лейбель из Консковоли… Глубокий старик. Белая борода его блестит над одеялом, словно чистое серебро… Но лицо сморщено и желто… Он в агонии, и видала я, как поднесли перо к его ноздрям; но я не видала, чтоб оно шевельнулось.

И ангел, служка рая, не спросив разрешения свыше, на свой страх полетел стрелой на землю за душою Лейбеля из Консковоли.

«Нечаянная радость будет в раю». Так он полагал…

Ангелы быстро летят, но в этом черные не уступают белым…

И, подлетев, светлый ангел застал уже у изголовья умирающего черного…

Вылетел ли раньше черный ангел, или путь его к нам более краток? Кто знает?

– Что ты здесь делаешь? – изумился испуганный светлый ангел. – Ведь это Лейбель из Консковоли!

– Так что с того? – смеется черный. И два ряда белых зубов сверкнули из искривленного рта…

– Это – моя душа! Я – служитель рая.

– Очень приятно! – сгримасничал черный. – Я лишь прислужник ада. Однако увидим!

И, двинув ногою под кроватью больного, он вытащил завязанный мешок.

– Что в мешке?

– Молитвенные принадлежности! – пытается отгадать ангел добра.

– Под кроватью спрятаны? Грехи прячут.

Ангел зла, нагнувшись к мешку, развязал его, открыл и толкнул ногой – золотой блеск мечется по комнате, золотой звон бежит вслед – золотые червонцы посыпались.

– Деньги краденые! Деньги награбленные! – крикнул черный ангел – Добытые хитростью у простаков, отобранные у вдов, похищенные у сирот, украденные из кружек для бедных. Кровавыми слезами омыты они, пятна сердечно-кровавые пристали к ним… И смотри, как он волнуется, лишь дотронутся до его золота! С сомкнутыми глазами мечется в постели умирающий.

Дрожит от ужаса белый ангел, закрыв лицо первой парой крыльев… Через щель в ставни ворвался луч утреннего солнца и упал на веки умирающего – они дрожат.

В последний раз приоткрыл больной глаза.

– Кто здесь? – спрашивают с шелестом гнилого листа его покрытые пеной, пожелтевшие уста…

– Я? – отвечает ангел зла. – Я, пришедший за душою твоею… Идем!

– Куда?

– В ад!

Сомкнулись от страха глаза умирающего.

– Моли, моли Бога! – взывает ангел добра. – Покайся!.. Есть еще время… Отрекись от своего золота! Объяви его ничьей собственностью.

– Слушай, Израиль… – начинает умирающий.

– Он не отречется! – говорит ангел зла, накрывая тяжелым, черным крылом лицо умирающего. И под крылом задохся голос вместе с человеком.

Полетел белый ангел обратно, пристыженный.

2

В темную полночь среди шума, криков и смятенья в аду пронесся острый, резкий выкрик:

– Нахманка из Зборожа кончается… Он ногти обрезывал не в должном порядке и зря их кидал. Не раз забывал о предвечерней молитве… Кто пойдет за его душою?

– Я! – отозвался один из служителей ада.

– Приготовьте пока котел кипящей смолы!

Демон подпрыгнул и вылетел из ада… Быстро летают злые ангелы, но по счастью летают и добрые; добрые, пожалуй, и дальше от нас, но величайшее сострадание их носит…

И, подлетев к постели больного, демон застал у изголовья белого, доброго ангела. Тот сидел и утешал больного:

– Не пугайся, бедный человек, смерти… Она только мост, узкая граница между тьмою и светом… Переход от забот и беспокойства к покою и счастью…

Но больной, кажется, не слышит; он чем-то занят, и пылающие глаза его блуждают вокруг по стенам.

А черный ангел остановился у двери, удивленный…

– Не ошибся ли ты, товарищ? – спрашивает ой светлого ангела.

– Нет! – отвечает тот. – Я послан за душою, за чистой, милосердной душою. Ты над нею не властен.

– Он не по закону обрезывал ногти!..

– Знаю! – прерывает его ангел добра. – Но зато он ни мгновения не жил для себя. Лишь ради слабых и больных, ради вдов и сирот, ради омраченных, исстрадавшихся, уставших.

– У нас в книге указано, сколько раз он пропустил предвечернюю молитву…

– Но он никогда не упускал случая, когда следовало кому-либо помочь. Никогда не забывал утешать, ободрять и укреплять там, где крылья устало падали, где желчь была готова залить чистейшую душу, где исчезала последняя надежда… Он дома для себя не строил… Крыши над головою своей не чинил, мягкой постели себе не стлал, не искал женской любви, на радость от детей не надеялся… Все для других… Потому что всех других он считал лучше себя…

Черные тучи тянутся снаружи по небу. На мгновение их прорежет молния, но она тухнет, и еще темнее тянутся, еще теснее смыкаются густые, темные тучи. Молния в последний раз пробудила умирающего.

– Кто здесь возле меня? Кто сидит у моего изголовья? – спрашивают сухие от горячки губы.

– Я – светлый ангел, один из светлых слуг Его Святого Имени… И Его Святым Именем послан за душою твоею!.. Пойдем со мною!

– Куда? – спрашивает больной.

– Вверх, в небо, в рай!

– Небо… рай… – бормочет за ним в горячке умирающий. – А как живется там, в небесах, в раю?..

– Хорошо… Божьей милостью озарены, в сиянии Святого Престола… с золотыми венцами на главах…

– Сияние… золото… венцы… – бормочет за ним умирающий. – Что мне там делать?

– Тебе нечего делать… Там вечный покой, вечная, светлая радость, бесконечное лучистое счастье… Пойдем!

– Но что я делать там буду? – спрашивает больной, обернувшись с последним усилием к ангелу. – Есть ли там кому помочь, надо ли там падающих подымать, больных исцелять, голодных питать, жаждущим губы смачивать, потерянных отыскивать? Ведь в этом мое счастье!..

– Нет, этого нет! – неуверенным голосом отвечает ангел. – Там никто не будет нуждаться в помощи твоей…

– Что же мне там делать, ангел? Там, где никто не нуждается ни в душе моей, ни в сердце моем, ни в полной жалости слезе, ни в утешающем слове, ни в руке моей, чтоб выбраться из ямы?

Злой демон слышит, высунул язык, и облизывается… Насмешливая улыбка растянула его рот до ушей… Два ряда белых зубов сверкнули молнией в темной комнате…

Беспокойно сидит светлый ангел, не зная, что ответить умирающему…

– Как же быть, ангел, как быть?

Добрый ангел оборачивается к окну и, глядя в небо, ждет оттуда совета и указания…

Но замкнуто небо, ни слова, ни луча, ни искорки…

Тянутся все новые и новые, все более тяжелые тучи. Тень заволакивает лицо светлого ангела. Небо кажется сердитым и жестоким, безжалостным. Никогда ангел подобного неба еще не видал… И смущенный молчит.

Этим мгновением воспользовался злой и приблизился к кровати больного.

– Пойдем лучше со мною! – шепнул он умирающему.

– Куда?

– Куда стремится душа твоя… К несчастным, голодным, жаждущим… К изнуренным и уставшим, к потерянным, проклятым, Богом забытым… Помочь ты им не сумеешь, но страдать с ними, сочувствовать…

– Иду! Иду! – с силою крикнул умирающий…

И добрый ангел удалился с пустыми руками.

Три дара

1. На небе у бесов

екогда, за много лет и поколений, где-то скончался еврей.

Что же, скончался еврей – вечно никто не живет – над ним совершают обряд… предают его честному погребению…

Вырос могильный холм, сын произносит поминальную молитву, а душа летит вверх, чтобы предстать пред судом Всевышнего.

А перед судом висят уже весы для взвешивания грехов и благих деяний.

Явился защитник покойника, бывший добрый дух его – и стал со снежно-белым, чистым мешком в руке у весов с правой стороны…

Явился обвинитель покойника – бывший злой дух его, бывший искуситель – и стал с грязным мешком в руке у весов с левой стороны…

В белом чистом мешке – благие дела, в грязно-черном – грехи. Сыплет защитник из мешка снежно-белого на правую чашку весов благодеяния – пахнут они, как духи, и светятся, как звездочки в небе.

Сыплет обвинитель из грязного мешка на левую чашку весов грехи – как уголь черны они, а несет от них смолою и серой.

Глядит бедная душа и изумляется – она никак «там» даже не чаяла, чтобы было такое различие между «добром» и «злом». Внизу она часто их обоих не различала, принимала одно за другое.

А чашки весов качаются тихонько, вверх и вниз, то одна, то другая… Стрелка у весов вверху дрожит, склоняется, то на волос вправо, то на волос влево.

Лишь на волос… и то не сразу!

Простой еврей: без злого умысла, но и без способности на жертвы… Малы грехи, не велики также благие дела: дробинки, пылинки… Иногда – едва глазом узришь.

Но все же, когда стрелка подвинется на волос вправо, в вышних мирах слышится ликование и восторг; подвинется, упаси Боже, влево, и проносится печальный вздох, достигая Святого Престола.

А ангелы сыплют понемножку, внимательно дробинку за дробинкой, пылинку за пылинкой.

Но и колодец истощается. Мешки опустели.

– Готово? – спрашивает служитель суда – такой же ангел, как и прочие.

Дух добра, как и дух зла, выворачивают мешки: нет ничего. Тогда служитель суда подходит к стрелке посмотреть, как установилась она: – вправо ли уклонилась, или влево.

Смотрит и смотрит, и видит такое, чего не бывало со дня сотворения неба и земли.

– Что так долго? – спрашивает председатель суда,

Служителе бормочет:

– Ровно. Стрелка стоит по самой середине!.. Грехи и добрые дела весят одинаково!

– Точно? – спрашивают снова с горнего места

Снова смотрит служитель и отвечает:

– Ни на волос разницы!

Совещается суд небесный, и долго совещался и вынес приговор следующего содержания:

– Поелику грехи не перевесили добрых дел, душа не может быть приговорена к адским мучениям. И наоборот: Поелику добрые дела не перевесили грехов – перед душою не отверзнутся врата рая.

А потому – блуждать душе!

Пусть летает она по середине, пусть витает между небом и землею, пока Господь вспомнит о ней, смилуется и призовет ее к Себе по великой милости Своей…

Взял служитель душу и вывел ее из неба.

И скорбит душа, плачется на долю свою.

– О чем ты плачешь? – спрашиваете служитель ее. – Миновали тебя радости и утехи райские, зато будут тебе неведомы горе и муки геенны, – квит!

Но душа не дает утешать себя:

– Лучше величайшие муки, – говорит она, – нежели ничто! Ничто – это самое ужасное!

Пожалел служка судебный душу, дал ей совет:

– Лети, – говорит, – душенька, вниз и витай над населенной землей… В небо, – говорит, – не гляди… Что, увидишь ты в небе? Одни только звездочки! А они творения светлые, но холодные, чужда им жалость, не похлопочут, ни словечка не замолят за тебя перед Господом… Постараться за бедную душу могут только праведники в раю.

Встанут перед ними воспоминания о их поколении, преисполнятся жалостью к томящимся душам и стараются за них.

А праведники твоего поколения, горемычная, – нечего таить, – любят дары…

– Вот потому мой совет: Летай низко у самой земли, приглядывайся, как живется – можется там. А увидишь нечто поразительно красивое, схвати это и поднеси в дар-праведникам райским.

Постучись с даром в рук и заявись от моего имени у привратника.

Когда же ты принесешь три дара, уповай – раскроются пред тобою врата райской обители. Праведники похлопочут…

И ангел мягко и жалостливо вытолкнул душу из неба

2. Первый дар

Летит бедная душенька низко над населенной землею и ищет даров для праведников райских. Летит да летит по селам, городам, по людским жильям, меж пламенными лучами в самые жары; в дождливую пору – меж каплями и иглами водяными; в конце лета – меж серебряными паутинками, что висят в воздухе; зимою – меж снежинками, что падают сверху… И высматривает, выглядывает, во все глаза глядит…

Чуть завидит еврея, быстро подлетит и посмотрит ему в глаза – не собирается ли он пожертвовать собою ради Его Святого Имени?..

Светится где-либо ночью через щель в ставни – подлетит душа и заглянет, не произрастают ли в тихом доме Божии цветочки ароматные – святые, добрые.

Но большею частью отскакивает она от глаз и окон, испуганная, дрожащая.

Месяцы, годы проходят, и впала душа в уныние. Уж города кладбищами стали, кладбища уже под поля повспаханы, леса повыросли и их уж повырубили, камни прибрежные превратились в песок, реки русло свое изменили, тысячи звезд попадали с неба, миллионы душ взлетели туда, – а Господь о ней все еще не вспомнил, а необычно хорошего она еще все не нашла…

И думает душенька:

«Мир так беден, люди – так: серы, их благие дела так ничтожны… Откуда здесь возьмется „необычное“. Вечно блуждать мне, горемычной, забытой…»

Но едва она подумала так, ударило красное пламя ей в глаза. Среди темной, мрачной ночи красное пламя.

Она оглянулась – из высокого окна рвется пламя…

В дом богача ворвались злодеи, разбойники с масками на лицах. Один держит горящий факел в руке и светит; другой приставил к груди богача блестящий нож и без конца повторяет «Двинешься, жид, – нож насквозь пронзит твою грудь!..» А остальные раскрывают сундуки да комоды и грабят…

А еврей смотрит и глазом не моргнет.

Не шевелится бровь над ясными очами его, ни волос белой до чресл бороды его не дрогнет…

Будто не его вовсе грабят! «Бог дал, Бог взял, – думает он, – да будет благословенно Его Святое Имя!»

– С этим не рождаются, и в могилу с собою этого не возьмешь, – шепчут его бледные уста.

И он спокойно глядит, как открывают последний ящик последнего комода, как вытаскивают оттуда мешки с золотом и серебром, мешки с драгоценностями и дорогой утварью – и молчит…

А может быть, он и вовсе отрекается от добра своего для избавления грабителей от греха…

Но вдруг, когда злодеи добрались до последнего хранилища и вытащили оттуда маленький мешочек, последний, наиболее сокровенный – старик вдруг задрожал, глаза его загорелись, рука протянулась для защиты, уста раскрылись для крика:

– Не троньте!

Но вместо крика из груди брызнул красный луч дымящейся крови – нож сделал свое дело…

Кровью сердца брызнуло на мешок!

Упал старик. Разбойники быстро вскрывают мешок – здесь лежит самое лучшее, самое драгоценное!..

Но они горько ошиблись; напрасно кровь пролили. Не серебро, не злато, не камни драгоценные лежали в мешке; ничего из того, что дорогим и ценным почитается в этом мире…

Там было немного праху, праху из Святой Земли для могилы. Вот что богач хотел спасти от чужих рук и глаз и обагрил кровью своею…

Схватила душа окровавленную пылинку священного праха и с нею явилась к небесным вратам.

Первый дар был принят.

3. Второй дар

– Помни, – крикнул ей вслед ангел, закрывая за душою врата, – еще два дара!

– Бог поможет! – надеется душа и весело кинулась вниз.

Но радость вскоре потускнела. И снова проходят годы и годы, и нет необычайных деяний…

И снова отчаивается душа…

«Живым родником забил мир из Господней воли и потоком понесся по руслу времени. И, чем дальше течет, тем больше праха и пыли вбирает в себя, мутнее, грязнее становится; тем меньше даров находятся в нем для неба… Меньше становятся люди, мельче – благие дела, невзрачнее – грехи; необычного деяния – и не найти!..»

«Если бы Господь приказал – думает она дальше, – взвесить сразу благодеяния и грехи всего мира, то и тогда стрелка едва закачалась бы, чуть-чуть задрожала бы. Как и я, так же и мир не может ни пасть, ни подняться… Он так: же блуждает меж светлым небом и мрачной преисподней… И защитник с обвинителем вечно боролись бы, как борются здесь вечно свет со тьмою, тепло и холод, жизнь и смерть…»

«Волнуется мир и не может ни подняться ввысь, ни полететь вниз, и вечно будут поэтому свадьбы и разводы, рождения и погребения, трапезы и тризны… и любовь и ненависть… вечно, вечно…»

Вдруг послышались звуки труб и литавр…

Она глянула вниз – немецкий город (понятно, средневековый); разноцветные изогнутые крыши окружают площадь перед магистратом, и гудит разнообразной пестро одетой толпой эта площадь; полны голов окна; люди сидят на крышах, часть сидит верхом на концах балок, торчащих из-под крыш; переполнены балконы…

Перед зданием магистрата стоит стол, покрытый зеленым сукном с золотыми кистями и бахромою. За столом сидят члены магистрата, – ратманы в бархатных одеждах с золотыми застежками, в соболевых шапках с белыми перьями на бриллиантовых запонах; на почетном месте сидит сам президент. Литой орел развевается над его головою…

В стороне – связанная еврейская девушка, а невдалеке десять ландскнехтов еле сдерживают дикую лошадь. Президент подымается и, держа в руке приговор обвиняемой еврейской девушки, обращается к народу:

– Вот эта еврейка, еврейская девица, совершила тяжкое преступление, столь тяжкое преступление, что Сам Господь, сколь ни велико Его милосердие, не мог бы ей простить…

Она вышла тайком из гетто и расхаживала в последний святой наш праздник по нашим чистым улицам…

Она запятнала бесстыжими глазами своими нашу святую процессию; осквернила наши святые образа, которые мы под пение и звуки труб носили по улицам…

Своими проклятыми ушами впитала она пение наших одетых в белое, невинных девушек и бой святых литавр… И кто знает? Быть может, нечистый, приняв образ еврейской девы, дочери проклятого раввина, прикоснулся к нашей святыне и осквернил ее!

Чего желал дьявол в образ девы прекрасной? Ибо – нельзя отрицать – она красива, она пленяет всеми чарами ада!.. Взгляните на ее глаза, дерзко сияющие из-под кротко опущенных шелковых бровей… Взгляните на мраморное лицо, которое за долгое сидение в тюрьме стало лишь бледнее, но не тусклее!.. Взгляните на пальцы ее, на тонкие, длинные пальцы ее рук: солнце сквозь них просвечивает!..