Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 36 страниц)

Когда я закрываю глаза, вижу только её лицо, искажённое болью, и слышу, как она шепчет мне не винить себя, простить себя. Когда открываю – вижу пустоту её отсутствия, за которое отвечаю только я. В тишине её голос продолжает повторять, чтобы я не брала вину на себя. А среди шума мира, который всё равно движется дальше, выстрел остаётся громче всего и перекрывает каждый звук.

Я подползаю ближе к морю, протягиваю руку и позволяю прохладной воде коснуться кончиков пальцев. Словно на самом деле глажу волосы сестры или её прекрасное лицо.

С трудом поднимаюсь на ноги и иду вперёд, пока вода не доходит до икр. Потом наклоняюсь и двигаю руками среди маленьких волн, будто обнимаю её.

И вдруг меня ударяет осознание: её прах наверняка уже унесло. Мы развеяли его здесь несколько часов назад, течение должно было отнести его дальше.

Мозг отключается. Короткое замыкание.

Я больше не думаю – меня ведёт сердце. Начинаю быстро идти. Бежать так, как хочется, не получается, но я пытаюсь. Ухожу от того места, где мы её оставили, и гонюсь за ней – куда бы море ни решило её унести.

Сопротивление воды тяжёлое, а голод даёт о себе знать уже через несколько минут. Я прошла значительную часть пляжа и больше не могу. Выбираюсь из моря и падаю у самой кромки воды.

Полностью обмякаю на мокром песке, ложась лицом к небу.

Иногда вода накрывает меня и разбрызгивается по телу. Порой попадает в рот, и я кашляю, но не могу отодвинуться, отползти к сухому песку.

Беспомощная, лежу на спине в точно такой же позе, в какой умерла она.

Разница лишь в том, что я жива. Что я, к сожалению, продолжу жить, а её больше нет.

На её месте должна была умереть я.

Если бы я могла заключить сделку с дьяволом, попросила бы забрать мою душу и вернуть Афродиту сюда.

Не знаю, как это возможно, но я снова начинаю плакать. Думала, слёз уже не осталось, однако они всё ещё есть. Скатываются к вискам, падают на песок и смешиваются с солёной водой, которая размеренно касается меня.

Чем больше проходит минут, тем сильнее и яростнее становится плач. Рыдания сотрясают грудь, мешают нормально дышать, и я кашляю, когда из-за них поперхиваюсь слюной.

Все постоянно говорят, что время лечит раны, но я почти уверена: мою оно будет только делать хуже. Я не могу представить будущее, в котором когда-нибудь прощу себя за то, что сделала, в котором потеря сестры станет болеть меньше.

Как это вообще возможно?

Время лечит не все раны. Время убьёт меня так же, как я убила её.

Я вытираю слёзы слабыми, усталыми движениями и поворачиваю голову, чтобы брызги моря попадали не прямо в лицо, а на затылок. Медленно открываю глаза и смотрю на огромную золотую полосу песка впереди. От одной мысли, что нужно подняться, пройти по ней и оставить Афродиту здесь, меня мутит.

Я не могу уйти.

Я должна остаться с ней.

Нет. Я должна сделать больше: исправить свою ошибку.

Я щурюсь, пытаясь понять, действительно ли предмет в нескольких сантиметрах от меня – то, что я думаю. Ракушка. Со стоном тянусь к ней и подцепляю кончиками пальцев. Насыпаю внутрь немного песка и подношу к губам.

– Я хочу, чтобы она вернулась к жизни, – шепчу я.

Я завершаю ритуал так, как когда-то научила Афродита: кладу веерообразную ракушку у самой воды. Волна проходит по ней, но не уносит. Не хочет исполнить моё желание, не хочет забрать его с собой и найти кого-нибудь, кто сможет сделать его реальностью.

Я жду второй волны, но и она оставляет маленький оранжевый кусочек на месте.

Приходит третья. Я задерживаю дыхание, когда ракушка чуть сдвигается, но волна отступает, так и не забрав её.

От ярости меня пробирает дрожь.

– Почему? – кричу я. – Почему?

Четвёртая волна издевается ещё сильнее. Может, я сошла с ума, но мне кажется, будто кто-то смеётся над моей надеждой, над моим желанием.

– Да пошло оно нахрен, нет, – шиплю я.

Я сажусь, потом встаю на колени и ползу по мягкому песку в поисках других ракушек. Если это желание не услышали, я загадаю ещё одно. Ещё сотню, если понадобится. Останусь здесь на несколько дней, пока море наконец не унесёт мою ракушку. Пока не закончатся все грёбаные ракушки, которые я найду на этом дурацком пляже.

Нахожу ещё одну.

Наполняю её.

– Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, – бормочу я.

Не жду. Замечаю третью. Повторяю всё то же самое дрожащими руками, песчинки высыпаются между пальцами, и я хватаю новую горсть. Движения становятся всё более беспорядочными, лихорадочными, полностью во власти тревоги, которую я не умею рационализировать, как обычно.

– Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, – повторяю я.

Это превращается в заклинание.

Я раскладываю у моря восемь ракушек с одним и тем же желанием, и ни одну течение не уносит. Некоторые сдвигаются, проползают на несколько сантиметров вперёд, но всё равно остаются на месте.

Я прижимаю руки ко рту, пальцы перепачканы песком, и пытаюсь приглушить отчаянные рыдания, которые перехватывают дыхание.

И тут на меня падает чья-то тень.

– Афина.

Я поднимаю голову, и надо мной возвышается Психея. На ней парик, один из самых неброских, которые она изредка надевала по вечерам в игровом зале.

У меня ёкает сердце.

Я начинаю заикаться, выговаривая какие-то бессвязные слова, не в силах собрать буквы во что-то осмысленное.

Психея ничего не спрашивает, просто стоит неподвижно и переводит большие глаза куда-то за меня. Я знаю, что она смотрит на ракушки, и что-то подсказывает: она помнит игру Афродиты, ту самую, в которую прошлым летом играла и со мной. В ту самую ночь, когда мне пришлось с ней попрощаться.

С тех пор мы больше ни разу не разговаривали, даже не смотрели друг на друга. Я больше не приходила на её выступления у пилона, ни разу не произнесла её имя и не позволяла другим произносить его при мне.

– Что ты здесь делаешь? – наконец нахожу в себе силы спросить я.

– Мне нравилась Афродита, ты же знаешь, – тихо говорит она. – Мы с остальными сотрудниками Сада наслаждений попрощались с ней по-своему.

Я с трудом сглатываю.

– Вы знаете, как это случилось?

– Несчастный случай с Кроносом.

Похоже, она не знает, что я тоже была там. Что именно я выстрелила.

Я опускаю голову.

– Да.

– Что ты делаешь, Афина?

– Загадываю желания.

Она опускается на колени, чтобы оказаться со мной на одном уровне.

– Я заметила…

– Прошу, чтобы она вернулась к жизни. – Я говорю это, не отводя от неё глаз.

Психея смотрит в ответ, на лбу появляются складки. На секунду мне кажется, что это неодобрение, но оно тут же исчезает.

– Понимаю.

– Только не говори, что это глупо. Я знаю. Но я больше ничего не могу сделать. У меня нет других решений. Есть только эти тупые грёбаные желания, которые море не хочет забирать. У меня нет…

Она встаёт, и движение обрывает меня, заставляя потерять нить. Потом начинает уходить. Когда я уже думаю, что ей надоело слушать мою бессвязную болтовню, она останавливается и наклоняется к песку. Один раз. Второй. Третий. Каждый раз всё дальше от того места, где я сижу брошенная на земле.

Она возвращается с непроницаемым лицом и протягивает руку ладонью вверх. В ней ещё несколько ракушек. Для меня.

– Теперь у тебя есть ещё три желания.

Я медлю. Слёзы снова текут по щекам, пока я беру их дрожащими пальцами. Руки трясутся так сильно, что ракушки выпадают. Психея подбирает их и сама наполняет песком вместо меня.

Подносит к губам, повторяя всё так, как я учила её прошлым августом.

– Я хочу, чтобы Афродита вернулась к жизни, – трижды шепчет она.

И кладёт ракушки рядом с теми, которые наполнила я.

Я смотрю на них с тяжестью в груди и комом в горле, который не исчезает, сколько бы я ни сглатывала.

– Можно я посижу здесь с тобой?

– Да, – шепчу я.

Психея устраивается рядом и больше ничего не говорит. И я больше не плачу.

Она остаётся со мной и ждёт, пока хотя бы одна волна не проглотит хоть одну ракушку и не даст мне глупую надежду, за которую можно ухватиться и идти дальше. Остаётся со мной, чтобы надеяться на нечто нелепое и невозможное.

Несмотря на ту записку, которую получила несколько месяцев назад, где я ударила её в самое больное место. Несмотря на то, что я больше ни разу её не искала, хотя она наверняка должна понимать: я отказывалась даже произносить её имя у себя в голове, потому что это причиняло слишком сильную боль. Я сосредоточилась на Блю и вычеркнула Психею. Она должна быть в ярости. Должна ненавидеть меня. А вместо этого сидит здесь и помогает.

После нескольких минут молчания Психея поднимается и отходит. Я смотрю, как она идёт вдоль воды, оглядываясь по сторонам, а потом подбирает ещё одну ракушку. Но мне её не отдаёт.

Подносит к губам и загадывает своё желание так тихо, что я ничего не слышу.

Мне бы не лезть не в своё дело – вообще-то я всегда такой и была. Никогда не испытывала потребности расспрашивать людей, узнавать секреты и совать нос в чужие дела. Но сейчас любопытство пожирает меня заживо.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки до привкуса крови, прежде чем всё-таки решаюсь спросить.

– Что ты загадала?

Психея поворачивает голову, но не смотрит мне в глаза.

– Чтобы ты перестала так сильно страдать.

Я пропускаю удар сердца.

И когда слышу шум приближающейся волны, оборачиваюсь. Вода уносит ракушку, которую только что положила она, с желанием для меня, а вместе с ней – и одну из моих. Наконец освобождает меня от этой тяжести.

Я знаю, что Афродита никогда не вернётся, но мне нужно было это увидеть. Иногда, чтобы идти дальше, нужна иллюзия, бесполезная надежда, которая хоть немного облегчает сердце. Какой бы нелепой она ни была.

– Я готова идти, – объявляю я, шмыгнув носом.

Психея выглядит разочарованной.

На самом деле мне самой не хочется уходить. Уйти – значит попрощаться и с ней, а сейчас она для меня источник покоя и облегчения. Не думаю, что заслуживаю этого. Моя сестра умерла по моей вине, и я не заслуживаю таких спокойных мгновений. Я должна себя наказать, потому что никто из семьи этого не делает. Никто не осмелился сказать ни слова, и дело не в деликатности; я вижу по их лицам, что они на меня не злятся, что не считают виноватой. И я не понимаю, как, чёрт возьми, такое возможно. Мне хочется, чтобы кто-нибудь на меня накричал, оскорбил, сказал, что я ужасный человек и не должна была поступать так импульсивно.

Но никто этого не делает. Возможно, потому что все понимают: слова, которые я сама повторяю себе последние несколько дней, гораздо жестче.

– Я тебя провожу.

– В этом нет необхо…

– Я уволилась, – перебивает она. – Для меня нет смысла работать здесь без неё. Я всё равно отложила достаточно денег. Смогу начать заново в Америке и без родителей.

*Значит, мы больше никогда не увидимся, а дорога до дома станет последним временем, которое я проведу с тобой.* Вот чего она не договаривает.

Я больше ничего не добавляю, лишь киваю и жестом предлагаю идти за мной. По песку мы идём медленнее обычного, и я понимаю, что темп задаю именно я. Это я оттягиваю момент нашего прощания.

Мы доходим до ступенек, ведущих на общую террасу: я всё ещё впереди, она позади.

Доходим до стеклянной двери моей комнаты, но я даже не смотрю на ручку. Просто замираю к ней спиной – только так мне хватает смелости произнести:

– Прости меня.

– За что?

– За прошлое лето.

– Неважно.

– Нет, важно, я…

– Ты только что была на похоронах своей сестры. Тебе не нужно сейчас думать обо мне. Правда.

Я загоняю слёзы обратно. Господи, как они вообще ещё могли у меня остаться?

– Но я хотя бы должна перед тобой извиниться, – возражаю я. – Об этом я могу подумать. Позволь мне.

– Тогда посмотри мне в глаза, Афина.

Я поворачиваюсь к ней лицом, поднимаю подбородок, несмотря на влажные глаза.

– Прости. Я сделала это ради тебя.

На её губах появляется лёгкая улыбка.

– Я так и думала.

– Но теперь нам всё равно следует…

– …попрощаться, – заканчивает она, пожав плечами.

В её больших глазах, которые всегда ассоциировались у меня с радостью и лёгкостью, сейчас есть чувство, которого я прежде никогда там не видела. Даже когда она рассказывала о матери и отце. Какая-то поэтичная тоска – та, что перед прощанием заставляет тебя не только грустить, но и испытывать счастье от всего прекрасного, что было до этого.

Прелесть некоторых финалов в том, что их начало было настолько прекрасным, что делает конец чуть менее болезненным.

И, может быть, однажды так станет и с моей сестрой. Вся прожитая нами вместе жизнь превратится в настолько прекрасное воспоминание, что хоть немного смягчит боль от того будущего, которого у нас больше не будет.

– Спасибо за сегодня. За ракушки и за твоё желание.

– Не за что.

Я знаю, она ждёт, что я попрошу её остаться. Я бы хотела это сделать, если бы только не считала этот момент самым неподходящим на свете для того, чтобы начинать всё заново. Психея сделала бы меня счастливой, а я не хочу быть счастливой. Я хочу наказать себя за то, что сделала с сестрой. Не хочу ни капли счастья, ни одного смешка, ни даже полуулыбки, не хочу даже объятий братьев.

Я ничего этого не заслуживаю.

Как я вообще могу пытаться быть счастливой после того, что сделала?

Психея понимает, что ничего от меня не дождётся, и делает шаг вперёд.

– Можно я поцелую тебя в последний раз?

– Но в этот раз у тебя не получится заставить меня улыбнуться.

– Попытка не пытка. Если уж мне приходится с тобой прощаться, я хочу сохранить в памяти твою улыбку, пусть даже едва заметную.

Я просто киваю.

Психея встаёт на цыпочки. Не касается меня. Руки остаются вдоль тела. Она прижимается губами к моим так, словно целует что-то хрупкое и драгоценное, что может рассыпаться на тысячи осколков.

Хотя это всего лишь нежное прикосновение губ, которое длится те три секунды, что я отсчитываю в голове, сердце у меня тает, а ноги начинают дрожать. Я незаметно завожу руку за спину и хватаюсь за дверную ручку, чтобы не рухнуть на пол.

Психея отстраняется и смотрит на меня.

– Улыбаешься. Да.

– Правда?

– Угу. Всё ещё одержима мной.

Мы продолжаем смотреть друг на друга, и Психея постепенно отступает всё дальше. Ни разу не поворачивается ко мне спиной. Уходит, не разрывая зрительного контакта.

– Пока, Перец, – прощается она уже у края террасы.

– Пока, Соль.

Её светлый парик исчезает за стеной, вниз по лестнице. Я с силой стискиваю зубы и бросаюсь в свою комнату только для того, чтобы пересечь её и выйти в коридор. Я знаю, куда иду. Единственное место, которое сейчас может мне помочь. Как бы нелепо это ни звучало, ведь это комната моей сестры.

Пусть её самой там больше нет, всё, что ей принадлежало, осталось. Её запах, книги и страницы, которые она перелистывала, простыни, на которых спала, платья, которые носила…

Это может причинить мне такую боль, что добьёт окончательно, или дать настолько сильное утешение, что я хотя бы ненадолго смогу вдохнуть.

Мне нужно искать её во всём, что найду.

Когда я распахиваю дверь, там уже есть кто-то, кому, похоже, пришла в голову та же мысль. Гермес лежит на полу между кроватью и шкафом. Широко распахивает глаза и запрокидывает голову, глядя на меня вверх ногами.

– Эй.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я.

– А ты что делаешь?

– То же самое, что, думаю, делаешь ты.

Он едва улыбается.

– Иди сюда.

Двумя шагами я оказываюсь рядом и ложусь возле него. Гермес поднимает руку и прижимает меня к груди. Потом издаёт странный звук.

– Почему ты мокрая и пахнешь водорослями?

– Мы живём на острове. Какой, по-твоему, может быть ответ? – пытаюсь пошутить, но в самом конце голос ломается.

– Понимаю.

– Герм?

– Да?

– Почему вы на меня не злитесь?

– Потому что это не твоя вина.

– Стреляла я.

– И целилась в нашего отца. Кронос ударил тебя по руке, прекрасно понимая, что на линии огня стоим мы. Если и есть на кого злиться, то на него.

– Я не могу так на это смотреть, – вздыхаю я. – И, наверное, никогда не смогу. Всю оставшуюся жизнь я буду думать, что именно я убийца…

Он сильнее сжимает меня, прижимая к своему телу. Моё ухо оказывается прямо напротив его сердца, и я слышу удары – ровные и спокойные. Я просто слушаю их, пока сама не начинаю успокаиваться.

– Мне кажется неправильным жить в мире, где её нет, – через некоторое время шепчет Герм.

– Мне тоже.

– Я не знаю, как мы с этим справимся.

– Я тоже не знаю, – признаюсь я, хотя правильным ответом должна была бы стать какая-нибудь фраза, способная его утешить и подарить надежду.

– Тогда будем разбираться вместе. – Он целует меня в затылок, а потом тут же начинает отплёвываться со своей обычной театральностью. – Фу, мерзость, будто сардину поцеловал.

В любой другой день я, наверное, засмеялась бы. Сейчас из меня вырывается звук где-то между смешком и всхлипом.

– Тена?

Я мычу в ответ.

– Сколько ещё эмоциональных потрясений ты сегодня выдержишь?

– Почему спрашиваешь?

– Не знаю, стоит ли тебе кое-что показывать.

– Показывай, – тут же отвечаю я.

Со вздохом он садится, и я повторяю за ним. Оглядывается, потом снова смотрит на меня, будто пытается определить, до какого уровня эмоционального разрушения я уже дошла.

– Показывай, – повторяю я. – Это связано с Афродитой? Я хочу знать.

Он чешет затылок, ещё сильнее растрёпывая светлые кудри, и поднимается. Берёт небольшой блокнот с прикроватной тумбочки, с той стороны кровати, где спала она. Возвращается и протягивает мне, не говоря ни слова.

Я беру его так, словно это бомба, которая вот-вот взорвётся у меня в руках. Он уже открыт на странице, которую Гермес хочет мне показать.

– Прежде чем ты обвинишь меня в том, что я нарушил её личные границы, сразу остановлю: это не её тайный дневник. Просто блокнотик, куда она записывала всякую случайную ерунду, в основном про звёзды и небо. Я прочитал его только потому, что хотел снова увидеть её почерк и прикоснуться к чему-то, чего касалась она сама…

– И?

– А потом нашёл кое-что ещё. Вот здесь, – он указывает на страницу, – она записывала про северное сияние. Если полистаешь дальше, там страниц двадцать о том, как оно образуется, почему, в каких регионах и в какое время года его вероятнее всего увидеть. Я проверил её книжный шкаф – у неё минимум десять книг про северное сияние и северные страны. А потом…

Он быстро перелистывает страницы и останавливается на другой.

– Здесь её желания. И самое первое – увидеть северное сияние.

Я сглатываю ком в горле, зная, что он всё равно вернётся, и начинаю читать. С удивлением замечаю: она записывала желания, которые, наверное, приходили ей в голову, когда она была далеко от пляжа и рядом не было ракушек, которым можно было бы их доверить.

Перед каждым желанием и правда нарисована маленькая ракушка.

Увидеть северное сияние

Поступить на астрофизику

Сделать блестящую карьеру

Носить короткие волосы, выше плеч

Брать уроки бокса и самообороны

Увидеть Эйфелеву башню на рассвете и на закате

Побывать внутри египетской пирамиды

Увидеть храмы Киото

Прокатиться на гондоле в Венеции

Посетить Конкорд, город, где происходит действие «Маленьких женщин»

Пройтись вдоль Великой Китайской стены

Поесть паэлью после посещения Саграда Фамилия

Найти хорошего мужчину, который будет меня любить

Завести семью, но только после того, как получу работу мечты

Увидеть, как Афина станет мамой

Увидеть, как Хайдес найдёт любовь, рядом с которой будет чувствовать, что его ценят

Увидеть, как Аполлон влюбится и станет менее грустным

Увидеть Гермеса счастливым

Получить ту жизнь, о которой мечтаем мы с братьями и сестрой

– Вау, – единственное, что тихо слетает с моих губ.

Я касаюсь синей ручки на линованной бумаге, выпуклых следов от букв, словно глажу сестру. Вот что от неё осталось, и это бесценное сокровище, которое стоит больше всего на свете.

– Думаю, теперь наш долг – исполнить эти желания, даже если она не сможет этого увидеть, – говорит Герм.

Я перечитываю их все.

– С желанием про Хайдеса, вообще-то, уже получилось. Остальные…

– Над ними можно поработать, – заканчивает он.

Я киваю, а потом чувствую, как лицо начинает кривиться от злости.

– Меня бесит, что её собственные желания мы исполнить не можем. Они так и останутся записанными здесь. Наш отец отнял у неё всё. Меня это так…

Гермес забирает у меня блокнот и закрывает, а затем садится передо мной, скрестив ноги.

– Большинство желаний, которые она записала, вполне осуществимы, Тена. Мы это сделаем. Не переживай.

– Мы сделаем?

Он улыбается, но слеза падает прямо ему на губы, заставляя их разомкнуться.

– Сейчас разберёмся с Хейвен и лабиринтом и прикончим нашего отца. А потом вернёмся к своей жизни и займёмся всем, что осталось незавершённым. Хорошо?

Я бросаю взгляд на закрытый блокнот, лежащий на кровати.

Мне хватило прочитать список дважды, чтобы навсегда запомнить каждое желание. Они уже отпечатались у меня в голове. Это именно та опора, которая была мне нужна. Возможно, если я исполню желания, которые она здесь записала, то искуплю хотя бы крошечную часть своей вины. Возможно, это единственное, что я могу сделать, чтобы мне стало хоть немного легче.

Мы с Гермом больше ничего друг другу не говорим. В последний раз оглядываем комнату сестры и выходим, но не расходимся. Идём ко мне и вместе ложимся на кровать.

Закатный свет пробивается сквозь стекло и заливает брата оранжевым сиянием, очерчивая его силуэт. Кудри кажутся золотыми.

Мы не разговариваем, не касаемся друг друга и даже лежим не лицом друг к другу.

Нам просто нужна компания, пока мы пытаемся пережить самую тяжёлую утрату в нашей жизни. И иногда, чтобы выдержать огромную боль, достаточно именно этого: кого-то, кто понесёт её вместе с тобой.

Это конец, но начало было таким прекрасным, что я надеюсь однажды вспоминать о нём с тоской и улыбкой.

Глава 6. «Я ХОЧУ ИСПОЛНИТЬ ЖЕЛАНИЯ МОЕЙ СЕСТРЫ»

Афина – богиня-дева («парфенос»): у неё нет любовных отношений и возлюбленных, и она не позволяет желанию управлять собой. В мифологическом мире, полном сложных и страстных связей, она полностью владеет собой и воплощает рациональность, дисциплину и стратегию.

То, что Афина никогда не влюбляется, не случайность: любовь воспринимается как нечто, способное лишить контроля, тогда как она, напротив, олицетворяет ясный разум.

Афина, двадцать один год

Первое, что я делаю, когда мы возвращаемся в Йель после катастрофы с Пандорой и затянувшегося пребывания в Греции, где помогали Лав и её матери, – бегу искать Блю.

В последний раз я видела её привязанной к греческой колонне, где ей грозила казнь от рук какой-то незнакомки с луком и стрелами. Гермесу удалось её спасти, а я держала Блю рядом с собой до самого конца игры, но потом отвезла обратно в кампус и так и не получила возможности поговорить.

Всю дорогу она молчала. Не ответила даже на моё прощание. И я её не виню – она пережила нечто безумное. В машине мы пытались хоть что-то объяснить, не вдаваясь в подробности, но я всё равно не уверена, что это помогло. Её перепуганное лицо и мертвенная бледность преследовали меня всё это время, с той ночи и до сегодняшнего дня.

Ужин уже закончился, поэтому столовую я сразу исключаю. Она может быть в общежитии, и я стучу в дверь её комнаты. Открывает соседка, которая вздрагивает, увидев перед собой одну из Лайвли. Смущённо объясняет, что Блю в редакции UnGodly News, студенческой газеты.

Я без колебаний направляюсь туда. В голове повторяю заранее подготовленные фразы. Но чем больше их прогоняю, тем сильнее закрадывается страх, что звучат они жалко и ни к чему не приведут.

Что я вообще могу ей сказать? Уже хорошо, что она не заявила на нас после всего, через что прошла. Не то чтобы это сильно что-то изменило, учитывая, что мы и так все под расследованием ЦРУ. Одно заявление больше, одно меньше.

Единственное, чего я хочу, – попросить прощения и убедиться, что не оставила ей травму, которую она будет таскать за собой годами. И что она не считает меня сумасшедшей, хотя, если честно, мы с семьёй немного такие и есть.

Между нами с Блю никогда ничего не было, даже поцелуя. Только обмен колкостями и огромное напряжение – по крайней мере с моей стороны. Я так и не поняла, скрывалось ли что-то и за её неприязнью, за той тонкой гранью между любовью и ненавистью.

Блю стала для меня любовью с первого взгляда, с самого дня, когда я впервые её увидела. Меня заворожила её красота, признаю, и любопытство – желание узнать её и понять, что она за человек. А моя неспособность подойти только усиливала интерес, превращая её в притягательную загадку, которую хотелось разгадать. Но если сейчас задуматься, я понимаю, что почти ничего о ней не знаю, кроме того, что ей нравится меня провоцировать и не уступать.

Это возбуждает, даёт адреналин – в конце концов, я люблю вызовы. Но одновременно ужасно выматывает никогда не знать, какие чувства скрываются за всем этим. Не иметь ни единого лёгкого момента.

После Психеи Блю стала хорошим отвлечением. Я отчаянно искала способ «клин клином», но никак его не находила. Блю совершенно случайно ворвалась в мою жизнь и отвлекла ровно настолько, чтобы Психея не занимала мои мысли.

Я надеялась, что, может быть, теперь, когда она знает больше о моей семье…

Да, даже у меня в голове это звучит нелепо. Я бы сама над собой посмеялась, будь у меня настроение.

Я и правда не думаю, что участие в одной из наших игр могло хоть как-то сблизить её со мной.

Я нахожу её в своём кабинете. Это её любимый способ меня провоцировать – занимать мой стол и пользоваться моими вещами. Светлые волосы собраны в растрёпанный хвост, на носу очки, а сама она что-то печатает за компьютером. К счастью, не за моим.

Она не сразу меня замечает – я умею двигаться бесшумно.

Поэтому позволяю себе немного её рассмотреть. Сначала взгляд скользит к статье, висящей на стене, и я усмехаюсь. Хейвен стоит спиной, без футболки, перед Хайдесом, который таращится на неё во все глаза. Сейчас, оглядываясь назад, я бы такого не повторила. Это был неверный и нечестный поступок, даже если ничего и не было видно. Но всё равно рада, что сделала это: теперь это воспоминание, над которым смеёмся мы все, и Хейвен первая.

Я всё ещё улыбаюсь, когда снова смотрю на Блю. И тут губы застывают, вытягиваясь в прямую линию. Она смотрит на меня. Уже заметила.

Я сразу вижу перемену в языке её тела. Она больше не расслаблена в кресле, спина выпрямлена и напряжена, словно она настороже. Будто в любую секунду кто-то может войти, снова связать её и попытаться убить.

Я не могу её за это винить.

Я захожу в кабинет, отделённый от остальных рабочих мест журналистов, но остаюсь у порога, чтобы не пугать.

– Привет, – здороваюсь первой.

– Привет.

Тон враждебный. Он и раньше таким был, но сейчас гораздо сильнее. Точка невозврата.

– Как ты? – спрашиваю я.

– Афина, у меня нет времени на болтовню. Чего ты хочешь?

– Узнать, как ты после случившегося, – повторяю я, уже конкретнее. Это не пустая болтовня.

– Ты имеешь в виду после того, как меня похитили прямо здесь, в кампусе, а очнулась я привязанной к грёбаной греческой колонне в заброшенном театре? И какая-то греческая Китнисс Эвердин чуть не нашпиговала меня стрелами?

– Вижу, тебе хочется припомнить каждую мелочь, – бормочу я.

Блю резко вскакивает и отступает, прижимаясь к самой дальней от меня стене.

Я поднимаю руки.

– Я не собираюсь причинять тебе вред. Если ты забыла, мой брат сделал всё возможное, чтобы тебя спасти, а потом мы о тебе позаботились.

Она издаёт резкий смешок.

– Ты шутишь, да?

– Нет. Как я признаю, что ты оказалась в чудовищной ситуации, так и ты должна признать, что злодеями были не мы. Мы тоже были жертвами.

Она не находит, что ответить. Постепенно мышцы расслабляются, хотя глаза остаются настороженными. Блю медленно делает шаг вперёд, я повторяю. Между нами всё ещё приличное расстояние, но мы хотя бы больше не стоим в противоположных концах комнаты.

– Мне правда очень жаль. Я никогда не могла представить, что ты окажешься втянута в опасности моей семьи.

– Ладно.

– Я серьёзно, Блю.

– Я тоже. Ладно, хорошо, я поняла. Хватит.

Я хмурюсь.

– Хватит?

– А ты чего ждёшь? Что мы станем подругами? Что я теперь в тебя влюблюсь? Что мне вообще будет приятно с тобой разговаривать?

– Нет.

– Вот именно. Потому что этого не будет. После той ночи на Хэллоуин вы надолго исчезли, и, полагаю, ваши семейные «проблемы» были решены, но мне всё равно. Я никогда не забуду, через что из-за тебя прошла. Это было страшно. Я знаю только одно: хочу, чтобы ты держалась от меня подальше. И ты, и все, кто с тобой связан. Я даже не могу дружить с человеком, у которого такая семья.

Я указываю на неё пальцем.

– Даже не смей судить мою семью. Мои братья и кузены не такие, как те, кто заставил тебя участвовать в этой больной игре. Ясно?

Она стискивает челюсть и отводит взгляд.

– В любом случае я тебя понимаю. И ещё раз прошу прощения.

– Извинения приняты. А теперь, думаю…

– Нет, я ещё не ухожу. Хочу сказать тебе последнее.

Она скрещивает руки на груди.

– Я слушаю.

– Я ухожу с должности главного редактора газеты.

– Что?

Она выглядит расстроенной, и я не понимаю почему, если больше не хочет иметь со мной ничего общего. В конце концов, если бы я осталась, ей пришлось бы видеть меня почти каждый день и разговаривать. Но, наверное, по рабочим вопросам она способна вести себя по-взрослому и забыть… о попытке её убить.

– Так будет лучше. Должность перейдёт к Хелл Фокс, с понедельника она займёт моё место. В ближайшие дни я сообщу об этом остальным.

Хелл любит писать, и после нескольких её материалов я убедилась, что эта должность идеально ей подходит. Не только потому, что даст дополнительные зачётные баллы и хорошо будет смотреться в резюме после выпуска, но и потому, что её страсть к этому сильнее моей. Мне нравится писать, конечно, но я всё-таки куда более жадный читатель.

Мне нужно сосредоточиться на экзаменах и выпуске, чтобы, закончив учёбу, я смогла посвятить себя желаниям Афродиты и поставить галочку напротив каждой ракушки, которую она нарисовала в том блокноте.

Я возьму себе год, а потом снова вернусь к собственным жизненным планам. Именно этого мне хочется, и именно это кажется мне самым правильным. Никто не стал возражать, как я боялась, никто не сказал, что я зря трачу время. Наоборот, кое-кто даже вызвался поехать со мной в некоторые путешествия.

– Ладно. – Блю возвращает меня к реальности. – Что-нибудь ещё?

– Вроде нет.

– Тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Я разворачиваюсь на каблуках и выхожу из редакции, ни разу не оглянувшись, чтобы позволить себе последний взгляд. Останавливаюсь у подножия мраморной лестницы, не обращая внимания на немногочисленных студентов, проходящих мимо, и хватаюсь за перила.

Глубоко дышу, пытаясь унять сильную пульсацию в висках и ускорившееся сердцебиение.

– Я этого ожидала, мне не должно быть больно, – вполголоса повторяю я себе снова и снова, до тошноты.