Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 36 страниц)

Он включает радио и ставит свои песни, напевая себе под нос, если только в этот момент не задаёт мне какой-нибудь вопрос. Всегда один и тот же диск, который он записал сам из всех своих любимых песен.

Мне кажется, у меня самый потрясающий папа на свете. Иногда странно так думать, потому что он не мой настоящий отец. Мне объясняли это получше, но, если коротко: мой настоящий отец был другим человеком, а мама и папа усыновили меня, потому что они были лучшими родителями и любили меня.

Но мне всё равно. Гиперион и Тейя официально мои родители уже три года, и эти три года были очень счастливыми. Они разрешают мне ходить к морю, ждут, если я хочу искупаться ещё один, самый последний раз, помогают смывать водоросли, которые липнут к телу, покупают мне много мороженого и помогают с учёбой, ни разу не теряя терпения, когда моему мозгу трудно поспевать за всей информацией.

Жизнь с ними прекрасна, как запах океана.

– Хорошо сегодня провёл время?

Я смотрю на его профиль. Когда мы едем вместе, я всегда поворачиваюсь к нему и разглядываю его, пока он ведёт машину.

– Да.

– А кто та девочка, с которой ты всё время был?

Я прикладываю огромные усилия, чтобы правильно вспомнить произношение её имени, хотя её здесь нет, она всё равно не услышит и не сможет обидеться.

– Хэ-Рин! Она переехала сюда с мамой и бабушкой. Она кореянка!

Он улыбается.

– Красивое имя.

– Правда? Странное, как наши.

Он на мгновение запинается.

– Наши имена не странные, эй.

– Меня зовут Посейдон, – напоминаю я ему. – А тебя Гиперион. Маму – Тейя. А про Зевса я вообще молчу…

– Если бы ты только знал, что существуют ещё люди по имени Кронос и Уран… – бормочет он так тихо, что мне кажется, будто я ослышался. – В любом случае я рад за тебя. Думаешь, ещё увидишься с ней? Хочешь пригласить её поиграть к нам домой?

– Думаю, да. Я при ней столько глупостей наговорил, а она ни разу не назвала меня «тупым». Она классная.

Красный свет светофора дарит нам ещё несколько минут. Папа пользуется этим, чтобы погладить меня по щеке.

– Конечно, она не назвала тебя этим плохим словом. Ты не тупой.

– Не тупой… – неуверенно повторяю я. – Пап?

Машина плавно трогается.

– Да?

– Тогда почему некоторые говорят, что я тупой?

– Потому что люди не всегда бывают добрыми, и ты ничего не можешь с этим сделать, кроме как не обращать на них внимания.

– Но иногда я ведь делаю глупости, правда? Иногда я что-то говорю или делаю, а другие дети смотрят на меня так, будто я инопланетянин. Я правда так странно себя веду?

Он бросает на меня взгляд.

– Ты не тупой, Посейдон. Ты просто любопытный и очень часто идёшь на поводу у своего любопытства: там, где другие остановились бы на вопросе, ты обязательно ищешь ответ.

Я киваю, обдумывая его слова.

– Как тогда, когда я укусил кусок мыла для рук?

Он улыбается.

– Например, да.

– Или когда я отрезал волосы кукле Геры, потому что хотел посмотреть, отрастут ли они снова, как наши?

– Ну, это был вполне законный вопрос, а не глупость. Ты просто провёл эксперимент.

– Но мне всё равно не стоило этого делать…

– Зато ты потратил свои накопленные деньги, чтобы купить ей новую куклу.

– Точно. Значит, я тупой, но добрый?

Теперь он смеётся – от души, – сворачивая на улицу, которая ведёт к нашему дому. Длинную жилую улицу, по обеим сторонам которой стоят маленькие разноцветные домики и тянутся сады с деревьями и цветами.

– Ты не тупой. И да, ты добрый.

– Пап?

– Что, сынок?

– А в шестнадцать мне можно будет покрасить волосы в голубой?

Глава 2. «ЭЙ, ПОСИ»

Посейдон – бог спокойных вод, медленных течений и безопасных гаваней. Моряки молились ему не только о том, чтобы избежать его гнева, но, и чтобы он даровал попутный ветер. Ведь это бог, способный предпочесть ярости спокойствие.

Посейдон

– Я не хочу в школу, – повторяю я. – Я хочу на пляж, плавать!

Папа замирает у раковины с намыленной тарелкой в руке. А мама вздыхает. Устало, как человек, который слышал одну и ту же жалобу уже слишком много раз, хотя я не виноват в том, что мои одноклассники были злыми и постоянно меня отталкивали.

Тейя подходит ко мне и опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

– Милый, если кто-то будет тебя обижать, ты звонишь мне, и я пойду и разобью ему мор…

Папа тут же бросается к нам, вытирая намыленные руки.

– Любимая, может, сменишь меня там? Я сам поговорю с Поси.

Она кривится, пожимает плечами и отходит.

Папа наклоняется ко мне. Как бы сильно я ни любил маму, иногда она бывает очень порывистой и говорит слишком резко. Гиперион – её полная противоположность: там, где она заряжает нас энергией и вытаскивает наружу смелость, о существовании которой мы сами не подозревали, он дарит спокойствие – особенное тепло, которое я чувствую прямо в груди, там, где бьётся сердце.

Мама – это чувство, которое, как мне кажется, я испытаю, когда наконец оседлаю те огромные волны, на которых сейчас катаются взрослые. Папа – это чувство, когда лежишь на воде и позволяешь ей качать тебя, пока плывёшь на спине.

– Малыш, в чём проблема?

Я опускаю голову.

– Проблема в детях, с которыми я буду учиться.

Он вздыхает.

– Сегодня у тебя первый день в средней школе. Скорее всего, многие одноклассники будут новыми, и у тебя появится возможность начать всё сначала. Может быть, всё пройдёт хорошо, как думаешь? Вдруг тебя ждёт приятный сюрприз.

– Я не очень в это верю, пап.

– В этот раз мы не позволим повториться тому, что уже было, – восклицает мама, размахивая мокрым половником. В воздух летят хлопья мыльной пены. – Будем действовать сразу. Если понадобится, я сама пойду домой к родителям этих невоспитанных сопляков, которые считают себя крутыми, потому что строят из себя грёбаных хули…

Папа кашляет так громко, что я не слышу окончания фразы.

За время начальной школы меня трижды переводили из класса в класс, чтобы я мог уйти от детей, которые надо мной издевались. Было грустно понять, что, куда бы я ни попадал, меня всё равно продолжали высмеивать.

Уже в первый месяц мне дали прозвище, от которого я так и не смог избавиться. Из Посейдона я превратился в Тупейдона. Что бы я ни сказал или ни сделал, в ответ обязательно слышались смешки и насмешки, а на меня смотрели со злобой – даже некоторые родители.

Сколько бы мама с папой ни пытались говорить с учителями, никто из них так и не вмешался по-настоящему.

Зевс и Гера тоже старались мне помочь, оставаясь рядом, когда у них была такая возможность. К сожалению, от этого стало только хуже, потому что теперь я был не просто тупым ребёнком, а тупым ребёнком, которого защищают брат с сестрой.

Я не знаю, правда ли я такой тупой, как все говорят, но иногда, когда произношу свои мысли вслух, люди смотрят на меня странно. Просто мне требуется больше времени, чем другим, чтобы понять, как что-то сделать, или разобраться в предмете, который многим даётся совсем легко.

– Ты не можешь не ходить в школу, малыш, – тихо говорит папа, почти так, словно ему самому жаль это произносить. – Просто попробуй и рассказывай нам, как всё проходит. Мы будем реагировать с первого же дня и сделаем всё возможное, чтобы следующие годы были для тебя счастливее.

Я всё равно не очень верю его словам: он всегда видит в людях хорошее. Так однажды сказала мама, и с тех пор я понял, насколько это правда. У папы огромное сердце и такая доброта, которая, кажется, не исчезает даже рядом с людьми, обращающимися с ним ужасно.

Папа решает отвезти меня в школу один, но перед тем, как я сажусь в машину, ко мне подходит Зевс и взъерошивает волосы. Это самое близкое к объятию, на что способен мой старший брат. Он не из тех, кто любит открыто проявлять чувства. Он совсем не такой, как Гера, в которой столько любви, что я не помню ни одного дня, когда она меня не приласкала.

Когда мы трогаемся, начинает играть моя любимая песня из папиной коллекции. Первые ноты Hey Jude группы Beatles заполняют салон и всё-таки заставляют меня улыбнуться.

Папа запевает во весь голос, заменяя имя Джуд на Поси.

– Эй, Поси, не бойся…

Я не удерживаюсь от смешка.

– Ну пап!

Он только прибавляет громкости и продолжает орать песню, фальшивя на каждом слове, но ни на секунду не переставая улыбаться. Когда мы останавливаемся на светофоре, женщина в соседней машине смотрит на нас, слегка округлив глаза. Папе всё равно. Наоборот, он хватает меня за руку и начинает размахивать моей рукой в воздухе в такт мелодии.

– Давай, пой со мной!

Я начинаю нерешительно, потому что сегодня никак не могу заставить себя быть в хорошем настроении. Мне не хочется получать этот маленький кусочек счастья, если потом всё равно придётся пять часов сидеть взаперти в классе, где меня называют «тупым».

Но папина радость заразительна, и проходит совсем немного времени, прежде чем мы уже оба поём во весь голос и машем руками.

Когда последние ноты песни затихают, мы уже припаркованы в нескольких шагах от моей школы. Я обеими руками вцепляюсь в ремень безопасности, ладони вспотели, сердце колотится. Папа отстёгивает свой ремень и поворачивается ко мне, удобно откинувшись на сиденье, словно это кресло.

– Знаешь, Пол Маккартни написал Hey Jude, чтобы поддержать сына Джона Леннона, когда его родители переживали очень тяжёлый развод. Пол хотел подбодрить Джулиана – Джуда – и не дать ему утонуть в грусти и боли. Очень добрый поступок, правда?

Я киваю.

Меня всегда поражает, что папа не просто любит какую-нибудь песню и слушает её: он обязательно ищет смысл текста и разыскивает интервью, чтобы узнать о ней побольше.

– Больше всего мне нравится строчка: «Возьми грустную песню и сделай её лучше», – продолжает он. – Мне нравится, как она подталкивает тебя взять неприятную ситуацию и обратить её себе на пользу, понимаешь? С чем бы тебе ни пришлось столкнуться в жизни, не закрывай сердце для надежды. Ищи её внутри себя, в людях, которые тебя любят, в маленьких хороших вещах – и сделай своим щитом от грусти.

– Да. Хорошая мысль.

Он улыбается.

– Как насчёт того, чтобы взять её себе?

Я хочу быть смелым ради папы и мамы. Но всё равно мне кажется, что я никогда не перестану в них нуждаться, даже когда вырасту.

– Проводишь меня до двери? – шепчу я.

– Конечно, Поси. Без вопросов.

Мы идём через школьный двор. Здесь стоят огромные деревья с очень зелёными, блестящими листьями, и, если прищуриться, можно заметить маленьких птиц, сидящих на ветках. Я сосредотачиваюсь на них, а не на других детях, которые идут рядом с нами вместе со своими родителями.

Теперь я уже боюсь, что другие могут понять, что я тупой, просто посмотрев на меня, даже если я буду молчать и вообще не двигаться.

Папа оставляет меня перед дверью класса, где всё кипит: дети меняются местами, ножки стульев скребут по полу, вокруг стоит весёлый гул голосов. Он наклоняется ко мне, чтобы оказаться ближе к моему лицу, но при этом остаётся так, чтобы остальные его не видели.

– Удачи, чемпион.

Когда я пытаюсь отвернуться и войти, он меня удерживает.

– Поси?

– Да?

Может, он скажет, что передумал и мне не нужно идти в школу, что я могу вернуться с ним в машину, петь его стариковские песни, а потом мы, может быть, даже поедем на пляж плавать.

– «Возьми грустную песню и сделай её лучше». Помни об этом.

Какой бы красивой ни была эта фраза, я совершенно не понимаю, как мне это сделать. Печальная мелодия и грустные слова всё равно остаются тем, чем были. Так же как я остаюсь ребёнком, над которым все смеются.

Я оглядываюсь, высматривая свободные места. Надеюсь, найти пустую парту, которую не придётся ни с кем делить. Проверяю один раз, второй, потом ещё – до пяти раз, – прежде чем с разочарованием понимаю, что таких нет.

Остаётся только решить, кто из детей без соседа по парте выглядит наименее злым.

Вдруг одна рука взлетает вверх и начинает яростно размахивать.

– Поси!

Знакомый голос.

Я нахожу глазами лицо, которому он принадлежит. Два миндалевидных глаза и водопад блестящих чёрных волос.

Хэ-Рин?

Когда наши взгляды встречаются, она хлопает ладонью по свободному стулу рядом с собой.

– Иди сюда!

Пока я подхожу, не веря, что мне настолько повезло, я начинаю это чувствовать. Моя грустная песня становится веселее. Именно об этом говорил папа.

– Мы будем учиться в одном классе? – восклицаю я, садясь рядом.

Её глаза сияют.

– Похоже, что да! Ты рад?

Я уже собираюсь ответить, что да, конечно, да, я так счастлив, что сердце вот-вот лопнет у меня в груди, но вмешивается один мальчик. У него каштановые волосы и кожа белая, как молоко. Он хмурится, разглядывая меня, и я сразу начинаю ждать худшего. Он обращается к Хэ-Рин, даже не удостоив меня приветствия.

– Ты точно хочешь сидеть с этим? Мой лучший друг учился с ним в начальной школе и говорит, что он вообще какой-то странный!

Хэ-Рин даже не моргает.

– Мне плевать и на тебя, и на твоего друга.

– Ещё пожалеешь, если меня не послушаешь! – настаивает он. Потом показывает на парту позади своей, где одна сидит девочка. – Пересядь к Стелле, я её знаю. С ней тебе будет лучше.

Я опускаю голову, нервно перебираю пальцами на коленях и заставляю себя думать о хороших воспоминаниях, чтобы отгородиться от этой унизительной ситуации.

Я вздрагиваю, услышав удар.

Хэ-Рин стоит на ногах, всё ещё прижав сжатый кулак к синей столешнице. Наклонившись к нашему однокласснику, она смеряет его взглядом с головы до ног, а лицо у неё пунцовое.

– Поси – мой лучший друг! Не смей говорить о нём ничего плохого, понял? Оставь нас в покое!

Каждое слово она произносит таким серьёзным, низким тоном, что замолкают даже другие дети вокруг нас. Мальчик, которому всё это адресовано, поднимает руки и отступает.

– Ладно, – запинается он. – Ладно.

Но, когда он снова поворачивается к нам спиной, то наклоняется к соседу по парте, и я слышу их разговор.

– Они оба психи, – бормочет один.

– Ага. Лучше держаться подальше от обоих.

Я ухмыляюсь, совершенно не способный обидеться. Особенно потому, что Хэ-Рин ведёт себя так, словно ничего вообще не произошло: достаёт пенал и дневник и аккуратно раскладывает их перед собой.

А я смотрю на неё. Смотрю, как заворожённый, словно… тупой, да.

Я понимаю это день за днём. В течение своего первого года в средней школе, когда ладони больше не потеют перед тем, как я выхожу из папиной машины. Когда я больше не медлю, прежде чем попрощаться с ним и мамой. Когда одноклассники всё ещё смеются надо мной, но мне уже всё равно. Потому что у меня есть Хэ-Рин, которая защищает меня и играет со мной, а иногда одна настоящая подруга стоит больше, чем множество тех, кому ты на самом деле не нужен.

Я понимаю, что грустная песня всё равно остаётся грустной песней: нельзя изменить её мелодию и слова так, чтобы она стала счастливой. Но рядом может быть кто-то, кто будет петь её вместе с тобой, улыбаясь.

Именно этим она для меня и является.

Глава 3. НУЖНАЯ ВОЛНА

Чтобы спасти его от Кроноса, Рея притворилась, будто родила жеребёнка, а своего настоящего сына, Посейдона, спрятала среди стада овец. Арна, дочь Эола, бога ветров, стала его кормилицей, а затем его воспитали Тельхины – девять братьев с собачьими головами и рыбьими хвостами вместо нижней части тела, владевшие искусством обработки металла и кузнечным ремеслом. Именно они создали для Посейдона орудие, которому суждено было стать его символом: трезубец.

Посейдон

Я люблю в сёрфинге всё.

Холод, который пробирается под гидрокостюм у запястий и шеи. То, как ледяная океанская вода ударяет в меня, заставляя вздрагивать. Я люблю запах воска, которым натираю доску: и тот, что пахнет кокосом, и тот, от которого тянет парафином.

Люблю лишь, пристёгнутый к моей лодыжке, даже несмотря на то, что он всегда немного тянет.

Люблю мгновения перед тем, как зайти в воду, когда нужно читать волны и ждать подходящего момента. Он никогда не бывает идеальным, но лезть в воду сразу и бросаться очертя голову – ошибка, которую я усвоил ещё на своём самом первом занятии.

Люблю, как океан сопротивляется, как вода разбивается о мои колени, не пускает меня вперёд и тянет доску назад. Потому что благодаря этому я ещё сильнее ценю момент, когда он наконец вспоминает, как сильно я его люблю, и перестаёт сопротивляться моему движению.

Мне нравится и лайн-ап. Когда сидишь на доске, свесив ноги в воду, и ждёшь идеальную волну. Это тихий, одинокий, почти священный момент. И я люблю его ещё сильнее, когда рядом со мной Хэ-Рин. А это бывает в девяноста девяти процентах случаев.

Сегодня днём Тихий океан, кажется, не собирается дарить нам ни одной волны.

Мы с Хэ-Рин сидим на досках уже столько, что мой мозг успел зарегистрировать это время как вечность.

– Ты бы предпочёл съесть ту мерзкую водоросль, которая плавает перед нами, или чтобы я перевернула тебя вместе с доской?

Я закатываю глаза.

Прошло уже пять лет с тех пор, как она начала эту свою игру. Хотелось бы сказать, что в какой-то момент она прекратила и мы спокойно зажили дальше, не подвергая меня пыткам, но ничего подобного. Я всё ещё застрял в игре, которую мы начали в девять лет и которая сегодня, когда нам уже по четырнадцать, продолжает идти как ни в чём не бывало.

– Даже в мой день рождения не можешь оставить меня в покое?

Хэ-Рин не отвечает. Одним быстрым движением она сталкивает меня вниз. Я слишком расслабился, хотя и подозревал, что она именно так и сделает, и в результате ухожу под воду, а лишь дёргает меня за лодыжку.

Я выныриваю, отплёвываясь.

– Засранка.

– С днём рождения, Поси!

Я снова устраиваюсь на доске, теперь ближе к ней, а потом яростно трясу головой, забрызгивая её водой. Хэ-Рин хихикает и даже не пытается прикрыться.

– Ещё два года – и мы сможем покрасить волосы, – напоминаю я ей.

Это наша обязательная фраза на каждый день рождения.

Ещё три года и… Ещё четыре года и… Ещё пять лет и…

– На этот раз ты даже правильно вычел.

– Я посчитал на пальцах той руки, которую ты не видишь.

Она смеётся. Её смех с годами совсем не изменился, и я этому рад. Если уж на то пошло, между нами вообще ничего не изменилось. Мы выросли и продолжаем расти – бок о бок. Видимся почти каждый день, почти всегда здесь, на пляже, оседлывая очередную волну.

Мама всё твердит, что мне стоит позвать её вместе поесть мороженого или сходить куда-нибудь в симпатичное место. Я отвечаю, что мы вообще не такие и она всё неправильно понимает. К тому же Хэ-Рин не ест мороженое, если на улице меньше восемнадцати градусов. Такое у неё правило. А я его уважаю. Вот. Да.

Я уже знаю Хэ-Рин так же хорошо, как собственных братьев и сестру. Знаю, что её любимый цвет – синий, что она терпеть не может любые украшения, но никогда не снимает браслет дружбы, который мы купили в одиннадцать лет: много разноцветных бусин и белая ракушка-подвеска. Знаю, что она ненавидит, когда её называют Эйвери, в плохо замаскированной попытке сделать из неё американку, поэтому при других я всегда зову её Хэ-Рин. Знаю, что, если бы ей оставалось жить три минуты и тридцать три секунды, она провела бы их, слушая I Want It That Way группы Backstreet Boys. Знаю, что она терпеть не может собирать волосы в хвост и предпочитает носить их распущенными, что мечтает о волнистых волосах, а не о «прямых, как спагетти». Знаю, что её любимое животное – морской конёк и она мечтает хотя бы раз в жизни увидеть одного вживую. Она презирает американский фастфуд и обожает французскую кухню, а если бы могла, питалась бы одними блинами с утра до вечера.

Хэ-Рин была первой девочкой, которая ни разу не назвала меня «тупым» и никогда не смотрела на меня странно, если я говорил или делал что-нибудь такое, чего она сама никогда бы не сказала и не сделала. Она всегда защищала меня от других, а я защищал её, когда над ней издевались из-за миндалевидных глаз или потому, что её имя якобы «невозможно произнести».

Я прикрываю её спину, а она – мою. Мы идеально уравновешиваем друг друга, у нас отношения на равных.

– Знаешь, мне кажется, сегодня мы так ни одной волны и не поймаем, – бормочет она спустя некоторое время.

Я поворачиваюсь к ней. Солнце уже опустилось низко, готовясь скрыться за горизонтом, и его лучи словно подсвечивают всю её фигуру, окружая золотистым сиянием. Порыв ветра растрёпывает её чёрные, идеально прямые волосы, и одна прядь падает ей на лицо. На мгновение, на крошечную долю секунды, мне хочется протянуть руку и убрать её за ухо. А потом, может быть, немного задержаться пальцами на её щеке.

Но я ведь не могу так сделать, правда? Нет. Боже, нет. Это было бы странно. Конечно, я бы сделал это только потому, что она мне дорога. Чтобы всё было ясно.

Хэ-Рин ложится на доску и устремляет взгляд в небо. Я повторяю, за ней, даже не замечая этого. Только она смотрит вверх, а я смотрю на неё.

Не знаю точно, сколько проходит времени. Мне кажется – три вдоха, но небо уже окрашивается в оранжевый, а вода вокруг нас превращается в жидкое золото.

Когда её глаза останавливаются на мне, я резко отворачиваюсь, избегая её взгляда, и сопровождаю движение совершенно фальшивым кашлем.

– Да ладно, не делай такое лицо, – весело восклицает она, ничего не замечая. – Знаю, ты надеялся поймать несколько классных волн в свой день рождения, но мы ещё можем сделать этот день потрясающим.

– И как?

Хэ-Рин с размаху хлопает ладонью по поверхности воды, окатывая меня прямо по лицу.

– Я-то что сделал? – воплю я, сдерживая смех.

Следует второй залп. На этот раз мой рот открыт, и вкус морской соли заставляет меня кашлять и отплёвываться.

– Надо было сказать, что день и так потрясающий, потому что ты проводишь его со своей лучшей подругой.

– Ну, это само собой. Каждый день с моей лучшей подругой потрясающий.

Хэ-Рин кивает, будто я ученик на экзамене, который только что дал преподавателю правильный ответ.

– Но можно сделать ещё лучше.

– Я тебя боюсь, когда у тебя такой взгляд и такой тон.

– Какой взгляд и какой тон?

– Тот самый взгляд и тот самый тон Хэ-Рин, которая задумала что-то, из-за чего у нас будут неприятности.

– Ты любишь неприятности.

– Твоя правда.

Я всегда её поддерживаю. Нам обоим приходят в голову одинаково идиотские идеи, и ни один из нас ещё ни разу не отказался проверить их на практике. Чаще всего вытаскивать нас из неприятностей приходится Зевсу, сопровождая спасательную операцию бесконечной нотацией в лучших традициях старшего брата.

Хэ-Рин внезапно спрыгивает с доски, застав меня врасплох.

– Пойдём красить волосы.

– Что? Но нам ещё нет шестнадцати…

– И что? Насколько вообще могут что-то изменить два года? Ни насколько. Сделаем это сейчас, в четырнадцать.

Мой мозг не тратит на раздумья ни секунды.

– Я за.

Мы возвращаемся на берег со всех ног, подгоняемые адреналином. Всё это время смеёмся как идиоты, хотя никто не сказал ничего смешного. Просто смеёмся – даже когда бежим к дороге и ждём автобус, который довезёт нас почти до моего дома. Мы без всякого стыда хихикаем и в магазине, причём настолько сильно, что я хватаюсь за полку и роняю с неё с десяток коробок краски для волос.

Покупаем всё необходимое, чтобы осветлить чёрные волосы Хэ-Рин, и идеальный для неё оттенок синего, а потом нужный цвет для меня – голубой. У меня светлые волосы, так что краска должна взяться без особых проблем.

Дома мы начинаем красться на цыпочках, едва переступив порог. План простой: подняться по лестнице и запереться в моей ванной так, чтобы нас никто не заметил. К сожалению, на кухне сидят Арес, Нис и Зевс.

Они останавливают нас мгновенно.

– Эй, ребята, – здоровается Зевс. – Как дела?

– Куда собрались? – тут же добавляет Арес. – Презервативы нужны?

Я разеваю рот. А Хэ-Рин смеётся, будто сама мысль о том, что между нами может происходить что-то подобное, совершенно нелепа.

Нис показывает на неё пальцем и смотрит на меня.

– Не очень хороший знак, сразу говорю.

– Хватит уже со своими пошлостями, – одёргивает его Зевс. Потом прищуривается, изучая меня и мою подругу так, словно судья перед вынесением приговора. – Что вы задумали? Хэ-Рин, останешься у нас на ужин?

– Ты неправильно произнёс. Нужно Хэ… – начинаю я.

Хэ-Рин останавливает меня, схватив за предплечье.

– С удовольствием, спасибо!

Я знаю, что мои братья-занозы ещё не закончили, поэтому мягко подталкиваю её в сторону коридора.

– Почему бы тебе не пойти первой? Я тут кое с чем разберусь и догоню.

Арес и Дионис одновременно поднимают руки и провожают её двумя одинаково ехидными улыбочками. Она не обращает внимания: давно их знает и настолько воспринимает меня исключительно как друга, что, думаю, даже не улавливает половину их намёков на нас двоих.

Когда мы остаёмся одни, первым в атаку идёт Арес.

– Да поцелуй ты её уже взасос, и покончим с этим раз и навсегда.

– Как всегда, сама утончённость, – бормочет Зевс.

– А я с ним согласен, – добавляет Нис.

– Тебя никто не спрашивал, – отрезаю я. – Вообще-то никто никого ни о чём не спрашивал. Хватит!

Арес уже снова открывает рот, но его отвлекает Гера. Сначала я слышу, как она тепло здоровается с Хэ-Рин, а потом появляется у подножия лестницы. Волосы у неё уложены волнами, она даже накрасилась, а одежду, похоже, подбирала тщательнее обычного.

– Куда идёшь? – тут же допытывается Зевс.

Гера поправляет сумочку на плече.

– Прогуляться.

– С кем?

– С подругой.

– Её зовут Дилан, у неё ореховые глаза и самая милая улыбка на всём белом свете, – декламирует Нис, изображая женский голос.

Гера распахивает глаза.

– Ты читал мой дневник?! – визжит она.

Она уже бросается на него, сжав руки в кулаки. Нис запрыгивает на стул и начинает носиться по кухне, прячась за Зевсом, который раскидывает руки и прикрывает его собой.

– Это личное! – продолжает она, пытаясь до него добраться. – Ты не имеешь права рыться в моих вещах, это не твоё дело! Как ты вообще посмел? Боже, Нис, клянусь, я тебя…

Зевс ищет взглядом меня и Ареса.

– Вы двое не хотите помочь?

– Нет, неохота… – отвечает Арес.

Я сглатываю.

– А я занят.

Когда Гера на кого-то злится, лучше не вмешиваться. Она самый добрый человек на свете, но способна превратиться в настоящего демона.

– Как бы там ни было, – Зевс оттесняет нашу сестру подальше, – одна с парнем ты не пойдёшь. Я буду держаться на расстоянии и прослежу, чтобы всё было в порядке.

Это мгновенно отвлекает её от вторжения Ниса в личную жизнь.

– Что? Даже не мечтай. Мне не нужна нянька. И я не хочу, чтобы ты ходил за мной и шпионил!

Он скрещивает руки на груди и смотрит на неё сверху вниз. Зевс старше всех нас, хотя и ненамного, но, когда мамы с папой нет, сам берёт на себя роль родителя. Они его об этом никогда не просили – ему это просто свойственно. Арес говорит, что он всего лишь долбаный помешанный на контроле зануда, а Нис «полностью подписывается». По-моему, Зевс просто заботливый.

– О да, Лиззи. Ты меня не переубедишь. Вот увидишь, ты даже не заметишь, что я рядом.

– Зевс, ну пожалуйста! Дилан хороший человек.

– Парни в таком возрасте думают только об одном.

– Это правда, – соглашается Арес, жуя бутерброд с открытым ртом. – О сексе. Я знаю, потому что сам думаю об этом каждый день, каждую секунду, каждое мгновение…

Зевс поднимает руку.

– Всё, хватит. Мы поняли.

– Неправда, – вмешиваюсь я. – Я думаю и о других вещах.

Все поворачиваются и молча смотрят на меня.

Нис вздыхает.

– Мы знаем, Поси. Ты живёшь в своём мире рыб и водорослей.

– А вот Дилан наверняка нет, – снова идёт в наступление Зевс, теперь уже преследуя Геру, направляющуюся к входной двери. – Поэтому я иду с тобой. Нравится тебе это или нет. А если попробуешь сбежать – позвоню папе.

– Ты невыносимый, клянусь. Ну разве можно…

Её голос обрывается хлопком входной двери: они оба уже снаружи.

Арес и Нис хихикают как дети. Но отвлеклись они ненадолго: драма с Герой закончилась, и теперь их внимание снова переключается на меня и Хэ-Рин. Чёрт.

– Итак, возвращаясь к… – начинает Арес.

– Нет. Оставьте меня в покое.

Я сбегаю прежде, чем они успевают добавить хоть слово. Взлетаю по лестнице почти через три ступеньки и спотыкаюсь, как назло, прямо на последней.

Хэ-Рин уже в моей ванной и раскладывает всё, что понадобится нам для окрашивания волос.

Её телефон лежит на раковине и играет её любимую песню Backstreet Boys. Она двигается в такт и время от времени подпевает, пока готовит осветляющий состав и размешивает его в маленькой миске. А моя голубая краска, похоже, уже готова.

Я прислоняюсь к дверному косяку и несколько секунд наблюдаю за её маленьким представлением.

– Ты бы предпочёл попробовать на вкус крем-краску или покрасить в голубой ещё и брови?

Она застаёт меня врасплох.

Сердце будто проваливается куда-то в груди. Она заметила, что я за ней наблюдал? Если да, её это совершенно не волнует. Она продолжает заниматься своим делом, даже не удостоив меня взглядом.

– Ну? Мне опять самой выбирать за тебя?

Если честно, все эти годы почти всегда так и было. Хэ-Рин задавала мне очередной абсурдный вопрос, я не мог решить, что ответить, и тогда она выбирала вместо меня. Самое смешное – она всегда выбирала именно то, что, как я в глубине души понимал, выбрал бы и сам.

Сегодня происходит то же самое.

– Ладно, красим брови. В конце концов, они должны подходить к волосам, правда?

Я сажусь на закрытую крышку унитаза, смирившись со своей судьбой.

– Знаешь что? Можно ещё покрасить в голубой волосы под мышками.

Поднимаю руку и разглядываю густые светлые волосы.

– Да. Мне нравится эта идея.

Хэ-Рин смеётся и берёт первую из двух кисточек для окрашивания, которые мы купили.

– Хорошо. Начинаем.

У нас нет никакого опыта, но Хэ-Рин старается изо всех сил. Она разделяет мои волосы на несколько секций и наносит краску с таким сосредоточенным выражением лица, что я убеждаю себя: результат будет идеальным. Она касается меня осторожно; иногда кладёт свободную руку мне на плечо, пока другой кисточкой промазывает волосы. Иногда проводит ладонью по волосам, просто чтобы равномерно распределить краску.

И впервые её прикосновения ощущаются вот так.

Впервые её руки на мне заставляют меня с трудом сглатывать и чувствовать какое-то странное волнение в животе.

К волнению в животе мне не привыкать. Такое бывает, когда я ем слишком много молочного или смешиваю какую-нибудь странную еду, вроде хот-догов со сливками.

– Не двигайся, теперь брови, – шепчет она.

Хэ-Рин обхватывает меня рукой за шею, заставляя запрокинуть голову. Она возвышается надо мной и наклоняется ближе, внимательно разглядывая моё лицо. Потом собирает остатки краски и указательным пальцем размазывает её по моим бровям.

Она так близко, что кончик её носа почти касается моего.

Я вздрагиваю, и не думаю, что она этого не заметила.

Но она выглядит совершенно невозмутимой, безразличной, будто в происходящем нет ничего необычного.