Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Я следую его указаниям, хотя время от времени оборачиваюсь, лишь чтобы обнаружить, что он всё еще стоит там. Он провожает меня взглядом, чтобы убедиться, что со мной ничего не случится. Или, возможно, не хочет, чтобы я сбежала в страхе.

Полная луна отражается в черных водах канала, делая сегодняшнюю ночь настолько светлой, что любую деталь вокруг можно разглядеть, не напрягая зрения. Любую деталь, включая тело, лежащее на земле в нескольких метрах от скамейки.

Длинное стройное тело в элегантном бордовом костюме.

Лицо Диониса кажется еще бледнее в серебристом свете луны. И почему-то еще красивее и прекраснее, чем когда-либо.

– И что ты делаешь, валяясь на асфальте? – начинаю я, нарушая тишину этой ночи.

– Хотел, чтобы это было символично.

Звук его голоса. Я думала, что забыла его за последний месяц. Это легкая ласка, которая касается моих волос и вызывает мурашки у основания шеи.

Он воссоздает нашу первую встречу, поэтому я подыгрываю ему: иду и сажусь на скамейку, повернувшись в его сторону.

– Ты ведь в курсе, что ты сумасшедший? – спрашиваю я.

– В курсе. Мой костюм от Dior, а я вот так его порчу…

Я улыбаюсь, хотя с земли он не может этого увидеть.

Словно прочитав мои мысли, он слегка приподнимается, опираясь на локти, и наши взгляды встречаются.

Вот он, этот взгляд. Взгляд, который появляется у Диониса, когда он разрушает возведенную им стену апатии, и его истинные эмоции выходят на поверхность.

– Bonsoir, blondinette [прим. пер.: Добрый вечер, блондиночка]. Полет прошел приятно?

– Да, если не считать Гермеса, чередующего приступы рвоты с ругательствами на французском ради тренировки произношения.

– Как всегда отвратителен.

– Итак, какие у тебя планы на эту ночь?

Он долго изучает меня из-под своих густых ресниц. Снова этот взгляд. Я не могу сдержаться и опять начинаю говорить первая.

– Помнишь, ты говорил, что задаешься вопросом, что подумала бы о тебе та девушка из Парижа, узнав, что ты стал еще хуже, чем в ту ночь, когда она тебя встретила?

Он просто кивает, скованным движением.

– Хочешь узнать?

– Смотря что это – что-то хорошее или плохое, – шутит он, хотя я улавливаю неловкость в его голосе.

Я слегка подаюсь вперед, хоть расстояние между нами всё еще слишком велико. – Она бы подумала, глядя на тебя, что это неправда. Ты не стал еще большей катастрофой, Дионис.

Его брови ползут вверх.

– Может, ты и не взял свою жизнь в руки, ладно, но ты не знаешь, что не стал хуже, потому что не видишь, какой у тебя порой бывает взгляд. Бывают моменты, пусть и редкие, когда твои глаза загораются. В них нет той апатии и равнодушия, к которым, как ты говоришь, ты привык: твой взгляд полон нежности и веселья, когда ты говоришь с моей сестрой, он был осторожным и робким, когда ты представился моей маме. И это тот самый взгляд, которым ты смотришь на меня каждый божий раз, и который я слишком долго не замечала. Я думала, что это обман, но на самом деле это глаза, полные желания и нежности.

Дионис приоткрывает рот от изумления.

– Ты не тот человек, которым себя считаешь, – заключаю я. – А самое прекрасное в том, что ты даже не представляешь, каким человеком мог бы стать.

После нескольких минут колебаний и слабой улыбки он отвечает: – Я пытаюсь это понять, шаг за шагом.

– «Шаг за шагом» привело тебя сюда, на другой континент?

Он качает головой, опуская её, возможно, чтобы скрыть еще одну улыбку. – Иногда я бываю драматичным. Я всё-таки Лайвли.

Я не совсем понимаю, что он имеет в виду под этим сравнением; судя по всему, я знакома лишь с очень малой частью их огромной семьи. Но я слышала кое-какие рассказы от Лиама и Гермеса, и, признаюсь, мне любопытно.

– Что ты делал весь последний месяц? – спрашиваю я.

– Пытался понять, могу ли я стать лучше, для себя и для тех, кто меня окружает. И для тебя в том числе. Я пил, да, признаю. Говорил с матерью – больше, чем когда-либо, даже до того, как проблемы начали захлестывать меня с головой. И еще, вообще-то, я много разговаривал со Сторми.

– О чем вы говорили?

– О тебе.

– Обо мне?

– О том, как стать кем-то, кто достоин быть рядом с тобой, – шепчет он. – Как друг или кто-то больше, неважно. Хотя предупреждаю: Сторм хочет, чтобы мы поженились.

Я стараюсь не показывать никаких эмоций. – И ты понял что-то новое, чем тебе хочется со мной поделиться?

Дионис устраивается поудобнее, садясь и вытягивая перед собой ноги, скрещенные в лодыжках.

– Я понял, что хочу попытаться, даже если мысль о неудаче приводит меня в ужас, заставляет ладони потеть, а сердце – бешено колотиться. Понял, что не хочу быть тем человеком, о котором ты никогда не знаешь, говорит ли он правду, потому что слишком пьян. Или о котором ты никогда не знаешь, вспомнит ли он то, что вы пережили вместе, потому что он был не в себе.

То же место, то же время, тот же город и те же люди. Но между нами нечто совершенно иное. В нем и во мне.

– Каждый видит полдень у своей двери, я прав? – продолжает он более мягко. – Я не хочу больше ходить к чужим дверям, чтобы увидеть ясное небо и яркое солнце. Я хочу, чтобы так было и у моей. Я больше не хочу выглядывать наружу и видеть серые, тусклые тучи. Я тоже хочу видеть вашу перспективу. Не знаю, сколько времени мне понадобится, и уверен, что будут срывы и тяжелые моменты. Я не могу обещать тебе, что всегда буду лучшей версией себя, более того, я наверняка еще не раз достигну дна, прежде чем всплыть. Но я могу заверить тебя, что Сторми никогда не увидит моей самой уродливой стороны, а ты…

– А я – да, – перебиваю его я. – Я хочу её видеть и хочу быть рядом. Я не могу тебя исцелить, никто из нас не может, но мы можем тебя поддержать – так, как ты никогда нам не позволял.

Его глаза застилает пелена слез, которые он изо всех сил сдерживает.

– А что делала ты в этот месяц?

– Думала о тебе, – признаюсь я.

– Значит, напряжение, между нами, мне не приснилось.

Я театрально фыркаю, лишь бы скрыть смущение. – Притормози, давай начнем с того, что будем друзьями.

Тело Ниса скользит вперед, сокращая расстояние, между нами, пока он не оказывается у подножия скамейки, откинув голову назад, чтобы смотреть мне в лицо.

– «Друзьями», которые целуются, ты имеешь в виду?

Я сдерживаю смешок. – Нет!

– «Друзьями», которые смотрят друг на друга так, как я сейчас смотрю на тебя?

Его взгляд настолько пронзителен, что я чувствую, как вспыхиваю. И как бы я ни пыталась от него скрыться, он притягивает меня как магнит. Дионис не просто смотрит на меня – он ласкает каждую часть меня глазами.

Чувствую, что мне не хватает воздуха, и молюсь, чтобы он этого не заметил.

В конце концов, я киваю. – Друзьями.

Он кривит губы, взвешивая мои слова. Затем вытягивает мизинец и протягивает его мне. – «Друзьями», значит.

– Друзьями, – подтверждаю я.

Я уже ненавижу это слово.

Я сцепляю свой мизинец с его, но в момент соприкосновения Нис вкладывает всю свою силу и притягивает меня к себе. Другой рукой он хватает меня за затылок, приближая ровно настолько, чтобы врезаться губами в мои. Еще один поцелуй, который он украл обманом.

Такой же сумбурный, как и первый, но более нежный, направляемый лаской, от которой у меня подкашиваются ноги и возникает желание, чтобы он отстранился лишь ради того, чтобы сказать, что тоже терпеть не может слово «друг» и что я могу забрать его обратно.

Он отрывается первым, замирая в нескольких миллиметрах от моих губ. Я чувствую его дыхание – оно не пахнет алкоголем, как в прошлый раз – теплое и нежное на моей коже.

– Извини, мне нравится целовать друзей.

– Всех?

– Non, juste toi [прим. пер.: Нет, только тебя – по-французски].

– И что теперь будем делать?

Его язык показывается, чтобы облизать губы, в то время как его глаза продолжают смотреть на мои, словно он хочет их сожрать.

– Хочу замкнуть круг. Я снова ложусь, а ты остаешься сидеть здесь. На рассвете мы сделаем то, на что у меня не хватило смелости почти четыре года назад. Я встану, и мы вместе вернемся в отель.

Наши мизинцы всё еще сцеплены. Его рука всё еще замерла в моих волосах. Как раз в тот момент, когда я это замечаю, он позволяет ей скользнуть сквозь мои длинные пряди, поглаживая их, пока контакт не прерывается.

– Мне нравится эта идея, – говорю я ему.

– Да?

Я мычу в знак согласия.

Впервые я чувствую, что пьяна именно я. Опьянена этим моментом, его поцелуем, его запахом и тем, как он на меня смотрит. Опьянена тем крошечным проблеском в его глазах, который я всегда замечала, надеясь, что он продлится чуть дольше, и каждый раз ожидая его возвращения.

С неохотой мы отдаляемся друг от друга. Нис снова ложится на землю, проклиная свой дорогой костюм, а я сворачиваюсь калачиком на скамейке. Идеальная имитация той ночи.

Мы говорим часами. Смеемся. И наслаждаемся тишиной тоже. Мы слишком много раз повторяем слово «друзья», пока оно не начинает звучать неправильно для нас обоих.

Но кое-что всё же меняется.

На рассвете, когда солнце приходит на смену луне и начинает освещать небо над Парижем, он встает первым. Проводит руками по ткани костюма, стряхивая грязь.

Затем он останавливается передо мной, протягивая руку ладонью вверх, ожидая мою.

Я хватаю её, и мы вместе идем к отелю.

Глава 7. ДИОНИС

Дионис стирает границы между человеком и богом, между мужским и женским, между жизнью и смертью, между личностью и коллективом. Он – бог радикальной трансформации.

Дионис

Два самых страшных врага человека – это «последние разы» и «почти». То, что мы потеряли, и то, что могли бы иметь, будь мы чуточку внимательнее.

Ты никогда не знаешь, какой момент с человеком станет последним. Не можешь знать наверняка, какое воспоминание, созданное с ним, окажется финальным. По крайней мере, пока не потеряешь его.

Ты не знаешь, когда сообщение станет последним, которое ты получишь, пока ваш чат не опустеет и никто из вас больше ничего не напишет. Ты не знаешь, когда завершаешь ваш последний телефонный звонок. Не знаешь, когда смех звучит в последний раз и им нужно насладиться сполна, когда объятие должно продлиться на пару секунд дольше, потому что другого уже не будет, когда «пока» – это не до свидания, а прощай.

Мы живем настоящим, уверенные в том, что будущее гарантировано. А когда будущее вырывают у нас из рук, мы остаемся беспомощными, не веря, что принимали его как должное.

Здесь в игру вступают «почти». Все те ситуации, когда мы почти начали действовать, почти сделали или сказали правильную вещь, которая избавила бы нас от одного из наших «последних разов». Как много всего пошло бы иначе, если бы мы превратили «почти» в уверенность?

Мое самое большое сожаление – это те разы, когда я почти позвонил отцу, чтобы извиниться и сказать, что хочу вернуться в семью. Если бы я это сделал, я бы не потерял столько месяцев с ним. Но, с другой стороны, откуда мне было знать? Я никогда не думал, что потеряю его так скоро. Никогда не думал, что это будет последняя возможность создать с ним воспоминания. Мой последний раз.

Этим утром мы едем с опущенными стеклами. Черный внедорожник мамы мчится по Пасифик-Кост-Хайвей, самой знаменитой и красивой панорамной прибрежной дороге Калифорнии. Мы выехали из дома в Хаф-Мун-Бэй и направились на юг, в Санта-Круз.

Волны составляют нам компанию: прозрачно-голубые просторы, окаймляющие золотистый песок. Посейдон высунул голову из окна, полной грудью вдыхая океанский воздух, который для него как живительная влага. Зевс то и дело одергивает его, заставляя сесть в машине нормально.

Мы все здесь: Тейя за рулем, я на пассажирском сиденье, а сзади – Лиззи, Арес, Зевс и Поси.

Всё именно так, как я себе и представлял, благодаря небольшому толчку от Сторми на похоронах её матери. Она спросила меня, что будет после смерти, и где, по моему мнению, сейчас мой отец.

Это было легко и инстинктивно.

Когда Арес выслушал меня, а затем убежал, он тоже понял, что мне это было нужно, чтобы двигаться дальше. Мне нужно было заполнить ту пустоту, тот долгий период, который я чувствовал по отношению к папе. Те месяцы, слишком многие, без воспоминаний, без человека, которого я вскоре после этого потерял.

Пока они стояли перед могилой папы, я стоял перед двумя могилами. Могилой моего отца и могилой тех слишком многих месяцев, что я провел вдали от него.

И, возможно, для кого-то такие моменты, как сегодняшний, не имеют такого значения, ведь папы здесь на самом деле нет. Но для меня… для меня он находится везде, где звучит музыка. Его любимая музыка.

Я чувствую его, прямо сейчас, с нами, он подпевает. И это не вина вина, и не помутнение моего рассудка. Клянусь.

Мама подключила свой телефон к радио и включила плейлист, который папа всегда слушал в машине или дома, по любому поводу. В поездках, во время коротких вылазок, чтобы отвезти нас в школу или за продуктами, пока он мыл посуду, готовил или убирался.

Все его любимые песни в одном плейлисте, который ему никогда не надоедало слушать.

Первая в списке – Creep группы Radiohead. В моей голове это почти символический жест. Всё начинается с его самой большой любви – Тейи. Первая песня, которую он решил добавить в список, – та, что олицетворяет его отношения с ней.

Затем настает очередь Should I Stay or Should I Go группы The Clash. Арес выдает такое представление, что, сиди он на пассажирском сиденье, наша мать точно вылетела бы с дороги. Это была песня, которую он включал на полную громкость по утрам, будя весь коридор общежития в Йеле. Но это также была песня, из-за которой он ссорился с Хелл Фокс, соседкой по комнате, и которая каким-то образом их сблизила.

Hey Jude группы The Beatles пробивает Посейдона на слезу, хоть он и улыбается от уха до уха.

Мы едем час туда и еще час обратно. Подпеваем всем песням подряд, спорим из-за всякой фигни (например, из-за того, что у Ареса слишком размашистая хореография для тесного салона машины), смеемся, умиляемся, а еще – наслаждаемся усталым, ностальгическим молчанием.

Это одно из самых прекрасных утр в моей жизни, даже если папы нет с нами, и его отсутствие отдается эхом в тишине между только что закончившейся песней и той, что вот-вот начнется.

Когда мама паркуется на подъездной дорожке к дому и ставит машину на ручник, никто из нас не двигается. Ни один ремень не отстегнут. В салоне витает ностальгия – но светлая, смешанная с отголосками песен, которые мы напевали и орали во всю глотку. Мы словно опутаны чарами, которые рассеются, как только мы выйдем из машины.

– Это было прекрасно, – бормочет мама, откинувшись на сиденье с ослепительной улыбкой.

– Потому что тебе не прилетало локтями от танцующего сзади Ареса, – бурчит Зевс.

– Да пошел ты, заноза в заднице! – огрызается тот.

Посейдон хихикает – он единственный, кто смеется над неудачными выпадами Ареса.

– И на этом момент семейной идиллии и покоя подошел к концу, – вздыхая, комментирует мама. Она поглядывает на задние сиденья, где Арес продолжает ерзать, чтобы достать Зевса, Лиззи пытается вклиниться между ними, чтобы их успокоить, а Посейдон смеется, снимая каждую секунду этой возни на видео.

Мы с мамой переглядываемся. Последняя понимающая улыбка, прежде чем она включает режим родителя.

Она громко хлопает в ладоши. – Так, всё, на выход, черт возьми. Я от вас всех устала. Вон из машины, и чтобы я вас не видела ближайшие двадцать четыре часа, мне нужен перерыв.

Мы тихонько посмеиваемся, и когда я отстегиваю ремень, рука Лиззи ложится мне на плечо. – Можешь подождать минутку?

Она всегда была моим слабым местом в этой семье. Это не просто предпочтение среди братьев и сестер, моя душа и её – самые родственные.

Оставшись вдвоем, она хлопает по свободному месту рядом с собой, где сидел Арес. Я быстро выхожу и пересаживаюсь к ней.

Мы устраиваемся поудобнее, склонив головы так, чтобы они опирались друг на друга.

Я знаю, что она попросила меня остаться только для того, чтобы побыть вдвоем, еще немного. Ей нечего мне сказать, я слишком хорошо её знаю.

Зато у меня на самом деле есть что ей сказать. – Я должен открыть тебе секрет, – шепчу я.

– Окей. А почему ты шепчешь?

– Потому что это смущает.

– О, значит, что-то сентиментальное.

– В яблочко.

Она слегка ерзает. Лиззи – безнадежный романтик, влюбленная в саму любовь во всех её проявлениях. Проблема в том, что мир с трудом дает ей то, чего она заслуживает.

– Когда я был во Франции, я часто звонил тебе по вечерам с разных номеров, которые потом отключал. Я хотел услышать твой голос, даже если он говорил только «алло» и «там есть кто-нибудь?». И каждый божий раз меня накрывало такой сильной волной тоски, что казалось, я умираю изнутри.

Её рука ложится поверх моих, сложенных на груди. – Я знала.

– Знала?

– Знала, что это ты, конечно. Иначе зачем бы мне вообще отвечать? Это был регулярный ритуал, как минимум два раза в неделю. Для меня было очевидно, что это ты, хоть поначалу я и не хотела в это верить.

Вот это действительно лишает меня дара речи. – Если ты знала, что это я… почему ты отвечала?

Лиззи хихикает и легонько бодает меня головой. – Тебя удивляет, что твоя любимая сестра любила тебя и скучала по тебе?

– Ну… я же бросил вас. Я думал, ты злишься на меня, что вы все на меня злитесь, и даже слышать мое имя не хотите.

– Конечно, мы были в бешенстве, – подтверждает она. – Но мы никогда не переставали любить тебя и надеяться, что ты вернешься. Для нас ты не был той ошибкой, которую совершил в то время. Ты был всем тем остальным временем, которое провел рядом с нами, и это значило в тысячу раз больше.

Блять, я могу расплакаться в любую секунду. Если вспомнить все те ночи, когда я чувствовал себя одиноким в Париже и убеждал себя, что моя семья меня ненавидит… В то время как на самом деле они просто ждали, когда я вернусь.

– Если начнешь плакать, предупреди, я сниму видео, чтобы показать остальным.

– Кретинка.

– Больше никогда не уходи.

Внезапное возвращение к серьезности возвращает и меня к главной теме.

– Я остаюсь здесь.

– И… Дори?

– М-м-м?

– Я горжусь тем путем, который ты начал.

– И подумать только, понадобилась десятилетняя девочка, чтобы придать мне смелости…

– Обожаю Сторми.

Мы все её обожаем. Эта малышка особенная, один из самых невероятных людей, которых я когда-либо встречал. За восемь месяцев она научила меня большему, чем любой другой человек за двадцать с лишним лет.

В данный момент она находится в доме, перед которым мы припарковались. Мы принимаем их с Рори у себя на неделю, здесь, в Калифорнии. Отчасти потому, что Сторм здесь никогда не была, а отчасти потому, что я хотел показать Авроре, где я вырос. Я хотел, чтобы она увидела место, где жила самая здоровая и счастливая часть меня.

Сегодняшний план таков: мама и остальные ведут Сторми на пляж, где она надеется посмотреть, как Посейдон занимается серфингом, и, может быть, самой этому научиться. Это предлог, чтобы оставить дом в полном распоряжении нас с Авророй и позволить мне осуществить свою небольшую программу: романтический обед.

Ситуация между нами… специфическая. Впрочем, мы и познакомились при весьма специфических обстоятельствах, а затем встретились снова в еще более нестандартной ситуации.

Мы продолжаем называть друг друга друзьями, хотя уже ясно, что мы оба ненавидим это определение. Мы просто соревнуемся, кто продержится дольше, отчасти потому, что это забавно, а отчасти потому, что мы немного боимся сделать этот шаг.

Я боюсь, что со мной будет слишком тяжело и я в итоге причиню ей боль. А она боится, что не сможет со мной справиться и ранит меня.

Должен признать, это почти нелепо.

Мы друзья, но время от времени я краду у нее поцелуй, и случается так, что я приглашаю её на романтический обед при свете солнца, ярко сияющего в небе. Так же, как случается, что наши руки находят друг друга и крепко сплетаются, или что в переполненной комнате наши взгляды неизменно сталкиваются, сводя на нет всё, что происходит вокруг нас.

У входа в дом Сторми уже готова и полна энтузиазма. Она дергает Посейдона за шорты-бермуды, умоляя посадить её на доску и дать прокатиться на парочке волн.

Как только она видит меня, то забывает о моем брате и бежит ко мне. – Рори ждет тебя там, смотри не испорти всё и делай то, что должен!

Её угрожающий тон сбивает меня с толку. – Что ты имеешь в виду, малявка?

– Мы все устали смотреть, как вы играете в друзей. Завоюй её, и покончим с этим!

– Подписываюсь, – бормочет Зевс, проходя мимо меня.

Арес идет прямо за ним. – Тоже «подписываюсь», кончай уже быть мудаком. – Он тут же поворачивается к Сторми. – Слово «мудак» ты услышала от кузена Аполлона, имей в виду.

Она кивает, закатывая глаза. – Да, да, как и все остальные маты, которые вырываются у вас при мне.

Мы с Аресом обмениваемся понимающим ударом кулачками.

Когда все, наконец, уходят, я делаю глубокий вдох и одергиваю пиджак своего костюма.

– Où es-tu, blondinette? [прим. пер.: Где ты, блондиночка? – по-французски], – напеваю я, направляясь в гостиную.

Она не отвечает, но я слышу, как что-то шевелится.

А вот и она.

Она лежит на диване, скрестив босые ноги. Светлые волосы заколоты крабиком, несколько прядей падают вперед, выбиваясь из-под контроля. Её тело облачено в длинное белое платье в лиловый цветочек, а разрез сбоку обнажает ногу.

Судя по тому, как она мне улыбается, у меня, должно быть, самое идиотское выражение лица на Земле. Она встает – медленными, элегантными движениями, а я остаюсь стоять неподвижно, ожидая, когда она подойдет. Абсолютно неподвижно, поглощенный любованием каждой деталью её фигуры.

– Доброе утро, – здоровается она.

Я беру её за руку, заставляя покружиться вокруг своей оси. Как только она завершает оборот, я подношу тыльную сторону её ладони к губам и оставляю на ней нежный поцелуй. – Друзья ведь говорят другим друзьям, что они захватывающе красивы, верно?

– Думаю, ты можешь мне это сказать, да.

– Ты чего? Это я побуждал тебя сказать это мне.

Я отпускаю её и указываю на свой синий костюм с белой рубашкой под ним. Аврора хихикает, качая головой.

– К чему этот обед наедине? – Она отвлекается и начинает принюхиваться. – Как вкусно пахнет.

Надеюсь, на вкус будет так же хорошо. Я целых два часа висел на видеозвонке с Аполлоном; он руководил приготовлением лазаньи и десерта, шаг за шагом, в то время как мои братья просто сидели и наблюдали.

Я беру её за руку и веду на кухню, где аромат становится еще интенсивнее. Проверяю духовку, в которой всё еще печется лазанья: я попросил Сторми включить духовку – противень уже был на месте – пока я был в дороге. Должно остаться не так много времени, но она еще не готова. Что, на самом деле, просто идеально.

– Боже, выглядит потрясающе, – хнычет Рори.

– Но время есть еще не пришло.

Она смотрит на меня, изогнув бровь.

Всё еще сплетя свои пальцы с её, я веду её в столовую, прилегающую к гостиной. Мы отодвинули деревянный стол в сторону, чтобы освободить место перед французским окном. Белые шторы раздвинуты, чтобы солнечный свет проникал сквозь стекла, создавая естественное освещение.

Рори замечает музыкальный центр только тогда, когда я подхожу к нему, чтобы его включить. Он принадлежал папе.

– Что ты делаешь?

– А что делают под музыку? Танцуют.

– Я не умею танцевать, Дионсус.

Я притягиваю её к себе, когда она пытается отстраниться. – Тебе нужно просто следовать за мной.

– Я серьезно: я нескоординированная, неуклюжая и совсем не элегантная. Я в итоге оттопчу тебе ноги.

Я хмурюсь. – Тебе лучше этого не делать, эти туфли…

Она фыркает, слегка толкая меня. – Ты невыносим.

Я снова приближаюсь к ней и направляю её в самую простую позицию из существующих. – Тебе нужно делать только так, смотри, – бормочу я, сцепляя её руки у себя на шее. – А мне нужно делать только так… – продолжаю я, кладя свои руки ей на талию.

Рори приподнимает голову, глядя на меня из-под ресниц. – Звучит не слишком сложно.

– Это проще простого.

Фоновая песня звучит тихо, но за ритмом легко следовать. Это Can’t Help Falling in Love Элвиса. Я двигаюсь в такт, подталкивая тело Рори повторять за мной. Время от времени её ноги сбиваются с шага, она заливается румянцем, а я улыбаюсь ей, чтобы дать понять, что всё в порядке.

Она обретает уверенность, когда та же самая песня начинается во второй раз. Я чувствую, как её мышцы расслабляются под моими пальцами, а её движения становятся более плавными. До тех пор, пока она не прислоняется головой к моей груди в интимном, полном нежности жесте.

– Нис?

– Ты собираешься сказать мне, что наконец-то чувствуешь напряжение, между нами.

Она смеется.

– Я никогда не перестану пытаться, – отвечаю я, пока у нее вырывается вздох.

Я позволяю своим рукам скользнуть выше её бедер, вдоль всей длины спины.

– Что ты хотела мне сказать, blondinette?

– Хотела сказать, что перед отъездом в Калифорнию Герм дал мне коробку презервативов.

Я сдерживаю смешок, хотя во мне преобладает желание позвонить ему и спросить, какие у него, блять, проблемы. Уже много лет этот парень мнит себя ходячим автоматом по выдаче презервативов.

Я успокаиваю её: – Это нормально. Он со всеми так делает.

– А, понятно. Потому что не думаю, что двум друзьям они понадобятся, верно?

Боже, как же я ненавижу это слово.

– Нет, не думаю.

– И двое друзей не стали бы танцевать так, как мы сейчас, – добавляет она.

– Нет, и правда не стали бы. – Я опускаю лицо, чтобы вдохнуть аромат её волос. Я медлю чуть дольше, чем нужно, и, сам не знаю как, в итоге оставляю поцелуй на её виске. – И если бы ты отодвинулась самую малость… я бы мог показать тебе, как двум друзьям целоваться не следует.

Она подавляет смешок, уткнувшись мне в грудь. Её руки начинают играть с волосами у меня на затылке; затем она пропускает пряди сквозь пальцы, сжимая их с нежностью, но в то же время с такой собственнической хваткой, какой я у нее никогда раньше не замечал.

Мы перестаем танцевать, хотя музыка всё еще играет.

В этот же миг Рори отстраняется от моей груди и поднимает лицо. Кончики наших носов соприкасаются. В том положении, в котором мы замерли, солнце падает на нее справа, заливая её фигуру золотистым светом. Её светлые волосы кажутся эфирными. Она кажется нереальной.

Как раз в тот момент, когда я решаюсь поцеловать её, она поворачивает голову к французскому окну. Огромная улыбка расцветает на её лице, когда она соединяет все точки воедино, и картина обретает окончательную форму.

– Chacun voit midi à sa porte, – шепчет она.

Каждый видит полдень у своей двери.

Больше ничего не добавляя, она поворачивается ко мне, приподнимается на цыпочках и целует меня первой. Этот жест застает меня врасплох настолько, что я замираю как вкопанный. Не могу сразу же ответить на него.

Я сильно зажмуриваюсь, а затем приоткрываю её губы, чтобы действительно показать ей, как два друга не целуются. Крепко сжимаю её в объятиях, прижимая к себе так, словно хочу сделать её частью самого себя.

Я отрываюсь лишь для того, чтобы прошептать прямо в её губы: – Я никогда не хотел быть твоим другом.

– Я тоже, – признается она.

– Я пытался, но… мне было невозможно не влюбиться в тебя. Ты словно создана специально для того, чтобы я тебя любил, – тяжело дыша говорю я, всё еще опьяненный поцелуем и этим моментом.

Она едва заметно улыбается – возможно, из-за моего признания, а возможно, потому, что песня Элвиса продолжает играть на повторе и чертовски точно подходит к тому, что я ей сказал.

– Тогда продолжай меня целовать и давай перестанем быть друзьями, – приказывает она.

И мы так и остаемся стоять и целоваться возле нашего окна, выходящего на полдень.

ИГРА РАЗУМА. Афина

Глава 1. «Я ХОЧУ ДЛИННЫЕ ВОЛОСЫ И ПЛАТЬЯ В ЦВЕТОЧЕК»

Богиня мудрости, войны и искусств, любимая дочь Зевса, Афина была самой мудрой и бесстрашной среди богов Олимпа. Зевсу предсказали, что его собственный ребёнок отнимет у него трон, подобно тому как сам он отнял власть у своего отца Кроноса. Поэтому, когда Метида забеременела, он проглотил её, и Афина родилась из его головы – уже взрослой и облачённой в доспехи.

Афина, тринадцать лет

– Гермес, я тренирую тебя уже почти пять лет и до сих пор ни разу не видел от тебя нормального джеба. А джеб – одна из первых вещей, которым учатся, – раздаётся глубокий голос Диомеда.

Джеб и правда один из самых первых ударов, которым учит тренер по боксу, и заодно один из самых простых. Это всего лишь быстрый удар передней рукой, а прямой задней – другой.

Диомед – наш личный тренер по боксу с тех пор, как нам исполнилось девять. Афродита единственная не занимается этим спортом, потому что у папы на неё другие планы. Она у нас нежный цветочек и должна посвящать себя «женским занятиям».

Я тоже девочка, но со мной обращаются совсем иначе. Мне нельзя отращивать такие же длинные волосы, как у неё, хотя я часто представляю, как они доходят мне до талии и закрывают всю спину. Мне нельзя носить цветные платьица в цветочек, как те, что висят у неё в шкафу, потому что мне полагается одежда менее легкомысленная и более простая. Я часто тайком пробираюсь в её комнату и провожу пальцами по тканям. Мне не разрешают играть в куклы, но я часто разглядываю куклу сестры – с длиннющими чёрными косичками и в белом платьице.

Мама утверждает: если каждый день повторять себе, что на самом деле мне всё это не нужно и меня устраивает то, что мне навязывают, в конце концов я обману собственный мозг и убежу себя, что ни по чему из этого не скучаю.

Я усвоила, что, когда я слушаюсь папу, его глаза загораются чувством, которое он называет «гордостью». Когда я делаю то, чего он хочет, он хвалит меня: «Умница, Афина, я тобой горжусь». И мне хорошо, когда он мной гордится, даже если я делаю совсем не то, чего хочется мне самой.

Каждый месяц Диомед отчитывается перед нашим отцом о тренировках, прогрессе и сильных сторонах каждого из нас. Аполлона он хвалит за невероятную для его возраста силу и уверен, что со временем она станет ещё больше. У Хайдеса, напротив, безупречная техника: он точно следует указаниям и идеально выполняет каждое движение. По словам Диомеда, я очень быстрая и ловкая благодаря своему небольшому росту и хрупкому телосложению. А Гермес… ну, у него ничего этого нет. Он не любит бокс, а для нашего отца это повод для стыда и разочарования.

Гермес валится на пол нашего домашнего спортзала и с громким стоном растягивается на нём.

– У меня не получается! – визжит он. – У меня вообще ничего не получается. Ненавижу всё это. Я хочу заниматься чем-нибудь другим!

Диомед проводит руками по каштановым волосам, окончательно их растрёпывая. Он взрослый мужчина, как папа, высокий и крупный. У него самое доброе лицо из всех, что я когда-либо видела. Возможно, потому что мне знакомы только холодные взгляды родителей и бесстрастные лица мужчин, которые на них работают.