Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 36 страниц)
– Что это вообще за игра, Кронос?
В его голосе слышится насмешка. Я и сам пока не понимаю, к чему Кронос ведёт. Всё похоже на детскую игру со стульями, где после остановки музыки нужно успеть занять место, чтобы не проиграть.
– Как видите, вокруг вас пять сидений. Кроме трона, который предназначен мне и является безопасным, есть только ещё одно, которое гарантирует победу, – объясняет он. – Каждое из остальных кресел означает смертную казнь.
Он усмехается и намеренно делает паузу, чтобы они успели почувствовать тяжесть сказанного. Мужчины смотрят на него в полном недоумении.
– Что? – спрашивает брюнет.
– Смертную казнь, Кронос? Ты шутишь? – добавляет другой.
Кронос садится на трон и закидывает ногу на ногу.
– Трое из вас точно умрут, зато один останется в живых и заберёт деньги из банка игры. Каждый из вас поставил по триста тысяч долларов, я тоже. Полтора миллиона – неплохо, правда?
Никто не издаёт ни звука.
– Нет? – настаивает Кронос.
– Кронос, мы и так все богаты! Нам нахрен не нужны эти деньги, – набрасывается на него блондин на ломаном английском. – Мы не думали, что смерть гарантирована. Мы думали, игра…
Слова путаются у него на языке, и мужчина с азиатскими чертами подходит ближе и хлопает его по плечу.
– Но если правильно выберете, куда сесть, сможете выжить. И никакого давления на вас нет. – Его голос звучит так, будто он разговаривает с группой маленьких детей. – Здесь времени не существует. Можете выбрать прямо сейчас и закончить игру, а можете вообще ничего не выбирать и умереть здесь от голода и жажды. Я не ставлю вам ограничений. Можете потратить столько часов или даже дней, сколько захотите, чтобы принять решение.
– Без воды мы протянем три дня, может, четыре!
Кронос скалится.
– Тогда вам остаётся выбрать: умереть в игре или умереть от обезвоживания, друзья.
– Кронос, у нас семьи! И мы твои партнёры. Мы финансируем это чёртово место, приезжая к тебе каждые выходные. Ты не можешь вот так нас прикончить!
– Ошибаешься. Ещё как могу. Вы всё подписали и не имеете права никому ничего говорить. А теперь перестаньте быть трусами и играйте.
Четверо обмениваются взглядами и тихими репликами, а Кронос барабанит пальцами по подлокотнику трона и осматривает созданный им самим игровой зал с таким восхищением, словно видит его впервые.
Я ставлю видео на паузу и снова открываю папку, теперь уже внимательнее просматривая продолжительность записей, потому что у меня появилась новая информация.
– Здесь есть видео даже по… – шепчу я.
– Двенадцать часов, – заканчивает за меня Лав. – Самое длинное – четыре дня. Они позволили себе умереть от жажды, лишь бы не играть и не погибнуть в самой игре. Обезвоживание было менее болезненным, чем те казни, которые придумал твой отец.
Чёрт.
И правда. Вот запись продолжительностью девяносто шесть часов и три минуты.
Рядом ещё одна – семьдесят семь часов.
Меня мутит от одной мысли об этих мужчинах, запертых здесь внизу, которые предпочитали умереть естественной смертью, лишь бы не принять наказание Кроноса. От того, какой ужас они должны были испытывать и как медленно, мучительно тянулось для них время.
Я возвращаюсь к игре, которую мы начали смотреть.
– Нам хотя бы скажут, какая смертная казнь ждёт на трёх из четырёх кресел?
Кронос указывает на него пальцем.
– Рад, что кто-то наконец об этом спросил. Спасибо за вопрос, Дэвид.
Он хлопает в ладоши, и раздающиеся шаги возвещают о приближении других людей, которые пока ещё не попадают в кадр.
Это четыре фигуры в капюшонах, и, если я хорошо знаю образ мыслей моего отца, они не что иное, как физические воплощения понятий времени, высеченных в мраморе на статуе в центре зала.
Кронос представляет их.
– Кайрос – подходящий момент. Эон – вечный континуум. Айдиос – непреходящее время. Диастема – промежуток времени между двумя событиями. Один из них безопасен. Остальные трое – настоящие палачи, которые приведут ваш смертный приговор в исполнение.
Каждый занимает место за одним из сидений и не произносит ни слова. Они стоят настолько неподвижно, что я почти не вижу разницы между ними и их мраморными изображениями в статуе.
– Кронос, прекрати этот цирк и отпусти нас…
– Судьба каждого из вас будет зависеть от того, какое кресло вы выберете. Одно гарантирует жизнь, я уже говорил. Одно – обезглавливание серпом.
– Что? – выкрикивает мужчина с густыми усами.
– Серп вообще не подходит для…
Кронос смеётся.
– Знаю!
Он хохочет всё сильнее, пока лицо не краснеет.
– В этом и вся прелесть. Чтобы отделить голову, ему придётся ударить несколько раз, так что агония будет весьма впечатляющей. Интересно, кому из вас повезёт…
Меня выворачивает почти до рвоты.
Лав закрыла глаза и только что отвернулась.
– Серп – самый могущественный символ Кроноса в мифологии, – продолжает он. – Символ Титана, который отнял власть у своего отца.
Один из мужчин садится на пол, возможно, окончательно сломленный, и сворачивается там, как ребёнок. Если бы я не знал, что почти все они трусы, мне было бы его жаль.
– Другое кресло предполагает отравление с помощью одного очаровательного создания, которое в некоторых традициях связывают с Кроносом. Змеи. В нашем случае мы воспользуемся прекрасной коралловой змеёй, которая, как вы уже догадались, ядовита. Хотите, я расскажу, что вас ждёт после её укуса?
Никто ему не отвечает.
Он продолжает, ухмыляясь. Чем больше проходит времени, тем сильнее, кажется, Кронос наслаждается происходящим.
– Её яд нейротоксичен, а значит, воздействует на нервную систему. Реакция может начаться через десять минут, а может и через двенадцать часов, и вызывает прогрессирующий паралич, который со временем усиливается, пока не приводит к смерти. Вы почувствуете мышечную слабость и затруднение дыхания, не сможете двигаться. Проще говоря, это всё равно что умереть от удушья.
Участники начинают озираться, словно змея уже может ползать где-то по залу и напасть на них неожиданно.
– Третья казнь посвящена моей любимой жене Рее. Как я надеюсь, вам известно, хотя, боюсь, это не так, поскольку людьми культуры вы никогда не были, когда Кронос начал пожирать собственных детей, опасаясь, что они свергнут его так же, как он сам сверг Урана, Рея придумала хитрость, чтобы их спасти. Вместо Зевса она дала ему камень, завёрнутый в пелёнки, и заставила проглотить. Благодаря этому Зевс смог спрятаться и подготовиться к тому, чтобы победить его.
Я вопросительно смотрю на Лав. Что это может быть за наказание? У меня есть догадка, но я надеюсь, что…
– Вам придётся глотать острые камни. Они повредят пищеварительный тракт – рот, пищевод, желудок и кишечник. Вам будет трудно глотать, вы будете испытывать сильнейшую боль и вас начнёт рвать. Возможны разрывы органов, кишечная непроходимость и внутреннее кровотечение.
Он перечисляет всё это с широкой улыбкой.
– Кронос, умоляю, мы отдадим тебе все деньги, которые…
Кронос поднимает руку в сторону игрока.
– Не смей оскорблять меня такими предложениями, иначе я оскоплю тебя серпом ещё до того, как ты примешь участие в настоящей игре. Жалкий нищий.
Я увеличиваю скорость воспроизведения. Теперь, когда я знаю правила, мне незачем смотреть на отчаяние этих мужчин, которым приходится решать собственную судьбу. Сначала они выбирают вообще ничего не выбирать и позволить текущему времени убить и поглотить их, но затем передумывают и решаются сыграть, в том числе под влиянием слов Кроноса.
Они начинают ссориться, когда по какой-то непонятной причине решают, что одно конкретное кресло и есть безопасное. Мужчина с азиатскими чертами изо всех сил пытается завладеть им, толкает блондина и бьёт мужчину с усами в живот.
Темнокожий мужчина говорит меньше всех и не участвует в этих сценах, а значит, и Кроносу доставляет меньше удовольствия. Он даже будто особо не раздумывает, прежде чем выбрать своё кресло и сесть, ожидая дальнейшего. Лицо у него стоическое, настолько бесстрастное, что я начинаю задумываться, не пытается ли он просто отстраниться от происходящего.
Постепенно каждый делает выбор. С начала игры прошло больше часа. Все уже сидят на мраморных креслах. Мужчина, который раньше сидел на полу, дрожит, лоб покрыт потом, губы двигаются очень быстро, словно он беззвучно читает молитву.
Всех привязывают ремнями, похожими на кожаные, чтобы они не смогли сбежать.
Я думаю о том, полностью ли эта игра случайна – просто повод причинить боль и развлечься чужими страданиями, в лучших традициях Кроноса и Урана. Или всё-таки существует способ выбрать правильное кресло и выжить.
Следующие пятнадцать минут тяжело смотреть даже мне. Несмотря на всё, что я видел за эти годы, порой я отворачиваюсь.
Мужчина, который сел первым и оставался невозмутимым, выбрал выигрышное кресло.
Остальные кричат и дёргаются так сильно, что ремни, удерживающие их, сдирают кожу с запястий.
Я отворачиваюсь, когда мужчину с азиатскими чертами начинают рубить серпом. Лезвие действительно для этого не подходит, как и предупреждал Кронос, и требуется несколько ударов, прежде чем голова отделяется и скатывается к его ногам.
Мужчину с усами, самого испуганного из всех, рвёт прямо на себя. Что, впрочем, никак не улучшает выпавшую ему судьбу: глотать острые камни. Сцена отвратительна, и я не знаю, смогу ли когда-нибудь её забыть. Слёзы. Один из людей Кроноса держит его за голову и заставляет проглатывать камни. Кровь течёт изо рта. Его снова рвёт.
А потом появляется она – маленькая тонкая змея длиной меньше метра. Голова почти не отличается от шеи, глаза маленькие, но от её необычной окраски меня пробирает дрожь. Яркие полосы: красная, чёрная и жёлтая.
По приказу Кроноса змею специально провоцируют, чтобы она кусала мужчину снова и снова и яд наверняка выделился и попал в кровоток.
Но впереди ещё два часа записи, и сначала я не понимаю почему. Пока Кронос сам не произносит это вслух.
Двое других мужчин уже мертвы.
Остались победитель и отравленный.
– Игра не закончится, пока все не умрут, – объявляет Кронос. – Мы будем наблюдать за ним до последнего вздоха.
Я перематываю к последним секундам, потому что смотреть на его агонию уже слишком.
В конце видео Кронос стоит среди трёх трупов. Победивший игрок плачет, хотя выражение лица остаётся бесстрастным. Он тяжело дышит, судорожно выталкивая воздух через нос, а широкая грудь поднимается и опускается в неровном ритме.
– Поздравляю. Ты выиграл своё время на Земле.
Видео обрывается.
Лав уже давно перестала смотреть, и это становится для неё сигналом снова повернуться ко мне. Она осторожно касается моей руки.
– Мне жаль.
– Он… – запинаюсь я. – Он причинил столько боли людям и нам, что иногда я спрашиваю себя, действительно ли меня должно утешать то, что он умер именно так, как умер. Иногда думаю, не хотел ли я, чтобы он умирал в куда большей агонии. Или, может, предпочёл бы, чтобы вы нашли его и он провёл остаток жизни в тюрьме. Иногда… иногда мне кажется, что для таких людей, как он, просто не существует страдания, достаточно сильного, чтобы вернуть им всё зло, которое они причинили.
– Знаю, – тихо говорит она.
Мы больше не произносим ни слова, а у меня нет ни малейшего желания смотреть другие партии. Всё тело дрожит от ярости и отвращения. Я хочу, чтобы и эту часть Олимпа уничтожили. Хочу, чтобы остался просто остров, который можно построить заново и превратить в счастливое место.
Я хочу оставить позади всё, что случилось со мной здесь.
Я хочу стать новой версией себя.
Только вот… бывают дни, когда я боюсь, что единственный способ это сделать – перестать существовать. Иногда мне страшно, что боль никогда не уйдёт и я обречён на неё навсегда.
Но потом Лав берёт моё лицо в ладони и целует в щёку, и что-то в моём сердце становится на место.
Но потом я вижу своего брата Хайдеса и вспоминаю, ради чего выжил и ради чего хочу продолжать жить.
Но потом я вижу свою семью, вспоминаю, что у меня есть мечты и впереди ещё много лет.
И вспоминаю, что время – настоящее время – не такое жестокое, каким был Кронос.
Глава 4. «ОДИН САНТИМЕТР?»
Согласно мифологии, Аполлон олицетворяет меру, дисциплину, гармонию и контроль. Греческая культура видела в нём идеал совершенной, пропорциональной красоты.
Аполлон
Сейчас одиннадцать утра, когда я выхожу из первого здания на Седьмой авеню в Парк-Слоупе, Бруклин.
Для меня это уже привычка.
Сегодня исполняется ровно пять лет с тех пор, как я начал ходить на терапию к доктору Уилсон. Она женщина средних лет, с серым каре, которое всегда идеально гладко уложено. На лице очки в толстой оправе, за ними – добрые карие глаза.
Тот Аполлон, который возводил стены и оставлял всех снаружи, никуда не исчез, и доктор объяснила мне, что какая-то его часть навсегда останется во мне. Главное – научиться быть ещё и тем Аполлоном, у которого в стене есть маленькая дверца и который в те дни, когда способен на это, впускает внутрь любимых людей.
К собственному удивлению, я обнаружил, что такие дни действительно существуют, вопреки всем моим ожиданиям.
Бывают дни, когда мне нужна помощь Лав. Дни, когда я даже способен плакать перед Хайдесом, позволить ему обнять меня, погладить по волосам и успокоить.
Но самым большим открытием стало то, что… это оказалось не так ужасно, как я боялся. Дать голос всем мыслям, которые годами держал внутри, было всё равно что вынырнуть из воды именно в тот момент, когда чувствуешь, что больше не можешь обходиться без кислорода.
Словно снова начинаешь дышать, только постепенно. Когда физический шок от долгой задержки дыхания проходит, ты жадно хватаешь воздух, стараясь втянуть в себя как можно больше. Тело понемногу привыкает и начинает дышать ровно. Лёгкие перестают гореть, движения грудной клетки замедляются.
После целой жизни, проведённой без воздуха, момент, когда я наконец вынырнул на поверхность, оказался травмирующим. Выбивающим почву из-под ног. Мне казалось, что я умираю, как бы чрезмерно драматично это ни звучало.
Единственные люди, способные вытянуть меня из глубины, – Лав, мои братья, Хейвен и Афина. С кузенами и остальной семьёй я по-прежнему не могу выдавить из себя ни слова, но они всё понимают и не давят.
Арес, правда, тоже протянул мне руку. Это случилось в первый месяц моей терапии, после одного из наших семейных ужинов. Он отвёл меня в сторону, отпустил пару мудацких шуточек, чтобы скрыть неловкость этого слишком личного момента, а потом сказал: если когда-нибудь почувствую необходимость и захочу поговорить, могу обратиться и к нему.
А ещё есть вопрос «биологической матери».
Несмотря на то что её имя и адрес мне известны уже давно, я ни разу не пытался её найти. И одновременно стараюсь как можно чаще навещать Рею в тюрьме.
Из разговоров с ней я узнал, что Кронос назвал ей вымышленное имя и что даже она, в сущности, никогда по-настоящему не знала, кем была эта женщина. Рея попросила Тейю передать мне всё, что ей известно, но, когда ЦРУ попыталось отыскать эту женщину и проверить достоверность информации, они не нашли никого, чьи данные совпадали бы с моими.
Рея всем сердцем хочет, чтобы я поехал к… Лорел. Лорел. Мне приходится заставлять себя даже просто мысленно произнести её имя. Она говорит, что мысль о том, что хотя бы у одного из нас может быть рядом настоящая мать, «делает её счастливой».
Но я не уверен, что способен начать всё заново с ней. Не уверен, что восстановление отношений с биологической матерью пойдёт мне на пользу.
Я всё ещё думаю о ней, когда сажусь в свой внедорожник. Так и остаюсь сидеть за рулём, неподвижно, блуждая взглядом по приборной панели. С зеркала заднего вида свисают чётки с железным крестом – подарок Ареса на покупку машины.
Лорел.
Теперь она живёт в Портленде. Вышла замуж, и у неё даже есть шестилетняя дочь – ровно столько было мне, когда социальные службы забрали меня у неё.
До Портленда от Нью-Йорка чуть больше пяти часов на машине. С тех пор как я это узнал, не прошло ни дня, чтобы я об этом не думал. Иногда решаю, что обязательно поеду к ней, а иногда хочу оставить всё как есть и больше никогда не пересекаться с ней. Бывает, планирую поездку, а потом всё отменяю. Бывает, даже сажусь в машину с намерением доехать до неё, но на полпути разворачиваюсь и возвращаюсь домой. В одно воскресное утро прошлого месяца я доехал до самого Портленда, припарковался неподалёку от известного мне адреса и просидел два часа в первом попавшемся кафе, глядя в пустоту и пытаясь решить, что делать.
Доктор Уилсон говорит, что такая нерешительность нормальна, и заверяет: со мной всё в порядке и если я хочу её увидеть, и если не хочу встречаться с ней вовсе.
Она также объяснила, что сложные отношения с моим приёмным отцом Кроносом хорошо объясняют мои постоянные метания между желанием приблизиться и стремлением отступить. И что в конечном счёте решение принадлежит только мне, а правильного или неправильного варианта здесь нет. Что бы я ни выбрал – это нормально.
И сегодня, сидя один в машине, я снова ловлю себя на том, что хочу вбить Портленд в навигатор.
Я звоню первому человеку, о котором думаю всякий раз, когда мне тяжело и я понимаю, что один не справлюсь.
Хайдес отвечает после первого же гудка.
– Эй.
– Привет. Я не мешаю?
– Нет, я пью фрап… кофе.
На мгновение я улыбаюсь, но тут же снова становлюсь серьёзным.
– У меня опять странные мысли.
– Лорел? – сразу спрашивает он.
В последнее время, когда я снова и снова прокручивал в голове, встречаться мне с биологической матерью или нет, чаще всего говорил об этом именно с Хайдесом. Однажды вечером он помог мне пережить приступ паники, а потом уложил в постель, как отец укладывает ребёнка.
Я молчу так долго, что он снова заговаривает:
– Хочешь к ней поехать? Опять об этом думаешь?
Я киваю, а потом вспоминаю, что он меня не видит.
– Можешь приехать ко мне? – шепчу я.
Он не спрашивает, где я нахожусь. Не спрашивает, всё ли со мной хорошо. Не тратит время на другие вопросы.
– Скинь геолокацию.
Мне почти слышно, как он встаёт и ножки стула скребут по полу. Тем временем я открываю сообщения на телефоне и отправляю ему точку, где припаркован, – всего в нескольких кварталах от кабинета психолога.
– Приеду, как только смогу.
Это последнее, что он говорит перед тем, как закончить звонок.
Правда в том, что мне не нужно обсуждать с кем-то очередной приступ нерешительности и очередной кризис. Желание поехать к ней сейчас слабое, словно почти погасшее пламя. Проблема – в растёкшемся воске, в остатках того огня, из которых рождается уже другая, настойчивая мысль.
И для этой идеи мне нужны мой брат и девушка, которую я люблю.
Я отправляю сообщение и Лав:
Аполлон: Увидимся дома примерно через час? Если сможешь.
Хайдесу требуется полчаса, чтобы добраться до меня. Он находит мою машину и садится на пассажирское сиденье, не сказав ни слова. Одно его физическое присутствие ослабляет напряжение, сковывавшее всё моё тело. Будто теперь вокруг стало больше кислорода, которым я могу дышать.
Я завожу двигатель и молча выезжаю на дорогу. Хайдес уважает моё молчание и смотрит в окно так, словно происходящее совершенно нормально. Он всегда так делает, когда я звоню ему во время очередного экзистенциального кризиса, а я до сих пор не смог перебороть свою застенчивость и сказать, что ценю это больше любого другого жеста на свете.
Чувствовать себя нормальным – единственное, что мне сейчас нужно.
На первом красном светофоре я нарушаю молчание.
– Я не хочу ехать к Лорел.
– Хорошо.
– Но хочу сделать кое-что другое.
Краем глаза замечаю, как он поворачивается ко мне.
– Я слушаю.
Я жду зелёного. Трогаюсь слишком резко и едва не глушу двигатель.
– Поедем ко мне.
– Чтобы?..
Глубокий вдох.
– Подстричь мне волосы.
До меня доносятся только звуки уличного движения, автомобильные гудки и крики людей снаружи. Хайдес рядом со мной полностью онемел. Несколько раз открывает рот, а потом снова закрывает. Наконец хмурится.
– Один сантиметр?
Мы уже делали это раньше – в тот вечер, когда Уран взломал наши телефоны, чтобы установить приложение «Пандора», которое должно было раскрыть наши секреты. Мой оказался первым: признание в том, что Кронос заставлял меня заниматься сексом с жёнами мужчин, с которыми ему нужно было заключить важные сделки и которых он хотел расположить к себе.
Длинные волосы стали для меня бессознательной защитой от этих женщин. Всё из-за той одной, которая ушла, так и не продолжив секс, только потому, что с длинными волосами я казался ей менее мужественным и менее привлекательным. После этого я позволял им расти и никогда не подстригал, надеясь, что кто-нибудь ещё подумает так же и мне не придётся с ней спать.
Коротко подстричь волосы для меня означало бы отпустить ту часть своей жизни – ту, которую я, конечно, никогда не забуду, но которую теперь наконец могу назвать закрытой главой.
Доктор Уилсон научила меня, что всё, что я выбираю делать для себя и что не причиняет вреда окружающим, – правильно. Даже если поначалу мне от этого больно.
Я понемногу учусь прислушиваться к себе.
И знаю, что должен подстричь волосы.
– Ты уверен? – голос Хайдеса возвращает меня в настоящее.
– Коротко, да. Примерно как у тебя.
Я паркуюсь, затягиваю ручник и всё равно не двигаюсь с места.
– Понимаю, – тихо говорит он. – Тогда подстрижём.
Он отстёгивает ремень и уже собирается выйти, но затем поворачивается ко мне, всё ещё неподвижному.
– Ты ведь умеешь стричь так, как у тебя самого? – уточняю я.
Его губы едва заметно дрожат, уголки ползут вверх – ещё немного, и он рассмеётся.
– Сделаю всё, что смогу. Выходи давай.
Ох. Совсем не это я хотел услышать. И ради чего мы столько лет над ним издевались, если он даже не может гарантировать мне нормальную стрижку?
Моя дверь распахивается. Хайдес уже стоит рядом.
– Давай, брат. Ты пережил вещи куда страшнее, чем стрижка в моём исполнении.
Он не ошибается.
Мы поднимаемся в квартиру, и, когда переступаем порог, Лав уже там. Она ходит туда-сюда по гостиной, скрестив руки на груди, а в глазах полно тревоги.
– Наконец-то! – восклицает она. – Что случилось? Всё нормально?
– Мне нужна была и она, – сообщаю брату. – Но, наверное, стоило хотя бы немного её успокоить после того, как я написал сообщение и исчез.
Хайдес вздыхает.
– Isos. («Возможно» по-гречески.)
– Так что происходит?
Я иду к кухонному ящику и достаю ножницы, подходящие для волос. Слегка ими размахиваю и готов поклясться, что оливковая кожа Лав с каждой секундой становится всё бледнее.
– Стрижём волосы. Мне это нужно.
– Один сантиметр? – уточняет и она.
– Нет. Коротко. Как у Хайдеса.
Она широко распахивает глаза.
– Ты уверен, что хочешь это сделать?
– Да. Для меня важнее сам жест. Сегодня я должен их отрезать после стольких лет отказа и травм.
Она тоже не пытается меня переубедить. И, если не считать первого мгновения потрясения, складки на её лбу разглаживаются и исчезают. На лице появляется мягкая улыбка, и она кивает в сторону ванной.
– Идём.
В тот день, когда я подрезал волосы, я был разбит на куски. Мне казалось, сердце вот-вот перестанет биться; всё это время я словно находился без воздуха, с головой под водой и полностью застывшим телом.
Сегодня я уже не разбит, но ещё и не целый. Я человек, который собрал некоторые свои части обратно и ждёт момента, когда сможет соединить все остальные. Я больше не под водой – моё лицо над поверхностью, и я дышу широко раскрытым ртом, пытаясь унять жжение в лёгких.
Я крепко зажмуриваюсь и слушаю, как лезвия ножниц снова и снова смыкаются и расходятся. Руки брата осторожны, хотя иногда я чувствую, как они колеблются. Он говорит, куда наклонить голову, когда держать её ровно и не двигаться, обходит меня кругом и поправляет каждую сторону.
– Готово.
Стоит такая тишина, что удары сердца грохочут у меня в ушах.
Я не смотрю на своё отражение. Первое, к чему устремляется взгляд, – Лав. Она улыбается во все тридцать два зуба, щёки раскраснелись и округлились. Но настоящее чудо – её глаза. Они сияют.
– Я нормально выгляжу? – шучу я.
– Ты прекрасен, – шепчет она.
Хайдес изображает кашель.
Лав фыркает.
– И ты был отличным парикмахером. Молодец.
Он похлопывает меня по плечу, предлагая наконец оценить результат.
И только теперь я встречаюсь взглядом со своим отражением в зеркале. Шок выбивает из равновесия, хотя я и был, и до сих пор остаюсь абсолютно уверен в своём решении. И всё же чем дольше смотрю, тем сильнее узнаю себя.
Всё тот же я.
Только одним грузом меньше.
Один сантиметр был защитой.
А это… свобода.
Будто часть меня заживает; множество маленьких кусочков снова собираются вместе, находят правильное место и соединяются друг с другом.
– Мне нравится, – успокаиваю я его. – Хотя думаю, что это первая и последняя настолько радикальная стрижка. Длинные волосы были щитом, да, но ещё и эстетическим выбором, который мне нравится больше. Просто мне нужно было хотя бы один раз увидеть себя с короткими волосами.
– Иначе ты лишишь Ареса его шуток, а нам будет их не хватать, – шутит брат.
Джаред, Леголас, Тарзан, Иисус… Боже, возможно, стоит пересмотреть решение больше никогда так коротко не стричься.
Внезапно я оказываюсь в крепких объятиях, которые вырывают меня из мыслей. И когда Хайдес отвечает на них, я понимаю, что первым обнял его именно я, и чувствую, как жар разливается по лицу, заставляя меня покраснеть.
– Sas efcharistó, – шепчу я, прижимая его крепче. («Спасибо» по-гречески.)
– Не за что.
Я первым размыкаю объятия, потому что на сегодня с сентиментальностью ещё не закончил.
– Я должен кое-что тебе отдать.
Лав уже знает, что именно, потому что только благодаря ей эта вещь оказалась у меня и теперь я могу подарить её брату. Её нашла группа SWAT во время обысков на Олимпе много лет назад. Я так долго ждал, прежде чем отдать её Хайдесу, и сам толком не знаю почему.
Потому что с самого детства тебя до ужаса пугает необходимость показывать чувства и делать настолько эмоциональные вещи, – шепчет часть моего мозга. Та самая часть, которая со временем становится всё яснее, взрослее и осознаннее.
Хайдес приподнимает бровь, и шрам с левой стороны лица слегка искажается.
Я иду в спальню и открываю верхний ящик тумбочки, где уже давно бережно храню эту вещь. Когда протягиваю её Хайдесу, он смотрит так, словно вообще не понимает, что это.
– Это машинка из Lego, – объясняю я.
– До этого я и сам догадался. Но… зачем?
Иногда я забываю, что их воспоминания о приюте пострадали из-за отвратительных настоев из цветов лотоса, которыми нас заставляли пить, чтобы стереть память. Тех самых, которые я тайком вызывал у себя обратно, лишь бы ничего не забыть.
– Садись. Это хорошая история. Я тебе расскажу.
Глава 5. ВМХ
В семейном контексте Аполлон выступает носителем равновесия и защиты, но при этом способен быть беспощадным. Он часто действует вместе со своей сестрой Артемидой и мстит за мать Латону за нанесённые ей оскорбления и причинённое насилие. Он преданный сын и отец, готовый убить ради своих детей. Но ещё он брат, способный отложить конфликт ради восстановления гармонии, особенно в отношениях с Гермесом.
Он олицетворяет божество, склонное восстанавливать порядок в кровных узах.
Приют «Сент-Люцифер»
Другие дети шепчутся об Уильяме.
Самый распространённый слух – что он немой. Они решили так потому, что он ни разу ни с кем из них не заговорил и они видели, как с сотрудниками приюта он общается только жестами.
Второй по популярности слух, если точнее, даже вопрос: почему у него волосы длиннее, чем у остальных мальчиков. Короче, чем у девочек, но «определённо слишком длинные» для мальчишки.
Некоторые говорят, что он, должно быть, сумасшедший, и специально повышают голос, чтобы он услышал.
Другие бормочут, что хорошо, что он ни с кем не разговаривает, потому что и без того не выглядит приятным.
Уильяму всё равно. Для него «Сент-Люцифер» – ужасное место, где каждую ночь ему приходится вызывать у себя рвоту после странной жидкости, которую его и остальных детей заставляют пить после тестов.
Каждый его день проходит точно так же, как предыдущий и следующий. Подъём в восемь утра, потом завтрак, занятия, обед, час игр и отдыха, предназначенный для того, чтобы дети учились общаться друг с другом, и ужин. В девять все должны быть в постели. В половине десятого выбранных для тестов уводят в скрытое крыло приюта. Их интеллектуальные способности проверяют загадками и заданиями, ответы записывают и фиксируют, а затем отправляют обратно в кровать после настоя из цветов лотоса, который постепенно стирает воспоминания.
Каждую из этих частей дня Уильям проводит один.
Но и это его не волнует.
Единственного ребёнка, который относится к нему не так, как остальные, зовут Малакай. О нём тоже шепчутся, только иначе – со страхом. Дети предупреждают друг друга держаться от него подальше.
Малакай здесь с младенчества: его нашли возле мусорного контейнера, когда ему был всего один день. Уильям часто думает о том, насколько тяжело ему, должно быть, приходится. Ответ приходит сам собой, когда он случайно наблюдает за ним. У Малакая всегда злое выражение лица, словно он ненавидит весь мир, даже самого себя. Слишком сильное чувство для такого маленького ребёнка.
Малакаю, как и Уильяму, плевать на шёпот за спиной. Он настоящий ураган: носится по саду с криками, со всеми ссорится, постоянно получает наказания на занятиях и отказывается есть большую часть того, что ему подают в столовой.
Дети в «Сент-Люцифере» почти боятся его, настолько, что иногда начинают сомневаться, действительно ли именно Уильям здесь самый странный.
Через две недели после появления Уильяма Малакай вдруг замечает, что ни разу с ним не разговаривал. Он видит его там – с чуть длинноватыми каштановыми волосами, тусклыми зелёными глазами и нахмуренным лбом, когда тот пытается собрать из Lego что-то совершенно непонятное.
Всё ещё тяжело дыша после бега, Малакай подходит ближе.
– Эй.
Уильям смотрит на него, а потом возвращается к своей игре.
– Как тебя зовут? – не отстаёт тот.
Никакого ответа.
– Ты немой, как говорят остальные?
Уильям едва заметно улыбается и пожимает плечами.
Ему всё равно.
Детский разум работает странно, необъяснимо и удивительно. Именно эта реакция Уильяма заставляет Малакая сесть рядом. Его короткие ноги широко расставлены, ступни болтаются, потому что он не способен просидеть неподвижно дольше двух секунд.
– Что строишь? – спрашивает Малакай.
Уильям не удостаивает его объяснением. Изо рта не вырывается даже вздоха. Даже движения у него кажутся беззвучными. Единственный звук – стук деталей Lego, которые сталкиваются, соединяются, разбираются и снова собираются.
