Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 36 страниц)
Её голос дрожит.
Она запинается.
– И я никогда не забуду, как Тимос убедил меня сменить направление учёбы, рассказав о другом особенном человеке, который, в отличие от меня, так и не получил возможности сделать это.
Чёрт.
Сколько бы времени ни прошло и сколько бы я ни тренировал мозг принять случившееся и объяснить его рационально, даже косвенное упоминание моей сестры всё равно бьёт как эмоциональный удар.
– Иди сюда! – приказывает Хейвен.
Хелл подбегает к нашему столу и наклоняется, чтобы как можно крепче обнять Хейвен, насколько это вообще возможно с Никой, всё ещё прижатой к её груди.
Арес аплодирует и, прикусив нижнюю губу, вновь завладевает микрофоном.
– Так, пора немного развеселить обстановку, как думаете?
Зевс, Афина и Аполлон тут же начинают на него орать.
– Эй! Я сказал «развеселить», а не «подогреть». Я перестал поджигать вещи, не переживайте. Сегодня никаких пожаров. Единственное, что здесь по-настоящему горячее, – это я.
Тишина.
Он оглядывается.
– Да ладно вам, это было смешно! Хорошая же шутка.
Я смотрю на часы на запястье.
– Ты собираешься уже закончить или свалишь?
Цербер и Харон принимают это за сигнал убрать его со сцены; Арес ускользает от них, прыгая вдоль края танцпола как пружина и умоляя дать ему ещё пару минут.
– Ладно, ладно, всё! Я здесь. Простите. Вы же знаете, мне трудно выражать нежные чувства к Макако. Ну, в смысле, он моя любимая обезьянка, и мы пережили вместе столько волшебных мгновений. Вместе обесцвечивали волосы, я пытался увести у него девушку, поджёг гроб его отца и устроил ещё кучу проблем, которые, если честно, уже не помню… Но одну вещь я всё-таки могу сказать от чистого сердца, хотя бы на секунду отложив в сторону мой блестящий едкий сарказм.
Его глаза – один из которых по-прежнему слеп – встречаются с моими.
– Если Коэн и Хелл умрут и оставят нас одних, мы обязаны дать друг другу шанс, любовь моя.
Хейвен понимает, что сейчас произойдёт, раньше меня.
Как и ещё несколько человек.
Я замечаю только телефоны, уже направленные на нас, и жену, которая вместе со стулом отодвигается в сторону, подальше от меня.
Арес бросается через стол, не обращая внимания на тарелки и цветы, и обхватывает моё лицо ладонями.
Его рот оказывается на моём раньше, чем я успеваю его послать.
Это короткий поцелуй в губы, точно такой же, какой много лет назад я сам дал ему во времена его семи испытаний.
Я отталкиваю его прежде, чем ему придёт в голову добавить язык.
Стираю невидимые следы с губ тыльной стороной ладони.
– Отойди, пока я не врезал тебе и не выбил все зубы.
Самодовольная ухмылка Ареса никуда не исчезает, но он всё же пятится обратно к центру танцпола.
– Чем сильнее ты меня отталкиваешь, тем больше я понимаю, как сильно ты меня хочешь.
Смех вокруг никак не утихает, и Арес даже изображает руками просьбу о тишине, чтобы закончить свою прекрасную долбаную речь.
Предполагаю, что идиотская часть предназначалась мне, а серьёзная и милая – целиком Хейвен.
– Коэнсоседка, – сразу смягчается он. – Ты была моей первой подругой. Первым человеком, который вообще смог вытерпеть мой отвратительный характер. Я всегда буду благодарен тебе за дружбу, которую ты мне подарила, хотя любить меня никогда не было ни просто, ни естественно. Помни, что ты всегда можешь на меня рассчитывать. Особенно когда Хайдес перестанет удовлетворять тебя в постели и тебе понадобится плечо, чтобы поплакаться. Я выслушаю.
Хейвен быстрым движением убирает от меня все столовые приборы.
– Если очень захочу, я ему прямо стол швырну, – предупреждаю её.
Арес посылает мне смачный воздушный поцелуй и исчезает, размахивая руками так, будто зал тонет в овациях.
Харон забирает микрофон и первым делом издаёт долгий вздох.
– Итак, господа. К счастью, мы почти закончили, а потом снова сможем веселиться и пить, чтобы забыть всё, что только что услышали.
Завершает череду Афина.
Грациозная и одновременно угрожающая, она идёт босиком: туфли на каблуках она отбросила в сторону сразу после окончания церемонии.
– Я знаю, чего вы ждёте, – начинает она. – Что самая холодная и беспощадная Лайвли хотя бы сегодня растает и выдаст речь, набитую сентиментальностью и милыми словами, которых раньше никогда не произносила. Так вот – вы ошибаетесь. Прежде всего потому, что я к такому не привыкла, а ещё выступаю последней, так что, по-моему, остальные уже сделали и сказали достаточно. Хотя, если подумать, действительно красивыми были только речи Аполлона и Хелл…
– А моё стихотворение? – восклицает Лиам с распахнутым ртом. – Вам не понравилось? Оно было плохим?
Он обращается к остальным, теперь уже снова сидящим за столами.
Афина его игнорирует.
– Я здесь, чтобы представить вам финальное произведение этой серии тостов. Проект, над которым мы работали целый месяц. Не потому, что он был особенно сложным, а потому, что, как вы сами понимаете, участвовавшие в нём люди, – она кивает в сторону остальных членов семьи, – далеко не все отличаются сговорчивостью и простотой в управлении. Вот что у нас получилось.
Из угла, которого я раньше даже не замечал, появляется прямоугольный белый экран, и его устанавливают напротив нас с Хейвен.
С помощью Харона, Аполлона и Афины включается проектор.
На экране появляется поставленное на паузу видео.
– Готовы? – спрашивает Аполлон.
– Не думаю, но всё равно запускай, – отвечаю я.
Воздух наполняют знакомые ноты I Love Rock ’n’ Roll.
На экране возникает надпись:
Best of семьи Лайвли
О господи.
На видео Лиам в чёрном парике, а на неправильной стороне лица у него ужасно нарисован шрам.
В руке он держит яблоко и соблазнительно смотрит в камеру, пока мимо него проходит Арес в рыжем парике, который, насколько я понимаю, изображает Хейвен.
– Лиам, ты должен сказать реплику! – шипит чей-то голос за кадром.
Он выходит из образа.
– А какую, ребята?
– «Ты ошибаешься».
– Я знаю, что ошибаюсь, но если вы скажете мне реплику, я смогу продолжить сцену!
– Нет, «ты ошибаешься»!
– Да понял я, скажите только, какую…
– Реплика и есть «ты ошибаешься», долбоёб! – накидывается на него Арес-Хейвен. – На, оставь мне в руке надкусанное яблоко и давай уже закончим эту сцену.
Лиам-Хайдес смотрит на фрукт.
– Я не могу её съесть. Ненавижу яблочную кожуру, сначала почистите мне её.
Экран темнеет.
Хейвен хохочет как сумасшедшая вместе с остальными гостями.
Во втором эпизоде главным героем снова оказывается Лиам, на котором одни боксеры. Его тело с головы до ног покрыто блёстками. Я сразу понимаю, что они воссоздают хэллоуинскую вечеринку в Йеле – первую, на которой побывала и Хейвен.
В следующей сцене рыжий парик Хейвен уже на Посейдоне, а меня играет Гермес, который кормит Поси зёрнами граната.
– Открывай рот, Persefóni mou, давай.
Мне хочется провалиться сквозь землю.
И передушить их всех по одному.
А потом где-нибудь спрятаться и уже там посмеяться, чтобы не доставлять им никакого удовольствия.
Дальше мы видим Ареса с рыжими волосами, который раздевается и остаётся с голым торсом. К коже у него приклеен лист бумаги с надписью:
СИСЬКИ КОЭН
Афина, играющая саму себя, фотографирует его.
Есть даже сцена нашего с Хейвен первого боксёрского поединка во время игр Тены. Точнее, тот момент, когда Лиам врывается в комнату и обещает ей помочь, а потом тут же отступает и заявляет, что она независимая женщина и прекрасно справится сама.
Я едва не прыскаю со смеху, когда показывают закадровый фрагмент, где Арес спрашивает:
– А сцену, где Аполлон надрачивает до смерти, потому что всю жизнь один, мы снимать не будем?
Зато потом он снова появляется – в каштановом парике до плеч и тунике, которая должна изображать одеяние Иисуса. Он стоит на табуретке с петлёй в руке.
Подмигивает в камеру.
– Хочешь сыграть в «Виселицу»? Давай, если победишь, превращу тебе немного воды в вино.
Есть даже сцена со мной, которого играет Тейя: я пишу пост в Tumblr.
Но самое лучшее начинается, когда Арес играет самого себя. Рядом с ним – сделанный из бумаги саркофаг и бутафорские языки пламени. В руке он держит зажигалку и восклицает:
– Ассорти из Тутанхамона на гриле?
А потом Гермес танцует под Gasolina, Арес сидит в машине и упорно отказывается подтверждать, есть ли у него права, они воссоздают один из наших летних дней на пляже и то, как мы танцевали под дождём в кампусе Йеля.
Перед моими глазами один за другим проходят воспоминания обо всём, что мы пережили в самые безумные годы нашей жизни, – в настолько нелепом исполнении, насколько это вообще возможно.
В последнем кадре все втиснулись в объектив, улыбаются и машут рукой.
Арес ругается с Зевсом, одновременно пытаясь потрогать Хелл за грудь.
Лиам, Поси и Гермес пожирают печенье так, будто не видели еды несколько веков.
Тейя танцует, хотя никакой музыки вообще нет.
Гера смеётся.
Афина раздражённо фыркает.
Аполлон закатывает глаза.
Нис подмигивает, хотя, думаю, он просто пьян.
Семья, которую я определённо не выбирал, потому что любой нормальный человек предпочёл бы людей поздоровее.
Но вместе с тем – семья, которую я никогда ни на кого не променяю. Семья, которой я невероятно горжусь и за которую буду благодарен жизни до конца своих дней.
– Я их люблю, – шепчет Хейвен.
Я нахожу её руку и крепко сжимаю, потом притягиваю её к груди и целую в макушку, прямо в ароматные рыжие волосы.
Глава 4. «ИГРЫ БОГОВ ПРОХОДЯТ КАЖДУЮ ПЯТНИЦУ ВЕЧЕРОМ»
История любви Аида и Персефоны отражает глубокую символическую связь между смертью и возрождением, между концом жизни и надеждой на новое начало. Персефона, бывшая жертвой похищения, становится могущественной царицей подземного мира и правит рядом с Аидом твёрдо и властно.
Хейвен
Счастье иногда бывает довольно сложным чувством.
Многие утверждают, что на самом деле всё просто и что с ним легко справляться. Многие говорят: когда ты счастлива, нужно это осознать и крепко держаться за этот момент. А главное – когда счастье уходит и оставляет тебя одну, не жалеть о нём, а быть благодарной за то, что вообще его испытала.
Мне не стыдно признаться: когда счастье меня покидает, я переживаю это почти как глубокую утрату.
Разве есть что-то плохое в желании побыть счастливой ещё хотя бы мгновение?
Что плохого в том, чтобы вцепиться в счастье ногтями и удерживать его как можно дольше?
Поэтому, глядя, как после прощаний гости покидают праздник, я совершенно не готова рыть могилу для счастья, которое подарила мне моя свадьба.
Я хочу оттянуть момент, когда придётся устраивать ему похороны.
Мы с Хайдесом решили отправиться в медовый месяц завтра после обеда, чтобы провести ещё немного времени с семьёй и отдохнуть после нескольких часов беспрерывного веселья.
Мы ещё поднимали тосты, пили и ели до ощущения, что животы вот-вот лопнут. Хохотали во всё горло, пели и танцевали так долго, что теперь саднит горло и болят ноги. Гермес руководил групповыми танцами и ставил хореографию, а меня раскрутил столько раз, что, кажется, у меня до сих пор кружится голова.
Впервые сегодня никто не отчитывал нас с Хайдесом за бесчисленные поцелуи, которыми мы обменивались, никто не говорил:
«Снимите уже номер».
Или:
«Может, перестанете жрать лица друг друга у нас на глазах?»
Ника спит в своей коляске и кажется мне самым совершенным существом, которое я когда-либо видела.
Хайдес смотрит, как она спит, будто она занята самым интересным делом на свете.
И то, как он смотрит на неё – с абсолютным обожанием, – наполняет меня тем облегчением, к которому я всегда стремилась.
У меня не было рядом отца, но знание, что у моей девочки лучший отец в мире, словно чинит каждый осколок сердца той маленькой дочери, которой я когда-то была.
Когда мы остаёмся только своей семьёй, я всё ещё не готова с ними прощаться.
– Хотите пойти в «другой сад»? – предлагаю я.
Нис зевает.
– М-м?
Лиам каким-то образом всё ещё ест.
Кажется, это уже пятый кусок торта.
«Другой сад» – место, где когда-то возвышался Лабиринт Минотавра. Всего год назад мы сравняли его с землёй, устроив пожар, который полностью его уничтожил: прощальный жест в адрес прошлого, которое мы хотели забыть.
Теперь от него осталась лишь обычная лужайка с густой травой и несколькими декоративными деревцами, которые только начинают расти.
– Коэн, я понимаю, ты невеста и это ваш день… но ты не устала? – отвечает Арес.
– Можешь и не идти, – вмешивается Хайдес, уже готовый последовать за мной.
До полуночи остаётся всего несколько минут. В конце концов, не так уж поздно, пусть праздновать мы начали ещё в одиннадцать утра.
Всё, чего мне хочется, – лечь на траву рядом со всеми и смотреть вместе с ними на небо.
Не знаю, почему сегодня я такая сентиментальная и эмоциональная. Возможно, это просто естественное человеческое желание продлить счастливые мгновения.
Больше никто не произносит ни слова.
Мы идём через сад с яблонями и выбираем самый короткий путь к поляне, где раньше стоял лабиринт.
Некоторое время слышны только наши шаги, шелест травы под ногами и морские волны, разбивающиеся о скалы неподалёку.
По крайней мере, пока Гермес не разрывает тишину самой гермесовской фразой, какую только мог произнести:
– Это что, одно из тех насекомых со светящейся задницей?
Он указывает куда-то вперёд, и сначала я не понимаю куда, пока не замечаю слабый огонёк, лениво танцующий в воздухе.
Светлячок.
Мы все останавливаемся.
К этому моменту уже зашли в сад. Траву здесь не косили, и она достаёт мне до колен.
Когда кто-то пытается заговорить, Зевс его одёргивает.
А потом тихо произносит:
– Смотрите.
Я напрягаю зрение, и постепенно в темноте появляются другие светящиеся точки.
Их немного. Сезон светлячков почти закончился, но мягкий климат Греции и отсутствие светового загрязнения на острове позволяют увидеть их даже сейчас.
Они медленно парят в воздухе, но светятся живо и ярко, придавая ночи какое-то иное, почти волшебное настроение.
Звёзд немного, и кажется, будто светлячки пришли сюда помочь небу сиять чуть ярче.
Если честно, раньше я никогда не видела ни одного, хотя они всегда были среди животных, которые завораживали меня больше всего.
– О боже, знаете, что они мне напоминают? – восклицает Афина.
– Ночь светлячков в Йеле! – одновременно отвечают Хайдес и Гермес.
Традиция нашего старого университета.
Одним позднеосенним вечером Йель устраивал в саду центрального кампуса небольшую площадку, натягивая между деревьями гирлянды. Студенты могли повесить на них записку со своим желанием.
Я до сих пор помню своё.
Самый банальный рисунок полного стакана воды.
Я, конечно, понятия не имела, что это желание сбудется и что исполнит его именно тот странный помешанный на яблоках парень, от которого брат советовал мне держаться подальше.
В ту ночь Хайдес впервые меня поцеловал.
А дальше началась бесконечная череда катастроф: я оказалась здесь, на Олимпе, чтобы провести борцовский поединок с человеком, который позже станет моим парнем, а его отец захотел удочерить меня как шестого ребёнка.
– Должна признаться, мне не хватает времён Йеля, – вырывается у меня.
Вместо того чтобы назвать меня сумасшедшей, все начинают соглашаться.
Первой меня поддерживает Афина.
– Мне не хватает возможности наказывать отбросов, которые прикрывались деньгами богатеньких родителей и продолжали творить своё дерьмо по всему кампусу.
– Мне не хватает игр, – продолжает Арес.
Гера дружески толкает его плечом.
– Потому что все мы, кто больше, кто меньше, неисправимые игроманы.
– Кстати… – вмешивается Хайдес, обмениваясь каким-то заговорщическим взглядом с Теной, Гермесом и Аполлоном, смысла которого я не понимаю. – Сегодня утром мы кое-что обсуждали.
Гермес издаёт возбуждённый писк.
– Я скажу, я скажу, я скажу! Ну пожалуйста, я скажу! Можно я? Можно? Ладно, я скажу, даже если вы против. Говорю? Точно? Ладно!
Локи смотрит на него с влюблённой улыбкой.
А у Афины, кажется, совсем другое желание – придушить его.
– Игры Богов продолжаются! – орёт Герм, театрально вскидывая руки. – Каждую неделю, по пятницам, вместо этих ужасно скучных и банальных семейных ужинов мы будем собираться и играть. Всё будет как в Йеле: вытягиваем того, кто организует игры, а потом встречаемся в месте, которое он выберет и которое станет игровым полем. Это может быть наш дом, лес, пляж или даже Олимп.
Пока он продолжает объяснять идею, во мне снова просыпается знакомый зуд.
Там, в дальнем уголке мозга.
Как раз в том месте, откуда растёт моя одержимость победой.
– Игры должны быть… – Арес запинается, а потом поворачивает голову к Аполлону и широко раскрывает глаза. – …нормальными, да? Ничего такого, что подвергнет нас опасности, я надеюсь.
Аполлон обнимает его за плечи.
– Что такое, боишься меня, Аресик?
– Тебе легко говорить. Ты всё время воскресаешь.
– Да и вообще, если смотреть правде в глаза, вам нельзя устраивать совместный ужин каждую неделю. Слишком много летающих столовых приборов, которые могут вас убить, – замечает Хелл.
Лиам кивает.
– Жалко только еду. Если пообещаете, что будет ещё и стол с закусками, я с удовольствием поучаствую. Не играя. Просто посмотрю. И поем. Вот.
Пока все начинают увязать в деталях и спорить, оставлять ли пятницу, сохранять ли шахматные фигуры, придумывать новые игры или повторять старые из Йеля, я замечаю Лав.
Она стоит, скрестив руки на груди, и молча наблюдает.
На губах едва заметная улыбка, но головой она слегка покачивает.
– Мы вытащили вас из всего дерьма, устроенного вашими родителями, а вы всё равно сидите здесь и думаете, как бы ещё поиграть. Вы невероятные.
– Будь здесь Термос, – отвечает Арес, – он бы уже лаял, что мы безответственные идиоты, и нёс прочую скучную чушь.
Лав выгибает бровь.
– И ты бы его винил? Ты попросил его одолжить тебе машину, не имея прав, а потом разбил её.
Арес направляет на неё указательный палец.
– Я никогда не говорил, что у меня их нет.
– Значит, они у тебя есть! – орёт она.
– Я никогда не говорил и что они у меня есть.
Раздаются всеобщие стоны.
Эта тайна уже становится по-настоящему невыносимой.
Когда-то она меня забавляла. Теперь мне хочется схватить Ареса за голову и снова и снова бить ею о стену, пока он не выплюнет правду.
– Ты его мать, ты-то наверняка знаешь, – шепчет Герм, толкая Тейю локтем. – Я тебе заплачу, если скажешь.
Тейя смеётся.
– Даже я не знаю. Но если бы и знала, ваше отчаяние слишком меня развлекает.
Арес тут же притягивает её к себе и целует в висок.
– Мами – моя лучшая подруга. Она никогда меня не предаст.
– Мами? – повторяет Афина, едва сдерживая смех.
Арес тут же выпячивает грудь и шумно фыркает носом.
– Да. Мами. Какие-то проблемы, Гадюка?
Они продолжают препираться, пока мой мозг не решает, что больше не желает их слушать, и переключается на тишину окружающей природы.
Новые пятничные игры.
Новое начало.
Потому что, в сущности, если что-то заканчивается, это ещё не значит, что с ним обязательно нужно прощаться.
Иногда оно просто меняется и остаётся частью твоей жизни, только уже в другой форме.
Разве не в этом смысл существования?
Переходить из одной точки в другую, меняясь, когда это необходимо.
Всегда смотреть вперёд, чтобы добраться до цели, и иногда оглядываться назад, чтобы не забывать, что у нас было, что мы пережили и что привело нас туда, где мы сейчас.
Я знаю, что должна попрощаться с этим счастливым днём.
Знаю, что должна попрощаться со временем, когда мы все жили в одном общежитии, ходили в одну кофейню и встречались в университетских коридорах.
Но ещё я знаю: в какой бы точке этого нового начала ни оказалась, я всегда смогу сыграть с ними ещё одну партию.
У меня всегда будет способ к ним вернуться.
Мускулистые руки Хайдеса обнимают меня и прижимают к его груди.
Я откидываю голову туда, где бьётся его сердце, и закрываю глаза.
– Уже знаю, что буду надрывать вам задницу каждую пятницу и выигрывать во всех играх подряд, – бормочу я.
Прямо у моего уха раздаётся тихий, чарующий смешок, который до сих пор способен вызвать у меня мурашки.
– А вот и нет, – возражает мой муж. – Stai sbagliando, Persefóni mou.
– Ты ошибаешься, моя Персефона.
ИГРА ПРИЛИВОВ. Посейдон
Глава 1. «СИНЯЯ ГОЛОВА»
Повелитель волн и морских глубин, Посейдон носит на голове шевелюру, отражающую его царство: голубую, как морская бездна, и волнистую, как волны, которые он сам поднимает. Неслучайно греки называли его «кианохайта» – «голубовласым».
Посейдон
– Ты бы предпочёл съесть ложку песка или чтобы тебя дёрнули за прядь волос?
Я резко вскидываю голову и щурюсь: девочка, которая только что со мной заговорила, слишком низкая, чтобы заслонить солнце, и лучи тут же бьют мне в глаза.
– Что?
Наверное, она моего возраста. Может, ей девять? Не знаю, я плохо умею определять, сколько людям лет. По-моему, маме и папе по пятнадцать, и, когда я им об этом говорю, они начинают хохотать как сумасшедшие. Зевс каждый раз меня поправляет и называет правильные цифры, но я всё равно их забываю, да и вообще не верится, что они настолько старые.
– Что бы ты предпочёл? Выбирай сам, пока я не решила за тебя!
Голос у неё звонкий и ужасно смешной. На ней ярко-голубой слитный купальник, а кожа такая бледная, что я удивляюсь, как она до сих пор не обгорела. Волосы – чернее всего, что я когда-либо видел, прямые и до самой талии, только среди тёмных прядей есть одна голубая, цвета океана. Глаза тоже чёрные, миндалевидные, а рот похож на маленькое сердечко. На ней жёлтые очки для плавания.
Я открываю и закрываю рот, не в силах придумать ответ. Чего ей от меня надо? Я её вообще не знаю. Подошла ко мне, пока я спокойно сижу здесь, у самого моря, и задала самый странный вопрос в моей жизни.
Моя нерешительность становится моим приговором. Её маленькая рука хватает меня за светлую прядь и со всей силы дёргает, заставляя вскрикнуть.
Она смеётся.
– Какой ты нежный! Надо было выбирать ложку песка.
– Ни один вариант не был нормальным!
Она кивает.
– Знаю. В этом и смысл моей игры. Оба варианта плохие, зато ты можешь выбрать тот, который похуже меньше.
Я растираю затылок там, где она схватила меня за волосы и потянула изо всех своих сил.
– Ужасная игра.
Девочка садится рядом со мной, хотя я её не приглашал.
– Мы с семьёй приехали сюда, в Хаф-Мун-Бей, два дня назад. До этого три года жили в Сан-Франциско, но из-за маминой работы пришлось перебраться сюда, – рассказывает она. – Как здесь живётся? Тебе нравится? Мы можем дружить? У меня нет друзей. И другим детям я, кажется, не очень нравлюсь.
– Ты всех дёргаешь за волосы, как меня? Потому что тогда причина их неприязни вполне понятна.
Она смеётся. Смех похож на перезвон множества маленьких колокольчиков.
– Бабушка говорит, мне просто надо найти того, кому понравится мой характер.
– Твоя бабушка?
– Да, я приехала сюда с мамой и бабушкой.
– А твой папа где?
Она кривится и болтает ногами. Океанская вода подступает ближе – сегодня утром она спокойнее обычного – и касается кончиков её пальцев.
– Меня учили, что семья – это люди, которые любят друг друга. Мама и бабушка меня любят, а папа – нет. Значит, папа не семья.
– Откуда вы приехали?
– Из Тхонъёна. Это приморский город на побережье Южной Кореи.
– Ого. Никогда о нём не слышал.
– Там красиво.
– Понятно.
– Хочешь, чтобы я ушла?
Я всё ещё не знаю, что думать об этой незнакомке. Боюсь, она снова дёрнет меня за волосы.
– Меня зовут Посейдон Лайвли.
– Хэ-Рин. Но в школе все почему-то слышат «Эйвери». – Она показывает язык.
Я всё ещё застрял на первом варианте.
– Как?
– Хэ-Рин. – Она произносит имя медленнее. – Давай, повторяй.
– Хэ…
– Рин.
– Рин.
– Хэ-Рин!
Когда у меня наконец получается произнести правильно, она хлопает в ладоши.
– А что это значит?
– «Хэ» – это «море» или «океан», а «рин» означает «чистый», «текучий». Бабушка говорит, что это морская вода, которая течёт.
Океан – моё самое любимое место на свете. Маме и папе каждый день приходится брать меня на руки и силой уносить с пляжа. Вода прекрасна, потому что она всё время движется и никогда не устаёт. А ещё мне нравится запах соли, хотя мой брат Зевс, этот всезнайка, постоянно меня поправляет: оказывается, надо говорить «запах моря». В общем, мне нравится этот запах на моей коже, и я совсем не хочу его смывать, когда папа Гиперион чуть ли не силой запихивает меня в ванну. Мне нравится чувствовать песок под ногами – кроме тех часов после обеда, когда он раскаляется. И я люблю плавать. Больше всего я мечтаю научиться сёрфингу и оседлать волны Тихого океана, как это делают ребята постарше. Прямо сейчас двое из них заходят в воду с досками под мышками.
– А какая у тебя семья? – спрашивает Хэ-Рин.
– Мою маму зовут Тейя, а папу – Гиперион. Они усыновили меня три года назад вместе с моими братьями и сестрой: Зевсом, Герой и Дионисом.
Пока она слушает, лоб у неё хмурится, а губы двигаются, словно она повторяет за мной имена.
– А я-то думала, это у меня слишком странное имя для Америки! – Она улыбается. – Думаю, мы вполне можем дружить.
– Я вообще-то не говорил, что хочу с тобой дружить.
– Ты предпочитаешь стать моим другом или чтобы я целую минуту очень сильно щипала тебя за живот?
Я распахиваю рот.
– Так нельзя спрашивать! Ты же заставляешь меня с тобой дружить.
– Я тебя не заставляю. Если ты выбираешь стать моим другом, значит, для тебя это менее плохой вариант. Получается, на самом деле ты сам доказываешь, что хочешь со мной дружить.
Она смотрит на меня с довольным видом.
– Я ничего не понял, – признаюсь я.
Хэ-Рин разражается смехом.
– Ты забавный.
– Спасибо. Обычно мне говорят, что я немного тупой…
– Кто это говорит?
– Мои одноклассники. А однажды я слышал, как это говорили две мамы…
Хэ-Рин поджимает губы и болтает ногами, поднимая в воздух мелкие брызги.
– А я не думаю, что ты тупой.
– Тогда можем дружить.
Некоторое время мы молчим. Мама подходит проверить, всё ли у меня хорошо, и ласково улыбается Хэ-Рин, а потом одними губами показывает мне, что я должен рассказать ей, кто это и как мы познакомились.
Время от времени Хэ-Рин снова предлагает мне сыграть в свою ужасную игру, после которой я получаю ещё одну выдранную прядь и пригоршню песка в желудке.
Когда она наконец даёт мне немного передохнуть, я пользуюсь моментом, чтобы удовлетворить любопытство. Показываю на её волосы.
– А что это за голубая прядь? Крутая.
Она берёт её в руку и поглаживает с довольной улыбочкой.
– Нравится? Вообще-то она ненастоящая. Крепится заколкой, потому что мама и бабушка говорят, что я ещё слишком маленькая, чтобы красить волосы в синий.
Я таращу глаза.
– Ты хочешь синие волосы? Но ни у кого не бывает синих волос. Таких вообще не существует!
– Синий – мой любимый цвет, и я хочу такие волосы. Не чёрные. Чёрный – грустный.
– А мне нравится бирюзовый. Или голубой.
– Тогда тебе надо сделать волосы бирюзовыми. Или голубыми.
Несколько мгновений мы молча разглядываем волосы друг друга.
– А со скольких лет тебе разрешат их покрасить? – спрашиваю я.
– С шестнадцати.
Я протягиваю ей руку и обещаю:
– В шестнадцать покрасим волосы вместе.
– Синяя голова, – заявляет она.
– Голубая голова. Или бирюзовая, – соглашаюсь я, хотя уже не так уверенно.
Хэ-Рин изо всех сил стискивает мою руку – чего и следовало ожидать. Чёрт, да сколько же силы в этой девчонке. Почти столько же, сколько в двух пальцах Зевса, которыми он хватает нас за уши, если мы делаем что-нибудь не так.
– По рукам. Теперь ты обязан быть моим другом ещё…
– Восемь лет, – выпаливаю я.
– Сколько тебе лет?
– Девять.
– Мне тоже. Шестнадцать минус девять – семь. Семь лет, Поси.
Ой. Точно. Я не силён в математике. Цифры меня путают.
Иногда я спрашиваю маму и папу, не тупой ли я, особенно когда понимаю слова буквально и задаю вопросы, от которых все вокруг разевают рты. Мой брат Зевс всегда взъерошивает мне волосы и отвечает, что нет. Ему очень нравится говорить, что я из тех, кто вместо вопроса «почему?» задаётся вопросом «а почему бы и нет?». Я не знаю, хорошо это или нет, комплимент ли – это вообще, но в нашем доме слово «тупой» строго запрещено.
Хэ-Рин не похожа на других детей. Она не говорит, что я тупой только потому, что я неправильно вычел.
– Ты бы предпочёл, чтобы я на минуту засунула твою голову под воду или чтобы я закопала тебя на пляже по шею на целый час?
На этот раз я смеюсь. И с радостью позволяю своей новой странной подруге засыпать меня песком. Я даже помогаю ей выкопать яму, в которую потом сяду. Её мама подходит проверить, всё ли в порядке и не мешает ли мне её дочь.
Когда я уже намертво застрял в песке и наружу из золотистого слоя вокруг меня торчит только голова, мой взгляд устремляется к морю. Один сёрфер ловит волну, раскинув руки и удерживая тело в идеальном равновесии.
Хэ-Рин это замечает.
– Ты тоже хочешь так?
– В следующем году мама с папой запишут меня на занятия. Инструктор сказал, что я пока слишком щуплый и, если ещё немного подождать, у меня, возможно, будет лучше получаться.
– А я занималась сёрфингом в Сан-Франциско.
Я резко поворачиваюсь к Хэ-Рин.
– Что?
– Я начала в семь лет. Я довольно хорошо умею.
– Вау.
Не знаю, что ещё сказать; если честно, я немного завидую тому, что она уже начала, а я ещё нет.
– Я тебя подожду, и будем кататься вместе.
От её слов я улыбаюсь так широко, что начинают болеть мышцы лица. Оглядываю песок вокруг себя.
– А почему бы нам не закопать ещё и мою голову?
Хэ-Рин распахивает свои миндалевидные глаза.
– Ты умрёшь! Под песком невозможно дышать.
– А, точно. Ладно. Тогда до ноздрей.
Она разражается смехом. И снова кажется, будто звенит тысяча маленьких колокольчиков.
– Ты завтра опять будешь здесь, на пляже? – спрашивает она.
Я киваю.
– Ещё поиграем?
– Хорошо.
– Спасибо.
– Только никаких странных вопро…
– Ты и так знаешь, что я буду их задавать. Так что сам рискуешь.
Когда солнце начинает опускаться и небо окрашивается в оранжевый, папа приходит за мной, чтобы ехать домой. Он единственный, кто всегда меня ждёт. Моим братьям и сестре не очень нравится проводить время на пляже: Зевс всё время сидит в тени и читает, а Гера изо всех сил старается загореть. Дионис сидит под зонтиком – в кепке, солнечных очках и весь обмазанный солнцезащитным кремом, – с такой огромной кислой миной, что даже мороженое не способно её стереть.
Это я готов проводить каждый час своей жизни, стоя ногами в воде, и папа делает всё возможное, чтобы я был счастлив. Поэтому, даже когда остальные уже уходят, он остаётся со мной, и домой мы возвращаемся вдвоём. Ритуал всегда один и тот же: он смывает с меня весь песок, который успел забиться во все части тела, включая уши и нос, хорошенько вытирает меня, потом усаживает на пассажирское сиденье и сам пристёгивает ремнём.
От пляжа до дома всего одиннадцать минут на машине, но мне всегда хочется, чтобы время замедлилось. Отчасти потому, что я хочу ещё немного сохранить на себе запах соли, а отчасти потому, что быть рядом с папой – самое простое на свете.
