Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 36 страниц)

Локи кивает, делает шаг в сторону коридора, но тут же тормозит и оборачивается с подозрением:

– Под «особой игрой» ты же не имеешь в виду вытащить их на крышу и заставить балансировать на карнизе?

– Да боже упаси. Нет у меня никакой особой игры, буду сочинять на ходу. Остается молиться, чтобы они унаследовали от взрослых Лайвли тягу к азартным игрищам и это предложение разожгло в них искру азарта.

Он картинно выдыхает с облегчением, лукаво подмигивает мне и растворяется в гостиной.

Буквально через секунду до меня доносятся его звонкие хлопки в ладоши и командный голос:

– Дядюшка Херми приготовил для вас секретную игру! Но допуск получат только те, кто начистит бивни до блеска! Живо марш в ванную, все до единого!

– А я хочу еще шоколада! – истошно голосит Тефия.

– А я хочу всадить тебе кубик мелатонина прямо в вену, крошка, но взрослая жизнь полна разочарований!

Я давлю в кулак смешок и делаю глоток воды, прислушиваясь к удаляющемуся топоту босых ног. Едва детвора скрывается в недрах ванной, я выхожу из кухни и принимаюсь за перестановку.

У подножия дивана уже раскатаны спальные мешки – традиционное пристанище тех лузеров, кто продул в «камень, ножницы, бумага». Тройка победителей оккупирует диван, остальным достается ковер.

Я оттаскиваю журнальный столик вплотную к телеку, освобождая себе просторную поляну в центре комнаты. Вырубаю весь верхний свет и зажигаю единственный ночник в форме светящейся луны. Ставлю его прямо посреди ковра, вокруг которого разложены спальные места, у самых своих ног. По комнате разливается мягкий, тягучий полумрак – не слепящий, приглушенный. Очень надеюсь, что убаюкает он эту ораву, а не меня самого.

Шумная стая мини-Лайвли высыпает в гостиную и застает меня сидящим по-турецки на полу с ослепительной, во всю ширь лица улыбкой до ушей.

– Что стряслось? – подает голос Гелиос.

– Он нажрался в хлам, как на папином дне рождения? – выдвигает версию Ника.

Но у Тефии на уме совершенно другое:

– Я хочу шоколад!

Я энергично взмахиваю руками, указывая им вектор движения к импровизированным спальным местам:

– Быстро по койкам, шагом марш!

– Мы не хотим спать! – вставляет шпильку Эос, хотя вся банда уже послушно расползается по спальникам и одеялам.

Прямо передо мной – физиономии Сторм и шестерых мелких чертенят: глаза горят похлеще фар, спать они не планируют ни в одном глазу и явно ждут от меня зрелищ.

В этот момент в комнату вплывает Локи и опускается рядом со мной на ковер:

– Ну что, кто хочет послушать сказку?

Я медленно поворачиваю к нему голову и цежу сквозь зубы:

– У меня нет в запасе ни единой сраной сказки.

Локи продолжает невозмутимо улыбаться детям насквозь фальшивой улыбочкой:

– У тебя вечно рот не закрывается. Ты что, решил завязать со словесным поносом именно сегодня?

Судя по кислым минам детворы, идея сказок на ночь их тоже ни капли не греет.

– Нам не нужны сказки! Под сказки засыпают, а мы хотим тусить! – возмущается Фемида, воинственно скрестив руки на груди, словно гладиатор перед боем.

– Ну, сказки бывают разные. От некоторых как раз фиг уснешь, – парирует Локи, заговорщически округляя глаза, будто выдает им тайну государственной важности.

Этого скромного вброса хватает, чтобы их любопытство мгновенно вспыхнуло.

– На кой черт ты давишь на эту сказку? Я же сказал: я пустой, – снова шепчу я ему на ухо.

Локи опускает голову, пряча лицо от наших племянников:

– Да не знаю я, Х! Задвинь им про Питера Пэна, Золушку или про то, как Лиам отправился в смертельный трип на Санторини… Да сочини хоть что-нибудь, ради бога!

Он продолжает бубнить себе под нос, накидывая варианты детской классики, но я отсекаю фоновый шум и мысленно цепляюсь за первую же названную им вещь. За Питера Пэна.

– А что, если… – начинаю я так звонко, что в комнате мгновенно воцаряется гробовая тишина. – Что, если я расскажу вам сказку о девочке, которая считала звезды?

Я тут же чувствую, как на меня в упор устремляется тяжелый, пристальный взгляд Локи.

– О «девочке, которая считала звезды»? – с сомнением переспрашивает Фемида.

Я лукаво подмигиваю ей:

– Именно так. Ну что, слушаем или как?

Разноголосый детский хор взрывается дружным «да». На лицах почти каждого из них читается чистый азарт – за исключением Ники. Будучи старшей, она уже знает в общих чертах трагическую историю своей тети Афри. И я всем сердцем надеюсь, что моя ночная сказка заставит ее полюбить тетю, которую ей так и не довелось застать живой, еще чуточку сильнее.

Я прочищаю горло и беру разгон:

– Жили-были двое детей. Точнее, пожалуй, правильнее сказать так: жили-были брат и сестра. Нет, стойте, пардон, начнем заново: жили-были близнецы. Вот так куда точнее. Потому что эти двое появились на свет с разницей всего в пару минут. Итак, жили-были близнецы.

Мои нарочитые запинки и театрально-скорбные гримасы вызывают дружные смешки среди мини-Лайвли.

– Звали их Илай и Дейзи, и они были похожи как две капли воды. У обоих – ослепительно светлые волосы, отливавшие на солнце чистым золотом, и пронзительно-синие глаза цвета бескрайнего моря. Вопреки канонам подобных сказок, они не были принцем и принцессой, наследниками трона. Их отец не носил короны, а мать не была королевой. Они жили вовсе не в хрустальном замке волшебного королевства, а ютились в убогой лачуге посреди глухой фермы. И был с ними лишь дед с пепельно-седой бородой и злющими глазами. Он не ведал пощады, вечно доводил их до слез своими жестокими выходками и…

Я запинаюсь. Я не имею права вывалить на этих детей правду о том, как нас пороли кожаным ремнем до мяса. Локи крепко сжимает мою ладонь, и ко мне снова возвращается способность дышать.

– …своими жестокими выходками, – обрубаю я опасную тему. – Но когда тоска становилась невыносимой, брат с сестрой тайком выбирались на крышу своего ветхого дома и часами сидели там, запрокинув головы к небу. Звезды отражались в их зачарованных глазах: они были по уши влюблены в эти далекие мерцающие огоньки. Им до дрожи хотелось протянуть ладонь, поймать хотя бы один из них, сжать в кулаке и почувствовать живое тепло. И однажды ночью Илай, будучи мальчишкой до жути любопытным, спросил у Дейзи: «Как думаешь, сколько звезд на небе?» Сестренка на миг задумалась, а потом серьезно ответила: «Я не знаю. Но я могу сосчитать их для тебя». Илаю это показалось полнейшим бредом: ведь на это ушла бы целая жизнь! Кто знает, сколько их там сияет в вышине – быть может, бесконечность? Но Дейзи была девчонкой со стальным стержнем: несмотря на всю хрупкость, внутри нее полыхал огонь, затушить который было не под силу никому. И с той самой ночи, стоило им залезть на крышу, Дейзи принималась за подсчет звезд над их головами. Она вела по небу тонким указательным пальчиком, загибая числа одно за другим. И как бы сильно она ни старалась не разочаровать брата, вскоре стало ясно: эта затея невыполнима. Но она упорно продолжала считать. Даже когда глаза слезились от усталости, а светящиеся точки начинали двоиться и плыть перед взором.

И вот однажды перед ней предстал человек, которого она никогда прежде не видела. Одетый в безупречно строгие, траурно-темные одежды, он улыбался ей мягкой улыбкой, но глаза его были мертвыми и пустыми. Он назвался Временем и поведал, что всё сущее в этом подлунном мире – его дети, включая далекие звезды. Он вызвался помочь ей с ее счетом и открыл великую тайну: в самой чаще дремучего леса скрыто заколдованное озеро, в зеркальной глади которого небесный свод отражается так чисто, что там можно пересчитать все звезды – от первой до самой последней. И тогда она сможет подарить ответ любимому брату. Он наказал ей: чтобы отыскать озеро звезд, нужно идти прямо по лесной тропе, пока по правую руку не покажется тринадцатое дерево. Там следовало свернуть – и озеро откроется взору. Незнакомец исчез, взяв с нее обещание встретиться у воды этой же ночью.

Когда Дейзи выложила всё Илаю, тот пришел в неописуемый восторг. Ему до зуда хотелось узнать точное число звезд на небе, и он без колебаний согласился пойти с ней. Рука об руку, шаг за шагом, они отсчитали тринадцать исполинских вековых деревьев с густыми кронами. Свернули направо – и замерли перед зеркальной гладью кристально чистой воды, отражавшей мириады небесных огней. Дейзи бросилась к кромке берега, склонилась над озером и робко коснулась пальцами воды – будто провела ладонью по живым звездам. Это место дышало покоем, тишиной и безмятежным счастьем – в отличие от дома, из которого они сбежали. Изумрудная трава благоухала дивными ароматами, а озерная вода ласкала кожу приятной прохладой. Илай беззаботно носился по поляне, пока Дейзи медленно ступала вдоль береговой линии, методично пересчитывая каждую звезду, застывшую в темной глубине.

Но когда ее пальчик коснулся последнего клочка неба, сосчитав финальную звезду, перед ней словно из воздуха соткалось Время с леденящей душу усмешкой. «Я забыл предупредить тебя о главном законе этого места, – промолвило оно. – Стоит тебе завершить счет, как твое собственное время подойдет к концу, и ты останешься здесь навеки. Твой брат вернется в мир смертных, а ты навечно останешься у заколдованных вод среди звезд – таково нерушимое правило, ведь ты замкнула круг». Дейзи принялась отчаянно спорить, обвиняя Время в подлом обмане. Но со Временем споры бессмысленны: когда оно решает, что твои песчинки иссякли, тебе остается лишь склонить голову. Дейзи не могла допустить, чтобы та же участь постигла Илая, и во весь голос закричала ему: «Беги! Возвращайся домой!» Но брат на другом берегу лишь яростно замотал головой и наотрез отказался уходить. Он крикнул, что ни за что не оставит ее одну и, если ей суждено остаться пленницей этого места, он разделит ее проклятие.

Время было глубоко тронуто той великой любовью, что связала их души, но закон есть закон, и сделать исключение даже ради этих двоих оно не могло. Тогда Время предложило им сделку: Илай вернется к живым на землю, а Дейзи останется сиять среди звезд этого озера, превратившись в самую яркую, самую заметную для человеческого глаза звезду на небосклоне – чтобы Илай, где бы он ни скитался, мог в любую секунду поднять глаза к небу и найти ее свет. И нарекло ее Сириусом. Одинаково синие глаза близнецов пролили одинаково горькие слезы, когда Время повело Дейзи за собой, а Илая вытолкнуло прочь. Единственное, что успела крикнуть ему сестра на прощание, было: «Не переставай считать звезды, Илай! Никогда не переставай!»

С той самой роковой ночи Илай снова и снова уходил в дремучую чащу. Он безошибочно помнил тринадцать деревьев и поворот направо, но за ними больше не было волшебного озера Времени. Оно испарилось без следа, словно его никогда и не существовало. Мальчик надрывно звал сестру, срывая горло до кровавого хрипа, но Дейзи не было на земле – она осталась среди созвездий. Однако Время сдержало свое слово. Когда обессиленный мальчик впервые поднял взор к ночным небесам, среди мириадов холодных огней он выхватил ее. Она сияла ярче всех остальных – ярче любой звезды, какую он только видел в своей жизни. Сириус. Дейзи – девочка, которая считала звезды. И с той ночи он перестал искать ее среди живых: она вечно сияла над его головой, незримо ведя его сквозь всю жизнь до самого последнего шага.

Я всё еще судорожно сжимаю пальцы Локи, когда в тишине затихает последнее слово. На самом деле он – первый, на кого я перевожу взгляд. Глаза Локи подозрительно блестят, он мягко улыбается мне и одними губами шепчет:

– Ты молодец.

– Тебе понравилось?

– Безумно. Я хочу услышать ее еще раз. – Он кивает подбородком на ковер перед нами, куда я пока не рискую смотреть, целиком поглощенный его лицом: – Судя по всему, твоя публика тоже осталась под впечатлением.

Селена и Эос сидят обнявшись, уткнувшись макушками друг в друга. Ника торопливо смахивает слезы со щек, отвернувшись к окну. Остальные замерли в благоговейном молчании. Первым подает голос Гелиос – как всегда ровно и не по годам сдержанно:

– Дейзи и Илай больше никогда не встретились?

– Никогда, – подтверждаю я. – Но в каком-то смысле они всегда оставались рядом. Настоящая любовь сильнее любых расстояний.

– Но разве Илай не мог навалять Времени? Герои во всех сказках именно так и делают! – горячится Фемида. – Они выхватывают мечи или пускают в ход магию и разносят злодеев в щепки!

– Время невозможно победить, крошка.

– И что делать, если победить его нельзя? – не унимается она.

Принять.

– Принять его.

Я лишь успеваю подумать об этом, но вслух эту истину чеканит Локи.

Ведь так оно и есть, если начистоту. Ты можешь сколько угодно выть, орать дурниной и выплескивать ярость наружу. Можешь быть самым злым сукиным сыном на этой планете и крушить всё живое вокруг, но в конечном счете тебе придется смириться. Единственный способ победить Время – это принять его правила и просто жить дальше.

– Время забирает только детей? – нарушает тишину Селена.

Я качаю головой:

– Время рано или поздно приходит за каждым из нас. Кому-то выпадает счастье задержаться подольше, а кому-то выносят приговор куда раньше – как Дейзи. Но бояться его не нужно.

Главным образом потому, что в нашей реальной жизни этим самым Временем был не кто иной, как Кронос, за чьей спиной незримо маячил Уран. Я не могу дать железной гарантии, что каждый из них проживет сто лет, и понятия не имею, какие сюрпризы уготовило нам будущее, но я могу спать спокойно, зная наверняка: эти дети никогда не познают того ада, через который прошли их деды.

– По-моему, они все слегка приуныли, – тихо роняет Локи; меж его бровей залегает тревожная складка.

И он чертовски прав. Сказка им явно зашла, но послевкусие оставила с горчинкой – что, в общем-то, следовало просчитать заранее.

– И что делать будем? – шепчу я.

– Без понятия. Можем подкупить их новой порцией шоколада. Правда, тогда у них откроется второе дыхание, и нам придется высасывать из пальца очередную байку.

На помощь неожиданно приходит Ника – единственная, кто выкупил подлинную суть этой истории. Она поднимается на ноги и обращается к кузенам:

– А что, если мы перетащим спальники на лужайку и заночуем прямо под звездами?

Это настолько трогательный жест, что мне приходится сделать судорожный глубокий вдох, лишь бы не разреветься прямо при них. Вот уж чего я точно не ожидал.

Идея моментально приводит всех в дикий восторг, но лишь Гелиос вежливо поворачивается к нам с Локи:

– Нам можно?

Этот пацан – ходячее воплощение благовоспитанности. В нем настолько пугающе много от Аполлона, что я, хоть и должен был давно привыкнуть, каждый раз выпадаю в осадок заново.

– А почему бы и нет? – отзывается Локи, косясь на меня.

– «Почему бы и нет», – послушным эхом повторяю я.

Мини-Лайвли со счастливыми визгами сгребают в охапки спальные мешки с подушками и гурьбой несутся к выходу на задний двор. Ника со Сторми идут по флангам, бдительно пася эту банду, а мы с Локи замыкаем шествие.

Детвора вповалку устраивается прямо на траве, плечом к плечу, а Сторм заботливо расстилает широкий плед для нас с Локи – аккурат в тот момент, когда до меня доходит, что мы-то себе захватить постель даже не догадались.

Мы ложимся рядом под этим бескрайним звездным куполом, и меня накрывает волна глубокого, звенящего покоя и безмятежности.

В прозрачной тишине теплой летней ночи – под убаюкивающий стрекот цикад и ласковое дуновение ветерка, лениво колышущего изумрудные травинки вокруг, – к небу робко тянется крошечная ручонка.

Тонкий детский пальчик указывает прямо в зенит.

Эос.

– Один, два, три, четыре…

За считаные секунды вирус подхватывают остальные. Они принимаются вслух пересчитывать огоньки, сияющие прямо над их головами – мириады светящихся крупиц, вплавленных в иссиня-черный бархат. Выходит форменный кавардак: каждый считает сам по себе, наперебой выкрикивая цифры, и детский гомон сливается в забавную какафонию.

Но мы даже не думаем призывать их к порядку. Мы просто лежим, слушаем, как они считают звезды, и завороженно смотрим ввысь.

Именно в такие ночи я получаю главное доказательство: смерть бессильна стереть твой след на этой земле. Пока ты хранишь память о тех, кого любишь, и передаешь ее другим – существует только жизнь. И это самый прекрасный, самый бесценный подарок, который только способно сделать нам Время.

Глава 2. «…НАЧАЛА СЧИТАТЬ ЗВЕЗДЫ»

Среди олимпийских богов Гермес наделен самым человечным нравом.

Гермес

Я тихо прикрываю за собой дверь веранды и плюхаюсь на один из плетеных стульев вокруг столика под навесом.

Воздух влажный, липкий; он моментально оседает на обнаженных предплечьях. Я втягиваю его полной грудью, пока стрекот цикад остается моим единственным аккомпанементом в этой чернильной ночи.

Устраиваюсь поудобнее на подушке в наволочке из белого льна и беру кружку с ромашковым чаем, поданным – непременно – с желтой соломинкой. Я уже слишком стар, чтобы глушить ту термоядерную высокоградусную дрянь, которую хлестал в молодости и которую держал с завидной стойкостью.

Я слишком стар.

Сегодня мне стукнуло пятьдесят.

Ладно, половина пятидесятилетних мужиков прописала бы мне в челюсть, ляпни я вслух, что в нашем возрасте мы уже рухлядь. Это просто первый шок от взятия полувекового рубежа. Разумом-то я понимаю, что еще относительно молод, а главное – не выгляжу на свои годы ни на йоту.

Время по уши втрескалось в меня и решило дать мне постареть без лишней спешки.

Да и если начистоту: я неизменно плещу в свой ромашковый чай перед сном щедрую каплю виски – чисто символическую дозу, клянусь всеми богами. Настолько смехотворную, что это идеальный старческий коктейль для моих будущих семидесяти: «ромашкей».

Блять. Мне сегодня стукнуло пятьдесят, а значит, до семидесяти осталось каких-то жалких двадцать лет. Мысль бьет под дых с удвоенной силой, пока я делаю второй глоток.

Запрокидываю голову к небу: сплошная черная бездна без единого облачка. И не просто без облаков – без единой сраной звезды. Как бы по-детски это ни звучало, но пустое небо заставляет меня почти всерьез дуться на сестру.

С тех самых пор, как ее не стало, не было ни одного моего дня рождения, когда бы ночь надо мной не взрывалась россыпью сияющих огней. Их было настолько не сосчитать, что не стоило даже пытаться. В моей голове это всегда оставалось ее подарком – пусть издалека, из неведомой глуши, где она сейчас прячется. Я намертво вбил себе в голову: в день нашего общего рождения, раз уж она не может сидеть за столом рядом со мной, она присылает мне в подарок все звезды Вселенной.

И где они сегодня, Афри? Куда подевались мои звездочки?

Если я что и ненавижу всем сердцем – так это оставаться без подарков в день рождения. Для меня это событие масштаба национального праздника. Я обожаю, когда вокруг меня пляшут, сюсюкают и чествуют так, будто мое явление на свет осчастливило всё человечество. Да, мне до сих пор по кайфу, когда мне хором поют дурацкую праздничную песню, и я свято верю в ритуал загадывания желаний над задуваемыми свечами.

Из дома доносится приглушенный гомон моей семьи. Я тащусь от наших совместных сборищ, когда любая комната мгновенно становится слишком тесной, но никогда – слишком шумной. Тишина с самого детства была моим заклятым врагом; я люблю балаган, особенно когда этот шум исходит от любимых людей, ловящих чистый кайф.

На первых порах после трагедии эта пустота, оставленная отсутствием кое-кого за столом, резала слух куда больнее. Особенно пустующее место подле меня, когда вносили торт. Я смотрел на этот чертов десерт чуть ли не с отвращением: ведь он предназначался мне одному, это больше не было тем, что мы делили пополам с моей близняшкой. Мне казалось это чудовищной несправедливостью, садистской насмешкой судьбы – будто я больше не имел права праздновать собственное рождение, раз ее больше не было рядом.

Пока я взрослел, Афри навсегда застряла в своих двадцати. Я менялся, обрастал морщинами, а она оставалась прежней – ровно такой, какой я видел ее в самый последний раз.

Но люди не врут, когда говорят, что время лечит. Время и грамотная психотерапия, я бы уточнил, но это уже совсем другая история.

Кажется, это случилось на мой тридцатый юбилей: вокруг хлопали в ладоши друзья и родные, горланили поздравления. И я, повинуясь внезапному жестокому фантомному рефлексу, резко обернулся через плечо в поисках сестры. Мне до ломоты в ребрах захотелось сгрести ее в охапку, прижать к себе и спросить, что она собирается загадать. Мое фирменное неизлечимое любопытство.

Поначалу я в ужасе решил, что официально слетел с катушек. Превратился в шизофреника с галлюцинациями. Ее не было среди живых уже добрый десяток лет, а я обернулся с железобетонной уверенностью, что она жива и стоит прямо за моей спиной.

А затем до меня дошла простая вещь, принесшая невыразимый покой. Это был не приступ помешательства, не откат на нулевую стадию проживания горя. Это был миг, когда, пусть даже не присутствуя во плоти, она ощущалась настолько осязаемо, что я готов был поклясться: она рядом. Вокруг царило такое чистое, искреннее счастье, словно она и не уходила вовсе.

Я не свихнулся. Я просто научился различать невидимые следы ее присутствия в наших жизнях. Всё еще яркие, пульсирующие вокруг нас.

Я делаю еще глоток «ромашкея», сверля взглядом пустое небо. Купить дом за чертой города было лучшим решением, которое мы когда-либо принимали с Локи. Здесь практически нет светового смога, и ночной купол каждый вечер предстает чистым холстом, меняясь без конца.

Разумеется, для такого фаната вечного хаоса и движа, как я, идеальным местом всегда оставался мегаполис. Но Локи жизненно необходима тишина, а в отношениях приходится искать компромиссы. Ему достался покой, мне – бескрайнее звездное небо.

– Эй, именинник, ты чего тут сычом сидишь? – раздается насмешливый голос за спиной.

От неожиданности я так дергаюсь, что порция ромашкового виски расплескивается через край кружки.

Оборачиваюсь – и замираю.

Перед глазами вспыхивает мгновенный флешбэк, накладывая на лица передо мной совершенно иной образ из прошлого. Мои братья и сестра – еще совсем зеленые сопляки времен Йеля.

У Хайдеса всё та же безупречная грива волос – смоляная, блестящая, не тронутая годами. Знакомый шрам рассекает левую щеку, стекает по шее и прячется под воротником глухой черной рубашки. Лицо тронули морщины, как и положено с годами, но к нему время отнеслось куда милосерднее, чем ко многим из нас, и в чем-то он до сих пор кажется мне тем самым угрюмым пацаном, что слонялся по кампусу со спелым красным яблоком в руке.

Следом стоит Афина. Ее юная версия носила прямые темно-каштановые волосы до лопаток. Нынешняя же состригла их под каре чуть ниже мочек ушей – в память о нашей сестре. И больше никогда в жизни не отращивала длину. Ее тело, когда-то по-кошачьи гибкое и грациозное, тоже ощутило на себе тяжесть прожитых лет. Она всё еще упрямо ходит на бокс, откуда неизменно возвращается в глубоком унынии, потому что былая взрывная скорость осталась в прошлом. Порой они с Хайдесом встают в спарринг, и победа всегда остается за ним.

И замыкает строй Аполлон. Его облик изменился меньше всех. Он словно поставил себе цель законсервироваться в вечности: если не считать единственной стрижки сто лет назад, он хранит маниакальную верность стилю, который Арес метко окрестил «образом под Иисуса». Его перемены куда глубже – они внутри. Пусть он так и остался нелюдимым молчуном, он наконец научился держать своих демонов на поводке.

Они выходят на веранду и рассаживаются вокруг меня. Аполлон остается стоять, небрежно привалившись плечом к стене, а двое других опускаются на стулья.

– Жду подарок от Афри, – признаюсь я начистоту. – Либо она запамятовала в этом году, либо я накосячил где-то по крупному, и она решила меня проучить.

– Ты косячишь стабильно круглый год, Херм, так что причина вряд ли в этом, – отзывается Тена. Она бесцеремонно утягивает у меня кружку и делает пару солидных глотков. Лицо тут же перекашивает отвращением: – Ну и блевотина.

Я прыскаю со смеху.

– Никуда твой подарок не денется, имей каплю терпения, – спокойно добавляет Аполлон. – Она еще ни разу не пропускала твой день.

И всё же небо над нашими головами остается глухим, черным полотном.

– Так, ладно, отставить сопли, сыграем в игру.

Троица синхронно и тяжело стонет.

– Только что осенило, – продолжаю я с самым невинным видом. К их вечному нытью я привык ровно так же, как привык класть на него с прибором. – Раз уж мы разменяли чертов полтинник, пора завязывать со скелетами в шкафах. Мы слишком старые для этих тайн мадридского двора. Короче: в каждый наш день рождения мы вчетвером уединяемся в глухом углу и задаем друг другу вопросы, на которые обязаны отвечать с кристальной, беспощадной честностью.

Энтузиазма на их физиономиях не прибавляется ни на грамм. На что мне, опять же, глубоко насрать.

– К примеру: сегодня именинник я, а значит, мое священное право – задать по одному вопросу каждому из вас. И вы выкладываете всю подноготную начистоту. На днюху Хайдеса отдуваться будем уже мы под его допросом. И так по кругу для Афины и Аполлона, – победно подытоживаю я. – Ну скажите же, гениально?

– Перебор, – сухо взвешивает Хайдес. – По мне, куда честнее, если виновник торжества выбирает только одну жертву и задает один вопрос. Если колоться начнут сразу все трое, пропадет весь азарт.

Афина отвешивает ему чувствительный подзатыльник в бок:

– Ты ебанулся? Ты реально решил пойти у него на поводу?

– А у нас есть выбор, по-твоему? – невозмутимо парирует он.

– Нет, но если бы мы хоть раз объединили усилия против этой язвы, мы бы заткнули его нездоровое любопытство и хоть однажды вышли победителями.

Я заливаюсь издевательским хохотом:

– Тена, солнце мое, ты на полном серьезе веришь в эту сказку? Такого расклада в природе не существует. Я выигрываю всегда.

– Ага, исключительно потому, что ты редкостная заноза в заднице, – роняет Аполлон. И несмотря на содержание фразы, звучит это с ледяным, убийственным спокойствием. Он из тех, кто сразу поднимает лапки кверху и даже не пытается трепыхаться. Чем быстрее он сольет мне нужную инфу, тем скорее закончится эта экзекуция.

– Итак, в игре в честь моего дня рождения я выбираю задать вопрос… – беру я разгон.

Серые глаза Хайдеса мгновенно отводят взгляд: он с первой секунды раскусил, кто был и остается моей единственной мишенью. Наш давний спор с Аресом и Аполлоном, который уже давно превратился в наш главный локальный мем, вытеснив даже древние подколы про Тамблер времен Йеля.

– Давай уже, рожай свой сраный вопрос. Я знаю, что ты метишь в меня, – шипит он.

Я с предвкушением потираю ладони под синхронное хмыканье Аполлона и Афины:

– Кристальная правда, Хайдес: ты делал пересадку волос?

Теперь они уже откровенно ржут в голос.

Хайдес с мученическим видом проводит ладонями по лицу:

– Нет.

Так, ладно, я разочарован. Настолько, что наотрез отказываюсь принимать этот бред за чистую монету:

– Правду, Хайдес. Ну же, колись.

– Это и есть правда! Никаких пересадок я не делал, мои волосы сидят на башке мертво – густые, роскошные и преданные.

– Да не может такого быть! Неужели ты ни разу в жизни не начал лысеть, чтобы потом втихаря лечь под нож и залечь на дно на время заживления? – не унимаюсь я.

– Нет, – с каждым словом его тон становится всё более ядовитым.

– Вот дерьмо. А я ведь заготовил целый список убойных панчей. И куда мне их теперь девать?

– Твои половые трудности.

– Придется ждать, пока облысеет кто-нибудь другой.

Хайдес с усмешкой ерошит мои кудри:

– Может, первой облезет как раз твоя башка, мудила.

О боже… от одной мысли о перспективе расстаться с моими божественными кудрями сердце падает куда-то в район желудка. Я торопливо складываю пальцы «козой», сплевываю через плечо от сглаза и тут же перевожу жест на брата:

– Чур меня, перенаправляю порчу обратно на Хайдеса с удвоенной силой!

Он со стуком бьет меня по рукам с неподдельным ужасом в глазах:

– Завязывай! Ты же знаешь, для меня это больная тема.

– Для меня тоже! Ты вообще видел, насколько мои кудри безупречны?

Афина решительно вклинивается между нами, с силой разводя наши туши в разные стороны:

– Всё, брейк! Ведите себя как взрослые мужики, в конце концов!

Мы оба показательно и страдальчески кривимся.

– Вы вообще можете поверить, что мы разменяли половину жизни? – тихо роняю я, оставив в покое шевелюру Хайдеса.

– Если быть занудой до конца, пятьдесят – это половина сотни, а до ста лет мы вряд ли дотян… – подает голос Аполлон.

– Не время включать душного умника, – шиплю я на него. А потом до меня доходит суть: – Твою мать, а ведь правда. На самом деле мы уже перешагнули экватор. Мы уже, считай, на финишной прямой в могилу.

– Ну это ты загнул, я вовсе не имел в виду…

Я перегибаюсь через плечо Афины, вцепляюсь мертвой хваткой в воротник рубашки Хайдеса и притягиваю его к себе:

– Мы стоим на пороге гроба! Ты реально хочешь, чтобы твоим последним следом на этой земле стала наглая ложь родным братьям?!

Он тяжело вздыхает:

– Не делал я никаких пересадок, отъебись!

– Я чую, что ты был лысым! – истошно ору я, входя в раж. – Просто у меня пока нет доказательств!

Наша сестра разнимает нас во второй раз, старательно напуская на себя свирепый вид. Но я-то вижу этот дешевый спектакль: кончики ее губ предательски подрагивают, готовые расплыться в улыбке. Она обожает наши собачьи перепалки, а еще больше обожает растаскивать нас по углам под предлогом смачно всех отматерить.

– А если честно, я счастлив, что мне стукнуло пятьдесят. Счастлив, что мы все стареем, – негромко прерывает нас Аполлон, устремив зеленые глаза в ночное небо. – Было время, когда я и помыслить не смел, что мы вообще доживем до таких седин. Стареть всем вместе – лучший счастливый финал, какой нам только могла подарить жизнь.

– Твоя правда, – вторит ему Афина. – Мы начинали эту жизнь порознь, но завершим ее плечом к плечу. Жаль только… жаль, что ее нет рядом с нами.

Стоит ей произнести эти слова, как воздух вокруг словно теплеет. Мы все улыбаемся – одновременно. Это светлые, чуть щемящие улыбки, в которых больше нет той разрывающей боли, что душила нас раньше.

– Как думаете… мы с ней еще увидимся? С Афродитой. Да и вообще со всеми, кого мы потеряли по дороге. Мы встретимся снова? – едва слышно шепчу я.

Никто не решается нарушить тишину. Из дома новой волной доносится беззаботный смех родных, мягко переплетаясь с мерным стрекотом невидимых цикад в траве.

– Я хочу этого больше всего на свете, – наконец отзывается Афина. – Но я не уверена, что одного желания достаточно, чтобы повернуть судьбу вспять.