Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 36 страниц)
– Потому что я не мог перестать думать о плохом. Физическая боль была единственным способом отвлечься… Вот только теперь я сижу с кружащейся головой, ноющим телом и тысячей мыслей, которые продолжают меня донимать.
Она грустно улыбается. – Нис…
Её рука застывает в воздухе. Я нежно обхватываю её запястье, опускаю её руку себе на колени и теряюсь, вычерчивая воображаемые узоры на тыльной стороне ладони.
– Что у тебя в голове? – шепчет она. – Поговори со мной.
Замок щелкает. И ментальная клетка, в которой я всегда всё запирал, распахивается. Все мысли кружатся в моей голове, хаотично и беспорядочно. Фразы, слова, воспоминания, страхи, неудачи, катастрофические сценарии предстают передо мной один за другим, даже не давая времени как следует их рассмотреть.
А затем я фокусируюсь на ней. На первопричине всего.
Страхе сделать хотя бы один шаг и упасть.
– Я ничего не делаю, потому что боюсь облажаться, – признаюсь я. – И поэтому живу пассивно, ведь если я ничего не делаю, я не могу потерпеть неудачу, не могу ошибиться. А если я ни хера не делаю, люди ничего от меня не ждут, а значит, я не могу их разочаровать.
Её глаза ни на мгновение не отрываются от моего лица.
Я тихо усмехаюсь. – Люди думают, что во Франции я был невесть каким искателем приключений: сбежал в один прекрасный день и больше не давал о себе знать. Реальность же такова, что я облажался даже в этом. Мои парижские будни – это только пьянки, жратва, пара музеев, о которых я ничего не помню, потому что никогда не был в ясном уме, и утренние пробуждения, чаще всего прямо на улице. Я выжил, но внутри меня сжирала тоска по дому и по братьям.
Она кивает, словно прекрасно понимает мою речь, словно ожидала именно тех слов, что я ей сказал.
– Мне нравится быть со Сторми, потому что с ней я не чувствую себя неудачником. С ней я чувствую, что в чем-то хорош, и такое со мной впервые. Обычно я всегда был тем, кто умеет только бухать, держать удар алкоголя и забивать на всё хер. Но Сторм, когда она со мной, смеется, играет, шутит… короче, я ей нравлюсь. Это произошло случайно, я просто наткнулся на нее в ту ночь, когда мой брат рисковал жизнью, и вот так случайно обнаружил, что я хоть что-то умею. Что кто-то считает меня на что-то годным.
Аврора слушает, не шевелясь.
– А еще была ты, – я перехожу к самой сложной части.
Её плечи напрягаются.
– Ты была… ты выглядела довольной, когда видела Сторми после того, как она проводила время со мной. Казалось, ты рада тому, как я с ней обращаюсь. И ты улыбалась мне, благодарила меня. Ты признавала, что я в чем-то хорош, и я испытывал такое облегчение, что просто не могу тебе описать.
– Это правда. Ты всегда был в чем-то хорош. Но, Нис… Тебе не кажется, что это может сработать и со всеми остальными вещами, которые ты отказываешься пробовать из страха потерпеть неудачу? Если ты ничего не делаешь, как ты узнаешь, что в чем-то хорош?
Она зажигает одно из тех немногих прекрасных воспоминаний о Франции, что у меня есть. Слова, которые мне сказали почти два года назад.
Девушка на канале.
Аврора замечает, что я отключил мозг. Она хлопает меня по колену. – Эй?
Я улыбаюсь, погруженный в свои мысли. – Извини, ты напомнила мне…
– О чем? – спрашивает она с такой настойчивостью, что я на секунду заминаюсь.
– Напомнила о моем времени во Франции. В одну из худших ночей в моей жизни я валялся на земле у канала Сен-Мартен. Разбитый и лишенный всякой надежды. Мне бы следовало позвонить маме или папе, сказать им, где я, и извиниться. Но мне не хватило духу, я боялся отказа, боялся провала. Но…
– Но?
– В тот вечер там была девушка… незнакомка, чьего имени я даже не спросил. Было темно, я лежал на земле, она сидела на скамейке, я даже не видел её лица. Я вывалил на неё всё то, что только что сказал тебе, а она меня не осудила. Наоборот, узнав обо мне только самое худшее, она попыталась подтолкнуть меня к тому, чтобы я вернулся домой и взял свою жизнь в руки.
Аврора кивает. – Но ты этого не сделал.
– Не сделал. Хотя и хотел. Хотя на мгновение её слова заставили меня поверить, что я не пропащий. Что раз уж незнакомка разглядела во мне потенциал, то, возможно, он и правда есть.
Когда я тянусь за коробочкой с обезболивающим, она отстраняется и качает головой. До меня доходит с опозданием: реакция на алкоголь. Проклятье.
– Иногда я задаюсь вопросом, что бы подумала обо мне эта незнакомка, если бы узнала, что спустя годы я стал еще большей катастрофой, чем тогда, когда мы встретились. Как сильно она была бы разочарована.
Аврора теребит руки, а когда поднимает голову, пелена слез застилает её карие глаза.
– Можешь спросить у неё прямо сейчас.
– Что?
– Можешь спросить у меня. Прямо сейчас. Что я об этом думаю.
Я прислушиваюсь, но лишь для того, чтобы потянуть время. Я прекрасно слышал, что она сказала. Просто мой мозг отказывается это принимать.
– Аврора, о чем ты?
Она запускает руку в волосы, растрепывая их еще сильнее. – Той девушкой была я, Нис.
Я открываю рот, затем снова закрываю. Хочу что-то сказать, но не могу сформулировать ни единого осмысленного слова. Чувствую, как земля уходит из-под ног. И начинаю истерически смеяться.
– Окей, вообще-то сейчас серьезный момент. Не время для шут…
– Я была твоей Ариадной, помнишь? Которую парень бросил ни с чем, и которую нашел Дионис, – бормочет она. – Я просила тебя встать вместе со мной на рассвете. Я встала, а ты нет, ты остался лежать на земле, а я больше не оглядывалась. Но в глубине души я надеялась, что в твоей жизни что-то изменится. Ты был разбит, и я искренне переживала за тебя. Можешь представить, каким шоком для меня было увидеть тебя в тот вечер в больнице, когда ты объяснял моей младшей сестренке, что тебя зовут не Дионсус.
Кажется, я сейчас упаду в обморок. И на этот раз алкоголь тут ни при чем.
Опираясь на диван, я поднимаюсь, неуверенно стоя на собственных ногах, которые, похоже, твердо намерены предать меня и заставить рухнуть. Аврора подается вперед, готовая поймать меня, если я упаду.
– Почему, черт возьми, ты мне никогда не говорила? – восклицаю я.
Не знаю, счастлив я, опечален, разочарован или потрясен. Я испытываю слишком много эмоций одновременно, и если я не смогу их успокоить и упорядочить, боюсь, у меня начнется разрушительная паническая атака.
– Не знаю, – признается она. – Я надеялась, что ты вспомнишь сам. Боялась, что тебе станет неловко от осознания того, что ты так сильно раскрылся перед незнакомкой, с которой, как ты был уверен, больше никогда не встретишься… Я не знаю.
– Ты… Ты не представляешь, как часто я думал о тебе. Я был уверен, что больше никогда тебя не увижу, Аврора. Твою мать.
– Я тоже. А оказалось…
Я начинаю расхаживать по гостиной взад-вперед. Эта новость словно пробудила меня от долгого сна. Не знаю, насколько это биологически возможно, но мне кажется, что я вдруг абсолютно протрезвел.
У меня замыкает мозги.
Окончательно.
Потому что она здесь. И она не просто Рори, старшая сестра моего единственного друга – десятилетней девочки. Она не просто красавица-сестра Сторми, у которой я время от времени вырываю улыбку. Она еще и та девушка, которая за тысячи миль от дома заставила меня почувствовать, что меня видят, хотя бы на одну ночь. Незнакомка, с которой я проговорил часы напролет до самого рассвета, и вместе с которой мне хотелось подняться, чтобы начать всё сначала.
В одно мгновение я беру её лицо в ладони и целую. Это ужасный поцелуй, правда отвратительный. Я так много лет не целовал девушек, что, кажется, забыл, как это делается: мои губы движутся нескоординированно, а её не поспевают за мной, настолько сумбурно я действую.
Этот поступок настолько шокирует даже меня самого, что я тут же останавливаюсь в нескольких миллиметрах от её губ.
Аврора стоит как мраморная статуя.
– Извини, я не целовал девушек… годами, на самом деле. Ты первая, кто… кто…
Я пытаюсь продолжить поцелуй, но Рори отталкивает меня и вскакивает на ноги.
– Нет-нет-нет, о боже, нет, – начинает она торопливо бормотать.
В мгновение ока начинается паника. Теперь уже не я наматываю круги вокруг дивана, а она. Я даже не успеваю спросить, что не так, как она сама срывается с места.
– Ты пьян. Ты уязвим. Это не то, чего ты хочешь на самом деле.
– Что?
– Ты не трезв. Не…
– Был бы трезвым, сделал бы то же самое, – перебиваю её я.
– Ты не можешь этого знать. И ты не можешь вваливаться в мой дом, истекая кровью, и целовать меня. Блять, не можешь.
Я поднимаю руки в воздух. – Извини.
– Одно дело, когда ты отпускаешь свои шуточки о нас, когда флиртуешь от скуки и провоцируешь меня. Другое дело – когда твоя шутка переходит от слов к делу. Так не делается, Дионис, не…
Я останавливаю её. – Аврора. Ты думаешь, мой поцелуй – это просто шутка? Что я просто пьян и запутался?
– А что еще я должна думать?
– Ну не знаю, может, что если я целую тебя, то это потому, что ты подарила мне единственную счастливую ночь в Париже за всё время, что я там провел? Потому что, не зная меня, ты не осудила меня и сказала, что я могу попробовать и не облажаться? Потому что ты доверяла мне свою сестру и каждый раз давала понять, что я молодец, зная, что именно это мне было нужно услышать? Потому что ты открыла мне дверь в полночь и начала меня лечить, хотя я мудак, который позволил избить себя специально? Потому что ты ни разу не набросилась на меня с криками, что я должен бросить пить и что я алкоголик? Потому что ты ни разу не назвала меня «неудачником»?
Слеза скатывается по её щеке.
– Или, может, потому, что ты потрясающе красивая, и любой человек в здравом уме и с работающими глазами захотел бы тебя поцеловать?
Она проводит руками по щекам, смахивая слезы, которые продолжают литься обильным потоком.
– Тебе стоит подумать о том, что если я целую тебя, то я серьезен, потому что я, уверяю тебя, не развлекаюсь, целуя кого попало. Я в ужасе от отношений с другими людьми, Аврора, ты еще не поняла? Прежде чем сделать шаг, я сам себе ампутирую ногу. Я же говорил тебе, разве нет? Я говорил, что никогда не хотел пробовать любить, потому что знал, что не буду в этом хорош, как и во всем остальном в моем жалком существовании. И всё же, если бы мне пришлось дать этому шанс, я бы попробовал только с тобой, Рори.
Дерьмо. Поверить не могу, что я вывалил ей всё вот так прямо.
Я даже не могу на неё злиться. Во-первых, потому что она слишком красива, и у неё такое личико ангелочка, что злиться на неё просто невозможно. Во-вторых, потому что я понимаю её точку зрения. Понимаю, почему она так боится моих действий и слов. Я ненадежный человек.
Но теперь… Теперь мне бы хотелось дать ей гарантии, что она может мне доверять, но я не знаю, как это сделать.
– Извини. – Я делаю шаг назад, потом еще один. – Ты права. Я не могу вваливаться к тебе домой посреди ночи и создавать столько проблем. Это несправедливо по отношению к тебе. Особенно если я не могу гарантировать, что завтра всё изменится и я перестану быть той ходячей катастрофой, которую ты знаешь.
– Куда ты идешь? – спрашивает она, подходя ближе.
– Мне нужно домой. Нужно успокоиться. Нужно…
Я продолжаю пятиться назад, к выходу, но спотыкаюсь и ударяюсь о стену.
– Я отвезу тебя на машине. Стой здесь, мне только нужно обуться.
– Нет-нет-нет. Прошу тебя, не надо. Я кому-нибудь позвоню. Не хочу тебя больше беспокоить.
– Нис…
– Спасибо за всё. И еще раз прости.
Я поворачиваюсь к ней спиной, пока не расплакался прямо ей в лицо. Это было бы уже чересчур. Тихо закрываю дверь в надежде, что наши споры еще не разбудили остальную семью.
Дохожу до тротуара и сажусь там, на краю. Всё вокруг расплывается из-за крупных слез, яростно текущих по моему лицу. Единственный звук, разрывающий тишину – это мой плач.
На мгновение я задумываюсь об этом, признаю. Думаю о том, чтобы вызвать такси и вернуться в кампус одному. Как сделал бы Американец.
Но, кажется, я больше не хочу быть этим человеком. Не хочу быть всеми этими сломанными версиями самого себя, которые сосуществуют и бьют друг друга каждый божий день моей жизни.
Я хочу, чтобы люди могли верить моим словам, чтобы они не мирились с моей апатией к миру, ведь я слишком часто отвергал их помощь и поддержку.
Достаю мобильный и набираю номер мамы.
Она отвечает после первого же гудка, как всегда.
Как только она слышит мои всхлипы, она пугается. – Милый! Что случилось? Где ты? Ты в порядке?
– Нет, я не в порядке, – говорю я с трудом, хватая ртом воздух.
– Где ты?
– У дома Авроры. То есть, на улице. Ты можешь… – Слова застревают в горле.
Я должен это сделать.
Ради всех тех раз, когда я не смог попросить её об этом во Франции.
– Ты можешь приехать за мной? – шепчу я.
– Конечно. – Она не колеблется ни секунды, и от её решимости мое сердце начинает биться быстрее. – Скинь мне геопозицию. Я сейчас приеду. Как можно скорее. Никуда не уходи.
Что-то внутри меня встает на место. В тот самый момент, когда мне удается попросить маму забрать меня, вместо того чтобы оставаться лежать на тротуаре и плакать в одиночестве. Приходит осознание того, что, возможно, я мог бы сделать это давным-давно. Возможно, они бы сказали мне «да» еще годы назад.
Когда машина резко тормозит перед тротуаром, на котором я сижу, мама выбегает из неё. С лицом, искаженным тревогой, а затем – болью, когда она видит, как я плачу, скорчившись и разбитый вдребезги.
Она не задает вопросов, хотя их у неё наверняка огромное множество.
Она садится рядом, обнимает меня и прижимает мою голову к своей груди. Она гладит мои кудрявые волосы с той любовью, которую может дать почувствовать только мать.
– Всё хорошо, – шепчет она, оставляя легкие поцелуи на моем затылке. – Всё хорошо, я здесь.
Я насквозь промачиваю её футболку под кожаной курткой. Я сворачиваюсь калачиком, прижимаясь к ней, будто мне пять лет и я всего лишь маленький мальчик.
– Я знаю, что вы сдались и махнули на меня рукой, думая, что так будет лучше для всех, что так я больше никогда не сбегу. Но правда в том, что я больше не хочу быть таким. Я больше не хочу быть таким.
Она начинает укачивать меня, не переставая нежно целовать в макушку.
– Каждая версия меня сломана, – всхлипываю я между судорожными вдохами.
– Каждую версию тебя можно собрать заново. Мы со всем разберемся. Я здесь.
– Мне нужно было позвонить тебе, когда я был во Франции. Я так хотел это сделать.
– Я бы ответила после первого же гудка, ты же знаешь. Это неважно, теперь я здесь.
Теперь она здесь.
Глава 6. БЛОНДИНОЧКА
Дионис – не холодный и не отстраненный бог, он испытывает сильные страдания. Он связан с опьянением, экстазом, но также и с болью. Его культ рождается из человеческой потребности забыть страдания, выходя за рамки рациональности. Он эмпатичен к смертным, ведь он берет в жены Ариадну после того, как её бросил Тесей, и спускается в Аид, чтобы вернуть к жизни свою мать Семелу. В «Рождении трагедии» Ницше противопоставляет прилагательному «аполлонический», которое означает порядок и меру, понятие «дионисийский», то есть хаос, слияние и жизненную силу.
Аврора
Когда я открываю дверь дома, правая рука Сторм сжата в руке Гермеса, а левая – в руке Лиама.
У меня вырывается обреченный вздох.
Уже месяц, как я не видела Диониса: в последний раз это было в ту ночь, когда он заявился сюда истекающим кровью, а потом поцеловал меня, признавшись во всех тех вещах, в которые мне с трудом верилось.
Моя сестра всё еще видится с ним, я знаю, но он никогда не появляется лично, чтобы забрать её или привести обратно. Он поручает эту задачу своим братьям или кузенам, которые изо всех сил стараются ничего мне не рассказывать.
С тех пор как Сторм с ними познакомилась, она говорит только о них. Они даже все вместе пришли на похороны, и каждую неделю водят её в парк или забирают из школы, когда я не могу. Я несколько раз пыталась их успокоить, сказать им, что они не должны взваливать на себя эту ответственность и что мы с папой справляемся. Это никогда не помогало.
Я их понимаю; любить Сторм так же естественно, как дышать. И они кажутся из той породы семей, которые, если видят в ком-то хорошее, берут его под свое крыло.
Однако я бы солгала, если бы сказала, что не скучаю по Нису. Он был частью моей жизни в самые худшие месяцы, когда я теряла маму. Когда я достигла дна ямы, вырытой жизнью, Нис был на поверхности и протягивал мне руку. Несмотря на то, что у него были свои проблемы. Он был там и вытащил нас с сестрой. Понемногу, с терпением и тем своим отношением, которое поначалу приводило меня в замешательство. И которое в итоге я стала находить уморительным.
Когда я увидела его перед собой впервые после нашей встречи в Париже, я не могла в это поверить. Я убеждала свой мозг, что он ошибся, но было невозможно забыть этот голос, его медленную и апатичную манеру говорить, и то, как странно работает его разум, формулируя фразы, которые он затем произносит вслух.
Я никогда не переставала думать о нем после того, как встала со скамейки той ночью, на рассвете, и ушла. И, на самом деле, я ему солгала: неправда, что я больше не оглядывалась, оставив его там. Я оборачивалась несколько раз, чтобы посмотреть на него, в надежде, что он встанет и даст себе шанс. Я изо всех сил старалась больше не возвращаться в то место, но в свою последнюю ночь в качестве американской студентки во Франции я совершила долгую прогулку вдоль канала Сен-Мартен в надежде встретить его снова.
Это была не жалость. Я никогда не испытывала к нему подобных чувств. Это была… надежда. Я надеялась на счастливый конец для него, надеялась, что в его истории случится ошеломительный сюжетный поворот, способный перевернуть судьбу главного героя.
Встретить его снова и убедиться, что произошло прямо противоположное, оставило во мне грусть, которую я не смогла бы объяснить. Что-то, выходящее за рамки простой эмпатии.
Он сидел там, в той комнате ожидания, в слишком уж элегантном костюме и с бутылкой в руке. Он, с его острой челюстью и впалыми щеками, с глубокими тенями под парой зеленых кошачьих глаз. С каштановыми волнистыми волосами, взъерошенными так, словно он с рождения не брал в руки расческу. Воплощение усталости, но настолько прекрасное воплощение, от которого было трудно отвести взгляд.
Дионис из тех людей, которые поражают своей элегантностью. Из тех, кто красив без всяких усилий, ничего для этого не делая, и, возможно, даже не осознавая этого.
Именно Сторм проводила с Нисом больше всего времени, и я влюбилась в то, как она мне о нем рассказывала. С ней он позволяет себе быть лучшим человеком, менее апатичным и более спокойным.
Конечно, были моменты, когда я с удовольствием бы врезала ему головой, но боюсь, что мне нравится даже эта его черта.
Я бы также солгала, если бы сказала, что тот поцелуй был хорош. Боже, это была просто катастрофа. Нис не знал, как двигать губами и куда девать руки. Он был неуклюжим, неуверенным. Это был один из тех ужасных поцелуев, после которых ты не можешь не поверить ему, когда он говорит, что ты – первая девушка, к которой он приблизился за много лет, потому что он никогда не хотел давать никому шанс. И, возможно, именно это и заставило меня так сильно его полюбить, заставляя вспоминать тот момент каждый божий день с тех пор, как это случилось.
Единственное, чего бы я хотела – это уверенности в том, что с ним всё будет в порядке. Я не могу жить в страхе обнаружить его у своей двери в стельку пьяным и израненным. Или, того хуже, валяющимся где-нибудь, дезориентированным и на грани потери сознания. Я не могу жить, гадая, вызваны ли его слова или поступки опьянением. И тем более я не могу смириться с тем, что, возможно, на следующий день он обо всем забудет.
Я не могу быть с разбитым человеком, потому что я сама разбита. Многие говорят, что сломанные осколки созданы для того, чтобы подходить друг другу, что когда два человека разбиты вдребезги, их частички находят друг друга и собираются в целое.
Я не согласна. Два сломанных человека должны сначала собрать воедино свои собственные осколки, а уже потом быть вместе как целостные личности.
Я просто жду момента, когда у меня появится возможность объяснить это Нису. Я могу быть его подругой, так же как Сторми. Могу игнорировать ускоряющееся сердцебиение, когда он бросает на меня эти свои хитрые взгляды и провокационные ухмылки. Могу даже игнорировать то, как мои ноги превращаются в желе, когда я смотрю, как он берет мою сестру на руки и играет с ней, заставляя её смеяться так, как никому другому не удавалось.
Проблема в том, что он больше не дает о себе знать, не появляется и не отвечает на мои звонки.
Арес успокоил меня, сказав, что он справляется с ситуацией: думает о себе, прежде чем о других. И я этому искренне рада.
Хотелось бы только знать, как он. Чтобы кто-нибудь рассказал мне о нем. Даже Сторм перестала рассказывать мне, как они проводят время.
– Привет, Рори. Как дела? – щебечет Герм, улыбаясь. Он проходит в дом, не дожидаясь, пока я приглашу его войти. – Ты пьешь достаточно воды? Позавтракала? Поразмышляла о жизни и её великих тайнах?
Лиам следует за ним по пятам. – Знаешь, я часто размышляю о тайнах жизни. Например: ты никогда не задавалась вопросом, почему Земля вечно должна всё делать сама? Почему именно она должна вращаться вокруг Солнца и одновременно вокруг своей оси? Потому что она женщина? Это очень несправедливо. Неравенство имеет глубокие корни, уходящие в древнейшие времена.
Его тирада оставляет меня настолько сбитой с толку, что мне требуется несколько секунд, чтобы сдвинуться с места и пойти за ними на кухню.
Гермес ставит рюкзачок Сторм на стол, открывает его и достает белый бумажный пакет. – Это маффины, которые Полло испек для Маленькой Бури. Если хочешь, можешь тоже съесть один, Рори.
Я прислоняюсь к дверному косяку, скрестив руки на груди, и слабо улыбаюсь. – О, спасибо, очень мило.
– Но будет лучше, если ты его не съешь, – отчитывает меня сестра. – Я хочу забрать их все себе, вот так.
Лиам подходит к холодильнику. – Не, ну а если серьезно. Что ты думаешь о неравенстве между Землей и Солнцем? – Он указывает на холодильник. – Можно?
– Угощайся.
Он настолько привык обслуживать себя сам, что когда папа едет за продуктами, он спрашивает меня, чего бы мог захотеть Лиам.
Однако сегодня утром что-то не так. Он выдавливает взбитые сливки на маринованный огурчик, и если мне не изменяет зрение, на его лбу выступила испарина. Гермес проходит мимо него, легонько толкает и бормочет вполне отчетливое: «Ты должен успокоиться, чувак».
– Окей, окей, я пытаюсь.
Я жду, когда всё, что они скрывают, выйдет наружу. У меня предчувствие, что рано или поздно я об этом узнаю. Это подтверждает моя сестра и то, как она время от времени бросает на меня нескромные взгляды.
– Что вы делали сегодня утром? – спрашиваю я Сторм, как и всегда.
– Ничего! – вопит Лиам. – Ничего необычного! Почему ты спрашиваешь? Что ты подозреваешь?
Гермес хлопает себя рукой по лбу, а Сторм закатывает глаза.
– Всё как всегда, Рори. К сожалению, Хайдеса не было…
Это на мгновение отвлекает меня. Её влюбленность в Хайдеса Лайвли зародилась в первый же вечер, когда я доверила оставить её с Нисом и его семьей, и с тех пор она и не думала проходить.
– Ты должна завязывать с этой любовью, Сторми, – отвечает Герм с брезгливым выражением лица. – Нет ничего особенного в этой Диве.
– Нет, он прекрасен, как прекрасный принц, – возражает она с мечтательным взглядом.
Лиам кивает. – Согласен с малышкой, он красивый парень.
– «Прекрасный принц»? Он вечно одет во всё черное и ходит хмурый – эмо-принц и фанат Green Day, я бы сказал.
Я подхожу к столу, а Лиам делает два шага назад, врезаясь в дверцу холодильника. Вместо того чтобы сунуть в рот огурец, который он держит в левой руке, он подносит ко рту правую и пытается откусить распылитель баллончика со сливками.
Сторм быстрым движением выхватывает его у него из рук. – Лиам!
– Так, всё, хватит: рассказывайте, что вы скрываете, – приказываю я.
Лиам выплевывает изо рта дозатор для сливок, который он откусил. Белый пластиковый кусочек катится к нашим ногам.
Я бы нашла это уморительным, если бы не начало нарастать неприятное сосущее чувство под ложечкой. Боюсь, что бы это ни было, оно касается и меня тоже, и отнюдь не в позитивном ключе.
– Как ты догадалась, что мы скрываем от тебя секрет? – допытывается Лиам.
– Не знаю, Пеппе, попробуй поразмыслить над этим, – дразнит его Герм. Как обычно, он не может злиться на друга и в итоге всегда смеется над тем, как тот рушит их планы.
– Огурчик со сливками? Я запаниковал. Хотел найти какое-нибудь занятие, чтобы не вызывать подозрений, но переборщил.
– Да ничего страшного, – успокаиваю я его. Затем пригвождаю Герма к месту. – Рассказывай, Златовласка.
Каждый раз, когда я его так называю, он на мгновение задумывается, а затем смотрит на меня с ухмылкой, которую мне трудно расшифровать.
– Окей, Рори, сегодня кое-что произойдет. Тебе это покажется безумием, но ты должна будешь подыграть, не задавая вопросов и не отказываясь.
– Мне это уже не нравится, – говорю я.
– А придется, – парирует Сторми. Она тянется к Лиаму. – Я тоже хочу попробовать огурчик со сливками.
Я поворачиваюсь к Гермесу, который кажется единственным в этой комнате, кто мог бы дать мне объяснения. – Гермес, что происходит?
– Ты должна пойти в свою комнату и собрать чемодан. На… дней пять, да. Пять смен одежды, сама смотри, что тебе нужно. У тебя максимум два часа. А лучше, если уложишься в один.
Чемодан.
– Зачем?
– А для чего собирают чемоданы, Аврора? – Он ласково щелкает меня по щеке. – Чтобы отправиться в поездку!
Его энтузиазм на меня не действует.
Лиам и Сторм наблюдают за этой сценой, как двое зрителей в зале. Он готовит огурцы со сливками один за другим, и они делят их на двоих. Чавканье – единственный звук, витающий на кухне, пока я не справляюсь со своим первоначальным замешательством.
– «В поездку» куда? И зачем? С кем? Гермес, я не понимаю. Вы с ума сошли?
– Со мной. – Гермес указывает на присутствующих. – Твоей сестрой и Лиамом.
– А кто вам сказал, что я хочу ехать с вами в поездку? К тому же папа останется здесь один, у меня даже нет времени…
Я осекаюсь. Новое осознание пробивает себе дорогу и с силой обрушивается на меня.
– Он уже знает, – подтверждает Лиам. – Иди собирай вещи, давай.
Я собираюсь открыть рот, но Гермес поднимает указательный палец в воздух. – Никаких вопросов. Никаких отказов. Иди.
Заметив, что я снова хочу возразить, он кладет обе руки мне на плечи и разворачивает лицом к двери. Он начинает толкать меня по дому, заставляя подняться по лестнице на второй этаж.
Оказавшись в комнате, он плюхается на мою кровать, раскинув руки и ноги, как морская звезда. – Ох, какая усталость, – бормочет он.
Я сбита с толку как никогда. Но, судя по всему, я не получу ответов ни на один из своих вопросов, поэтому решаю больше не сопротивляться и подыграть им. В конце концов, они же не сажают меня одну в самолет, летящий в неизвестном направлении. Они тоже летят со мной, это должно хоть что-то значить.
Возможно, это небольшое путешествие, которое они хотят мне подарить, потому что тоже заметили, что круги у меня под глазами фиолетовые, как баклажаны, волосы вечно растрепаны, а надеваю я по утрам первую попавшуюся одежду.
– Я не могу узнать место назначения? Мне это нужно, чтобы понять, какие вещи брать. Теплые? Легкие?
Гермес перекатывается на бок и смотрит на меня. – Всего понемногу. Никаких подсказок. Шевели задницей, пока Лиам и Сторми не начали пробовать слишком странные комбинации еды и мы не загремели в больницу на промывание желудка.
Меньше чем через час мой чемодан собран, я даже причесалась и нанесла немного консилера, чтобы мое лицо выглядело менее… Не существует такого негативного прилагательного, которое могло бы в полной мере выразить ту степень отчаяния, в которой я нахожусь.
Как оказалось, папа собрал чемодан Сторм еще вчера вечером, а я ни сном ни духом.
Гермес выходит из дома последним, захлопывая за собой дверь. Он надевает солнцезащитные очки в желтой оправе и кричит: – Paris, nous voilà! [прим. пер.: Париж, мы летим! – по-французски]
Два часа ночи, когда мы приземляемся в Шарль-де-Голль. Парни забронировали рейс из нью-йоркского аэропорта JFK, чтобы обеспечить прямой перелет без пересадок, которые сделали бы путешествие слишком утомительным для Сторми.
Она, впрочем, проспала весь полет, не выказывая никаких признаков дискомфорта. Да и сейчас, пока мы едем на такси из аэропорта в отель, она дремлет на сиденье. Её голова клонится к плечу Гермеса, который без единой жалобы служит ей подушкой.
Сторми полюбила этих парней так же легко, как и Диониса. И хотя она влюблена в Хайдеса, свою запретную любовь, Гермес и Лиам – её абсолютные фавориты. Нетрудно понять, почему. Лиам – это ребенок, запертый во взрослом теле, в хорошем смысле этого слова. У него невинный и наивный, но в то же время забавный взгляд на мир.
А Гермеса невозможно не полюбить с первого взгляда: у него заразительная, почти неисчерпаемая энергия.
Всю дорогу никто не произносит ни слова, пока по радио тихо играет музыка. Когда мы подъезжаем к отелю, Гермес останавливает меня, не давая отстегнуть ремень безопасности.
– Лиам отнесет Сторми в номер, он присмотрит за ней. А нам нужно сначала кое-куда заехать.
В моей голове властно и назойливо звенит тревожный звоночек.
– Задавать вопросы нельзя, да?
Он улыбается. – Быстро учишься, aurore. («Аврора» по-французски).
Все время в полете, когда его не тошнило, Гермес учил французский в Duolingo. Он мало что может сказать, кроме ругательств и парочки рандомных восклицаний, которые вряд ли пригодились бы ему в языковом обмене с парижанами.
Я на прощание целую сестренку в лоб, она сквозь сон бормочет что-то невнятное, и мы смотрим, как они заходят в отель с нашим багажом.
Машина трогается с места, и я узнаю дорогу, по которой она едет, углы, где я гуляла одна, с бывшим парнем, с однокурсниками. Я прекрасно знаю, куда она ведет.
Канал Сен-Мартен.
Который является не только самым известным каналом Парижа.
– Герм, – шепчу я.
Даже я слышу панические нотки в своем голосе.
– Всё будет хорошо. Ты и сама это знаешь. Дай ему шанс.
Дай ему шанс.
Дионису.
Если раньше у меня было смутное, полное надежды подозрение, то теперь это уверенность.
Машина останавливается, и Гермес провожает меня прямо до места встречи. Он быстро сжимает меня в объятиях.
– Я возвращаюсь в отель, но ты в безопасности. Тебе нужно просто идти прямо.
– Хорошо. Увидимся через пару часов, полагаю.
– Конечно.
