Текст книги "Хасидские рассказы"
Автор книги: Ицхок-Лейбуш Перец
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 27 страниц)
Счастливые деревья! Счастливая любовь! Синее небо – их венчальный балдахин, крылатые певчие убаюкивают их своими сладкими трелями. Им снится вечное счастье, и они забываются в объятьях друг у друга.
Повеяло холодом… Спадают цветы, и голые ветви испуганно прижимаются друг к дружке… Ветер становится все резче и холоднее, птицы с печальным приветом улетают…
Без тепла и света они не могут петь и жить. Остаются только больные и ждут, пока не засыплет их снегом…
Небо покрывается серыми тучами. Начинают спадать и листья. Голые опечаленные ветви просыпаются от сладких грез, исчезают очаровательные сны… Листья съеживаются, становятся все короче и короче…
Выпадает первый холодный снег. Деревья отодвинулись одно от другого… Они уже забыли друг о друге… Вот стоят они чужие, холодные и сердито переглядываются. А внизу ведется беспощадная война между корнями из-за капли соков. Наступит ли снова лето’?
– Я не доживу до него, – стонет в снегу в предсмертной агонии забытая ласточка,
– Кра-кра-кра! – радостно каркает черная воровка-ворона. – Никогда уже не будет лета, – и спускается хищная на скованную морозом землю…
– Фюи! Конец лету! – свистит холодный ветер!..
Любовь
умяные щечки, ясные глазки, сладкие, тихие сны, – где вы?
Тихая голубка тихо жила в тихой голубятне.
Богобоязненная, тихая голубка… Мило щебетала она молитву по утрам:
«Что папа велит, что мама велит, и что все добрые, богобоязненные люди…»
И молитву на сон грядущий по вечерам: «Возьми, Боже милый, мою нежную душу к Себе до утра…
Приюти ее на ночь под крылом Твоей милости, верни мне ее к утру с добрым ангелом, и я скажу папе „доброго утра!“ и маме поцелую руку…»
Молния ударила в тихое сердце голубки, и оно воспламенилось…
И страстное желание загорелось в тихой голубке.
По голубому воздушному морю пусть на мощных крыльях орел приплывет – она встретит его с радостью!
Своими орлиными когтями пусть растерзает он молодое сердце ее, орлиным клювом пусть высосет ее горячую молодую кровь – пусть утолит свою жажду.
А то, что останется, пусть бросит, куда пожелает…
* * *
Отец спрашивает озабоченно:
– Что ты, дочь моя, так бледна?
С беспокойством заглядывает он глубоко в глаза мои:
– Что горят они так дико?
Мать пристает ко мне:
– Дочь моя, ты ночью плакала во сне? Мокра была к утру подушка твоя – какие видела ты сны?
А из дому выбегу, – меня подруги встречают, окружают, прыгают вокруг меня, пробуравливают своими взглядами:
– Что случилось с тобой, Гомеле? Почему так жжет твое дыхание?
Легче скрыть запах духов, чем расцветшее сердце в груди.
* * *
Если когда-нибудь у меня будет кроткая, милая дочка, как у моей мамы, единственная, я буду сажать ее иногда к себе на колени и, тихо гладя ее золотые локоны и глубоко заглядывая в ее голубые глаза, буду нашептывать ей добрые слова, сердечные назидательные речи:
– Хочешь, дочь моя, идти гулять, и есть у тебя с кем – иди!
Но иди днем, в прекрасный яркий полдень, когда сияет солнце!..
Пусть осыплет оно головку твою ярким золотом; тебе нечего стыдиться, бояться его: солнце – верно и чисто!
Но берегись, дочь моя, чар тихих летних ночей… тонкой дрожаще-светлой, серебряной сети, что протягивается в воздухе тихом!..
И чародейка тогда луна, – опасны ее матово-серебряные лучи… Сладок свет ее, и пьется он, как прохладное душистое вино, и опьяняет…
Вдруг свежие розы расцветают в груди твоей, и дыхание твое становится душистым.
Вдруг хаос светлых звезд начинает плясать в мозгу твоем и лучиться из глаз твоих…
И голова тяжелеет и ищет плеча для опоры, и уста с устами встречаются – не оторвать!
* * *
Я должна быть настороже перед самой собою, стеречь себя каждую минуту, каждую секунду.
Я должна удерживать ноги, – им хочется бежать в далекий мир.
Я должна крепко держать свои руки вдоль платья, – им хочется хватать звезды с неба и бросать их в мир.
И губы свои я должна до крови закусить, – им хочется возвестить миру великую весть.
И я должна смотреть за занавесками на глубоко-голубых окошечках моих, – в них зарницы вспыхивают… Вечный праздник в сердце моем!
Мама, когда ты была невестой папы, что говорил он тебе с глазу на глаз, гуляя с тобой?
Прекрасна ты, мама, я знаю, была; царицей выглядишь ты теперь, а ведь царевна таит в себе еще больше чар!
Золотом сверкает день твоего лета; как же цвело утро твоей весны?!
Я вижу ведь, как он глядит на тебя еще теперь, думая, что я ничего не замечаю.
Но тогда, тогда что говорил он тебе?
Что говорил он тебе в сладкие тихие летние ночи, когда луна чарует, и серебряно-светлая сеть дрожит в глубокой голубой тиши?
Не говорил ли он тебе, что не луна и звезды светят ему на пути его, а твои глубоко-голубые глаза?
Когда над дрожащей серебряной сетью проносился запах цветов, не говорил ли он тебе, что то пахнут не розы и лилии, а чистая душа твоя?
А по вечерам, когда сладкая, тихая молитва гнезд разливается в гущах замечтавшихся деревьев, не шептал ли он тебе, что слаще, святее и чище звучит единое слово твое?
* * *
С горячими устами я легла, и проснулась в холодном поту.
Меж разорванных клочьев туч, над голыми скалами и бушующими морями носил меня орел средь бурь и ветров.
Сама бескрылая, я соскользнула с крыльев его.
Я падаю… Все ниже и ниже несет меня ветер и бросает и кидает, пока не повисаю я, как Авессалом, волосами на ветви древесной, что над водою висит.
Вверху, меж разорванных туч, парят орлы.
– Спасите, ваш товарищ потерял меня!
Не слышат они и продолжают свой путь.
А внизу течет полувысохшая речка. Время от времени выплывает бледная рыба с круглыми голодными глазами и раскрывает пасть:
– Когда спадет она!
* * *
Я лежу с открытыми глазами и жду первого луча новой зари. Я тоскую по нем – он прогонит тени с сердца моего.
Смотрю в окно и жду знака от нарождающегося солнца – пред ним убегут мои страшные сны.
Первый поцелуй, который тихое небо даст земле, окутанной туманом и ужасом, освободит мою душу от страха.
Из семян, что Божья рука раскидает по усталой земле, расцветет для нее новый день, а для меня – новая жизнь.
Воздух дрожит, сейчас пронесется весть:
– Не страшись, обездоленная земля! Освободитель твой, твой жених, грядет к тебе из-под венца; глаза его испускают лучи и гонят пред собой злых духов ночи, – и ужасы исчезнут все!
И в жажде дня, лежу я тихо и плачу.
* * *
Тихо плакала я, и лишь ухо матери услыхало вздохи мои, – я слышу шаги обнаженных ног ее.
Занавески отгибаются. Вот стоит она, образ милости и сострадания, и своим сердечным взглядом обнимает свое до смерти перепуганное дитя.
Тихими шагами босых ног своих подходит она к кровати моей, садится возле меня, кладет свою руку под шею мою и притягивает мою горячую голову к себе на колени.
– Стоит ли он этого, дочь моя?.. Кто он?
* * *
Он – герой, у него голос покорителя мира И он говорит, что это я его голос налила мощью и сочностью, как благословенное солнце наливает кисть виноградную… я – своими трепетными устами…
Миры может он кидать в воздух, – а силу, говорит он, дала ему я – я, которая так слаба, так слаба.
У него, поведал он мне, были уже потухшие глаза; а я вновь зажгла в них огонь, – и они светят, как звезды на небе. А ведь я, мама, часто не вижу своего собственного пути.
И пустыней было уж сердце его. Я посадила в нем новые цветы, и дыхание его пахнет розами с горних вершин. А я, мама, вяну от тоски, как последняя былинка в долине.
Я ему вновь открыла глаза, и он видит жемчужины, что еще скрыто лежат на дне глубочайших морей.
И он чует цветы, которых ни один ангел не будил еще от глубочайшего сна в скрытом лоне земли. И он внемлет песнь, песнь грядущих веков, аллилуйя времен, что плывут еще в тумане бесформенном под Престолом Всевышнего, на что Бог-Зиждитель и взора еще не кинул.
– Можешь ты понять это, мама?!
* * *
Нет…
И все же она кладет свою белую руку на растрепанную головку мою, благословляет меня!
Из сердечных материнских глаз слезы падают на горящее жаждой лицо мое и освежают его, как роса.
И ее верные уста шепчут – желают мне счастья.
Мама, меня не ждет тихое милое гнездо, устланное листьями и пухом и блестящими камешками!
Он не вылетит с песнью и молитвенным восторгом из гнезда своего – искать свежих букашек для милой своей, что сидит, осеняя и грея горячо любимых птенцов его.
Женой орла буду я!
Он вырвет меня из объятий твоих и унесет далеко-далеко, в бурю и ветер, над бурлящими морями, над дико обнаженными скалами, над тучами, что об острия их рвутся на клочья…
А потеряет он меня, мама, – я на колени твои уж не упаду назад!
* * *
– Мама!
– Что, дочь моя?
– Он не из тех, что долго живут; он из тех, что являются и исчезают, как молния…
Он не из тех, что седеют после долгих-долгих лет; в одну ночь он редеет, как голубь.
Он не из тех, что пьют кубок жизни каплю за каплей, что мерят жизнь звоном городских часов – тик-так, тик-так, шаг за шагом.
Он не из тех, что стареют, а, одряхлев и слабыми глазами видя, что им навстречу Черный Ангел идет, исполняются жалости к самим себе, к своей семье и близким, бегут домой завещания писать, покорно ложатся на одр и, прочитав предсмертную молитву, поворачиваются лицом к стене. Он из тех, что падают вдруг, разом, – как падает с неба звезда; он из тех, которых подстреливают, как диких птиц в лесу.
– Ты в бреду говоришь, дочь моя!
– В бреду, мама!
* * *
Возьми же меня с собой, орел!
Вырви меня из рук отца, с колен матери!
Я иду с тобой.
Я иду с тобой в бурю и вихрь, через могилы и надгробные памятники, меж раненых, что обливаются кровью на поле брани.
И стоны их не остановят меня. Я не остановлюсь, чтобы подать жаждущему даже каплю воды.
Я не буду бояться громов, раздирающих сердце в темные ночи: открытыми, стальными глазами, так, что волос на ресницах моих не дрогнет, я буду молнии смотреть в упор.
Я – жена орла!
Картинки
Кто?
1
з всех статуй в саду Венера самая красивая. Изваянная из белого мрамора, прекрасная богиня стоит на зеленоватом пьедестале и широко открытыми глазами смотрит на террасу, обсыпанную розами и лилиями.
В аллее появляется девятнадцатилетняя девушка. Лицо ее сияет радостью, глаза лучатся свежей, здоровой жизнью. Она подходит к Венере.
Смело вскакивает на пьедестал – она одного роста с богиней.
Она в восторге. Алебастровой рукой обнимает она мраморную шею богини, прижимает свои свежие коралловые уста к ее устам.
Мгновенье она стоит так неподвижно.
И каждый проходящий мимо спрашивает себя:
– Кто красивее? Та, что из камня, или та, – что из плоти?
2
За толстым зеркальным стеклом в витрине модного магазина стоит красавица, вылепленная из воска и обвешанная предметами роскоши.
Губы неестественно красны, как будто только что и при том чересчур сильно накрашенные; лицо – желтовато-бледное; широко открытые глаза – застыли, не видят, но страшнее всего ресницы – ряд жестких волос, далеко отстоящих один от другого.
Внутри, в полутемном магазине дамы покупают разнообразные ленты.
– Барышня, – говорит толстая дама приказчице, – достаньте еще из витрины карминовые ленты.
Приказчица повинуется.
Ее шаги усталы и нетверды; с трудом раскрывает она свои красные веки, чтобы не заснуть на ходу; губы красны, но, видно, свеже накрашены.
Она открывает окно, наклоняется к восковой фигуре и ищет ленты. Но вдруг она задумывается и смотрит в пространство, ничего не видя.
Мгновенье она стоит так неподвижно. И каждый проходящий невольно спрашивает себя:
– Кто ужаснее: та, что из воска, или та, что из плоти?..
Подлец
1
Богатый человек проезжает на дрожках и видит нищего, прислонившегося к стене. Холодно и сыро: Бог знает, как давно стоит нищий и ждет подаяния…
Богач достает из кармана гривенник и бросает нищему.
Нищий смотрит, куда упала монета, и не двигается с места. Богач замечает это.
– Ему мало, – думает он, – подлец!
2
Дрожки промчались. Нищий охая опускается на тротуар.
Холодно и сыро. У него ломит кости. Ноги точно окаменели… Бог знает, как он доберется сегодня домой. Деревяшки не повинуются…
Сидя, он тоже не может достать, монеты. Он растягивается во всю длину и простирает руку. Еще, еще! Он достал ее, наконец!
Он приближает ее к глазам – монета фальшивая! И он также вскрикивает.
– Подлец!
Это ведь не чулки!
1
На чулочной фабрике.
Входит девушка с дюжиной готовых шерстяных чулок. Она приближается к старику-хозяину.
Он бросает взгляд на товар и указывает пальцем на молодого.
Она идет к тому.
Молодой берет чулки в руки, – они достаточно мягки; кладет на весы – как раз; мерит длину, ширину, ступню – все как следует.
Девушка облегченно вздыхает. Протягивает руку за деньгами.
– Минутку! – говорит «молодой хозяин». Берет со стола лупу, вытирает ее и рассматривает работу.
После тщательного исследования он заявляет равнодушно, но твердо:
– Несколько ниток оборвано; три очка спущены… Три процента долой!
– Но… – пытается возразить девушка.
– Без всяких «но»! – резко прерывает «молодой хозяин». – Дайте ей ордер в кассу.
2
Дверь опять открывается, и появляется улыбающийся рыжий еврей.
– Доброго утра!
– Доброго года! – отвечает «старый хозяин». – Пожалуйте!
Рыжий еврей подходит к старику и садится у стола.
– Это мой сын! – с гордостью показывает старик на молодого. – Купец! – прибавляет он. – Да еще какой купец!
– Ну, и прекрасно! – отвечает рыжий еврей. – Купцу нужны деньги!..
– Деньги, – пожимает старик плечами.
– Пятнадцать тысяч наличными.
– Но одна нога несколько короче, – вмешивается молодой с невеселой улыбкой.
– Едва заметно, – говорит сват.
– Но ведь все-таки короче!
– Ну, – говорит старик, – невеста ведь не чулок! В лупу ведь не рассматривают!
Сердечко трепещет
M-lle Мари была наполовину романтична, наполовину-практична, а в общем и целом совсем недурна; немного музыки, немного французского, костюмы со вкусом, носик вздернутый, глаза то светло-, то темно-голубые.
Раз ей приснился страшный сон.
На небе висят весы, качаясь в обе стороны и никак не приходя в равновесие.
Что же лежит на чашках?
Два ангела сыплют на чашки что-то такое, не переставая…
С одной стороны, ангел черный (в цилиндре и фраке) сыплет жемчуг, алмазы и золото.
С другой, белый, задумчивый сыплет слезы, вздохи и песни.
Вдруг видит – на острие стрелки надето ее собственное сердечко, – она его тотчас же узнала.
Сердечко трепещет и бьется, припадая то к одной чашке, то к другой…
Чего ты жаждешь?
Злата звон?
Иль песен звуки?
Хочешь жемчуга иль слез?..
Ангелы поют, и сердечко все трепещет и не знает, что выбрать…
Вдруг удачная мысль осенила ее ум (нашим дамам ум и во сне не изменяет). Она села верхом на чашку с жемчугом, алмазами и золотом, а чтоб не упасть, как бы ненароком оперлась головой о другую чашку…
Сидела она на золоте, жемчуге и алмазах, голова лежала на вздохах, слезах и песнях, а сердечко продолжало трепетать и биться между ними.
Ицхок Лейбуш Перец
(1851-1915)
Евреи из российской Польши
Открытки начала XX в.
Евреи из российской Польши
Открытки начала XX в.
И. Дайевски
«Еврейские музыканты»
Акварель. Ок. 1850 г.
М. Вебер «Талмудисты»
1934 г.
Улица гетто в Варшаве
Ок. 1905 г.
Польский еврей верхом на осле
(внизу слева)
Ок. 1900 г.
М. Минковский
«После погрома»
Ок. 1910 г.
notes
Примечания
1
«Вот законы, которые ты представишь им». Глагол thossim означает также: сделаешь.
2
«Зогар», «Эйц Гахаим» – трактаты каббалистического содержания.
3
«Восемнадцать благословений» – молитва, во время которой нельзя говорить.
4
Иешибот – раввинская семинария.
5
«…все меньше давало дней» – бедные иешиботники столуются в домах более состоятельных евреев по одному или несколько дней в неделю.
6
«…умер… от поцелуя.» – то есть от прикосновения к его устам Святого Духа.
7
Цадикей гадор – праведники, угодники.
8
Гошайно-Рабо – Седьмой день Кущей.
9
Гаон – высший ученый авторитет.
10
Шмини-Ацерес – восьмой день Кущей.
11
Симхас-Тора – праздник «радости Торы».
12
Миснагиды – распространенная в Литве секта, не признающая хасидизма, придерживающаяся лишь строго талмудического учения.
13
Юдель – уменьшительное от слова «Юд» – еврей.
14
Баал-Шем-Тов – носитель доброго имени – прозвище ребе Израиля, одного из основателей секты хасидов.
15
Бас-Товим – дщерь благоверных – прозвище известной составительницы молитв для еврейских женщин.
16
Сойфер занимается писанием свитков Завета и филактерий.
17
Миква – бассейн для ритуальных омовений.
18
Т. е. сына, читающего по умершим родителям заупокойную молитву «кадиш».
19
Тфилн – филактерии.
20
Обмер могил – совершается ниткой, употребляемой потом на фитиль для восковой колодки (сорокаусте).
21
Шивэ – первые семь дней траура семья умершего проводит сидя на полу.
22
Мазел-тове – поздравляю.
23
Тноим – обручальный акт.
24
«Призван к Торе» – в субботу, предшествующую венчанию, при чтении одной из глав Завета на амвоне присутствует и жених.
25
«Дополнительную расписку» – кроме основного свадебного акта.
26
Поруш – отшельник.
27
«Суббота Утешения» – суббота, в которую читается глава из книги пророка Исаии «Утешайте народ мой».
28
Кидуш – благословение над чашей в субботу и праздники.
29
Цицис – нити видения.
30
Миньон – десять человек.
31
Мицвос – дела благочестия.
32
«Мзумене» – если в трапезе участвует не меньше трех человек, они совокупно произносят потрапезную молитву.
33
Симхас-Тора – праздник «Радость о Законе».
34
Гакофос – церемония обхода амвона со свитками Завета.
35
«Железные кровати» – Прокрустово ложе.
36
«…Бросаю ему ключи» – в упомянутые периоды женщине запрещено даже передавать что-либо мужу из рук в руки.
37
Халэ – благословение над тестом.
38
Лилит – царица злых духов.
39
Каф-гакал – перебрасывание грешника от конца до конца мира.
40
Дайон – член раввината.
41
«Ездишь ты куда-нибудь?» – т. е. к цадику.
42
Штраймель – у польских и галицийских евреев шапка с узким меховым околышем и бархатным донышком.
43
Сейдер – вечерняя пасхальная трапеза.
44
Агуна – покинутая жена.
45
Реб корев – родной мой, кум, земляк.
46
Слихос – утренние чтения в синагоге в неделю перед праздником.
47
«Девять дней» – перед 9-м Аба днем разрушения Иерусалимского храма воспрещено есть мясное.
48
«…они ведь не когены перед кивотом» – на когенов, потомков Аарона запрещено смотреть во время совершения ими в праздничные дни обряда «благословения».
49
«…известный филантроп» – Ротшильд.
50
«все станут грешниками, либо все праведниками…» – по талмудическому сказанию, Мессия придет лишь тогда когда человечество будет состоять либо из одних праведников, либо из одних грешников.
51
«Гацефира» – газета на древнееврейском языке.
52
«Ведь уж шестая тысяча идет…» – согласно сказанию, Бог создал солнце и луну одной величины. Но луна возроптала, и Бог, в наказание, уменьшил ее размеры. Когда придет Мессия, она будет восстановлена в первоначальной своей величине.
53
«…Не сижу ли на запретной ткани…» – из шерсти со льном.
54
«Н'зикин» – трактат о правонарушениях.
55
Бар-мицво – тринадцатилетний возраст, начало религиозной правоспособности.
56
«Алших» – сборник из раввинской литературы.
