Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 36 страниц)
– Чёрт, да это сияние почти такое же красивое, как я, – замечает Арес.
Хайдес толкает его.
Чья-то голова ложится мне на плечо, и я сразу узнаю аромат геля для душа Психеи.
– У тебя получилось, Перец, – шепчет она.
Я улыбаюсь и целую её в лоб.
– Невероятно. Я исполнила все её желания.
Она прижимается ко мне, и я позволяю, обнимая в ответ ещё крепче. Я никогда не любила физический контакт, но с ней он не ощущается вторжением в моё личное пространство.
Я вытаскиваю руку из кармана и показываю ей пакетик с ракушкой, наполненной песком.
Психея приподнимает бровь.
– А это что? Какое желание?
Я достаю ракушку из пластика.
Быстро оглядываюсь вокруг. Все празднуют появление сияния, смеются и шутят, пьяные от того спокойствия, о котором ещё несколько лет назад я не могла даже мечтать.
Потом смотрю на неё.
И думаю об остальной семье, которая ждёт нас дома, о пятничном вечере игр, который Гера устроит у себя.
Думаю о каждом подарке, который дала мне жизнь, о каждом человеке, оставшемся рядом, о тех, кого я потеряла, но память о ком никогда не потеряю, обо всём, что мне ещё предстоит получить. О каждой будущей мечте, которая ворвётся в мою жизнь, перевернёт планы и превратит каждый новый день в очередное приключение.
Мой разум больше не враждебное место, в котором приходится жить. Теперь это уютное убежище, где я могу найти немного покоя и сил.
– Я хочу всё то, что у меня уже есть, – шепчу я в ракушку.
Я не могу оставить её в море, но могу оставить здесь, под северным сиянием, под небом, которому принадлежат мечты моей сестры.
А теперь пришло время исполнять мои собственные – с той смелостью, которую она подарила мне, сама того не зная.
ИГРА ОБРЕЧЁННЫХ. Гера
Глава 1. ПРОКЛЯТИЕ
Геру часто изображали величественной и царственной женщиной, с короной на голове и скипетром в руке.
Гера
Моя комната погружена во тьму. Все лампы из моей коллекции выключены. Среди моих любимых – ночник в форме луны и проектор, заливающий стены галактиками любых цветов, каких я только пожелаю.
Но сегодня я хочу, чтобы они все погасли. Хватит и бледного серебристого луча с неба, пробивающегося сквозь стекло балконной двери.
Про себя я без конца повторяю мантру: Ничего страшного, неважно, это не конец света, не плачь, двигайся дальше. Ничего страшного, неважно, это не конец света, не плачь, двигайся дальше.
Ничего страшного.
Неважно.
Это не кон…
Три удара костяшками пальцев в дверь заставляют меня вздрогнуть. Это не просто стук, это секретный сигнал с особым, четким ритмом, который мы с братом придумали много лет назад.
– Лиззи? – шепчет он из-за стены.
Ему нравится так меня называть; говорит, мне это идет куда больше – звучит мягче и подходит мне лучше, чем Гера.
– Входи.
Нис прикрывает за собой дверь и плюхается на кровать рядом со мной. Правда, ложится валетом, как мы привыкли: его голова возле моих ног в махровых носках, а его ноги свешиваются с матраса, потому что я терпеть не могу, когда чужие ступни маячат у меня перед лицом.
– Что стряслось? – спрашивает он после нескольких минут тишины.
Мы с ним всегда были близки. Не потому, что я люблю Ниса больше остальных братьев, а потому, что вопреки его странному поведению он единственный, перед кем я могу раскрыться.
Зевсу тяжело даются разговоры о чувствах; он готов слушать тебя часами, если нужно, но выключить свой рационализм просто не в состоянии.
Арес – сплошная загадка, всё зависит от того, с какой ноги он встал. К нему идешь, когда первая стадия разочарования, самая паршивая, уже позади и нужно над этим просто посмеяться.
Посейдон не может даже самому себе признаться, что влюблен в свою лучшую подругу, и мне не хочется вешать на него еще и свои проблемы. Я предпочитаю быть той, кто помогает, а не той, кто вываливает собственные загоны.
Дионис хранит внутри себя глубину, которую всеми силами пытается спрятать за маской равнодушия и показного пофигизма к миру.
– С Брэндоном всё кончено, – объявляю я. – Сегодня утром в школе он практически жил во рту у другой.
– Ну… Лиззи, не может закончиться то, что даже не начиналось. Вы же ни разу не ходили на свидание.
– Ты хочешь мне помочь или даешь лишний повод сигануть с балкона?
– Ты понимаешь, о чем я! – спешит добавить он. – Ты познакомилась с ним, вы сдружились, ты вбила себе в голову идею отношений с ним, а он… начал встречаться с другой.
– Вот именно в этом и проблема! Так происходит абсолютно всегда: любовь обходит меня за километр.
– Да брось, это неправда…
– Дружба липнет ко мне как банный лист и просто не отвязывается, – ворчу я. – Либо все видят во мне исключительно подружку, либо вокруг одни мудаки, которым я нахрен не сдалась и которые хотят просто поиграть на моих нервах.
Рука Ниса сжимает мою щиколотку – в шутливом и одновременно по-братски заботливом жесте.
– Придет твой человек, – утешает он меня. – Ну, или я хотя бы надеюсь на это.
Несмотря на паршивое настроение, из меня вырывается смешок:
– Нис!
– Тебе семнадцать, Лиззи. И ладно, да, в отношениях тебе слегка не везет, не буду врать, но у тебя вся жизнь впереди. К черту этих мелких уродцев, рано или поздно ты кого-нибудь найдешь.
Я выжидательно смотрю на него.
– Ну, или я надеюсь на это. Повторюсь.
На этот раз мы прыскаем со смеху в один голос.
Я дергаю ногой, чтобы заехать ему пяткой прямо в грудь, но он перехватывает мою икру и не дает пошевелиться.
– Не знаю, Нис, – выдыхаю я. – У меня вся жизнь впереди…
– Будем надеяться, – вставляет он.
– …но я ведь даже ни разу не целовалась. Это нормально – ни с кем не целоваться в семнадцать лет? Мои подруги уже не девственницы, они говорили «я люблю тебя», знают, каково это – сходить на романтическое свидание в День святого Валентина… пока я с трудом выбиваю банальный ответ на сообщение. Это нормально?
– Очень надеюсь, что ты сейчас не пытаешься напроситься на свой первый поцелуй со мной.
Я снова пинаю его, на этот раз в бок.
– Ты ходячее невезение, Лиззи, факт, но…
– Это ненормально, вот и всё.
– Да кто, блять, вообще решает, что нормально в любви, а что нет? У каждого свой темп. Тут правил нет.
– Просто я… я…
– Ты?
Я сглатываю вставший в горле ком.
– Мне кажется, на мне проклятие. Не может быть такого, чтобы никто не был способен меня полюбить. Да что там полюбить – ко мне даже сраного искреннего интереса никто проявить не может.
– Проклятие? Серьезно? – спрашивает он с сухим смешком. – Ой, Лиззи, да брось!
– Я начинаю приходить к выводу, что это злой рок, а не судьба.
На несколько секунд повисает тишина. Нис приподнимается, упираясь локтями в матрас, и бросает на меня выразительный взгляд, на который я не отвечаю.
– В каком смысле?
– Рок – это божественная прерогатива, то, что выше нас, тогда как судьбу творит сам человек, – объясняю я. – Рок предначертан свыше, и от него никуда не деться. Судьба куда милосерднее, ведь твоя собственная воля способна переломить ее ход. Чего нельзя сказать о роке: как ни пытайся, он останется прежним – неизменным и беспощадным.
– Урок потрясающий, но ты-то тут при чем, прости?
– Высший рок постановил, что мне никогда не познать любви. И я ничего не могу изменить. Ну то есть попытаться-то можно, но держа в голове, что расклад не изменится и финал всегда будет один.
– Что за хуйня.
– Нис!
– Извини, но ты чересчур драматизируешь.
– Знаю, я обожаю драматизировать, и я обожаю любовь! Обожаю саму мысль любить и быть любимой, обожаю истории любви, любовные письма, любовные стихи, любовные романы, фильмы про любовь и любовь, любовь, люб…
– Ты перестанешь наконец повторять слово «любовь»? – восклицает он то ли со смехом, то ли с глухим раздражением.
Я замолкаю и снова уставляюсь в потолок. В то же время я слышу, как Нис неловко ворочается на кровати. Но когда его голова опускается мне на плечо, какая-то часть меня оттаивает и чувствует долгожданное облегчение.
– Ты всегда была такой, я же знаю, – шепчет он. – Папа приходил к тебе перед сном и читал сказки о принцессах, которые находили свою любовь и жили долго и счастливо. Он показывал тебе прекрасную сторону любви, потому что ты была маленькой и нуждалась в этом, а теперь ты взрослеешь и сталкиваешься с совсем другой реальностью. Но поверь мне: дай любви время найти тебя. Не зацикливайся на одних только отношениях, кайфуй от учебы и мечтай о масштабном будущем. А пока ты ищешь своего человека, рядом всегда есть любовь твоей семьи и друзей.
Я знаю, что в мире есть куда большее, чем любовь партнера. Я знаю, что есть мечты, которые нужно воплощать, собственная независимость, дружба, семья… В жизни есть вещи куда важнее неразделенной любви.
Но это вовсе не означает, что нельзя желать и ее тоже; это не повод обесценивать ее, превращая в нечто легкомысленное или в пустой каприз тех, кто не умеет оставаться наедине с собой.
Люди, ищущие чужой любви, прекрасно умеют быть одни: я мечтаю учиться, получить диплом, найти отличную работу и состояться как личность.
Но я также мечтаю о свадьбе и детях; мечтаю о том, с кем смогу делить жизнь, о человеке, который назовет меня «любимой» и посмотрит с нежностью в те дни, когда я сама не смогу выносить собственное отражение в зеркале. Я мечтаю о вещах, которые многим кажутся «приторной романтической херней» – о цветах, коробках конфет, праздничных ужинах на годовщину, о душевной близости и сладкой лени по утрам в постели. В желании любить нет ничего постыдного, оно ни капли не умаляет ценности человека.
Только Нису я об этом не говорю. Во-первых, потому что он уже миллион раз слышал от меня подобные речи и я не хочу быть занудой, а во-вторых, потому что знаю: он искренне хотел меня утешить и выложился ради этого на все сто.
– Я ведь знаю, что иногда это был ты, – сообщаю я.
– Что?
– Знаю, что порой, когда папа внезапно заходил ко мне в комнату и ни с того ни с сего рассказывал истории, это происходило с твоей подачи.
– Оу. Э-э… Правда?
– Я узнавала твои шаги в коридоре, – признаюсь я. – На самом деле я знаю походку каждого в нашей семье. И я слышала, как ты подходил к моей двери, замирал на пару минут, а потом уходил. А чуть позже появлялся папа, ложился ко мне в постель, утешал меня, спрашивал, не хочу ли я выговориться, или читал одну из моих любимых сказок.
Я всегда обожала то, что папа так и не перестал обращаться со мной как с маленькой девочкой, даже когда я стала подростком. Когда мне перестали быть нужны сказки на ночь – а уложить меня было сложнее всех остальных, – он всё равно время от времени продолжал нашу традицию. Особенно в самые паршивые дни. И зачастую благодаря вмешательству Ниса.
– Почему ты каждый раз уходил и не пытался зайти сам, как сегодня?
– Наверное, потому что никогда не чувствовал себя способным тебя утешить. Ни у кого это не выходит так круто, как у папы.
– А сегодня что изменилось?
Я опускаю голову, чтобы поймать его взгляд. Его глаза распахнуты и устремлены в потолок. Каштановые волнистые пряди в беспорядке падают на лоб.
Его кадык заметно дергается, он приоткрывает тонкие губы, но не издает ни звука. Когда он наконец нарушает бесконечную тишину, его голос слегка запинается:
– Сегодня за ужином у тебя были такие грустные глаза… Я просто захотел лично убедиться, что к тебе вернулась улыбка.
Я теряю дар речи, застигнутая врасплох столь неприкрытым проявлением нежности. Несколько мгновений я не могу шелохнуться, но затем издаю восторженный писк и бросаюсь на него, крепко стискивая в объятиях.
– С каких это пор ты у нас такой милый? О. Мой. Бог.
Нис пыхтит и не обнимает в ответ; он вяло делает вид, будто отталкивает меня, хотя на самом деле просто пассивно позволяет себя тискать.
– Ладно, ладно, хорош. Я досчитал до пятнадцати, отлипаем.
Я все еще давлюсь смехом, когда он поднимается на ноги и приглаживает взлохмаченные волосы. Дойдя до двери, он оборачивается. Свет из коридора заливает его высокую стройную фигуру. Я различаю на его лице что-то похожее на улыбку.
Он указывает на меня пальцем:
– Миссия выполнена. Спокойной ночи, Лиззи.
– Спокойной ночи, Дори. Спасибо.
Он издает утробное звериное рычание:
– Ненавижу «Дори».
– Пока, Дори.
Он оставляет дверь приоткрытой, но прежде чем я успеваю рявкнуть, чтобы он ее закрыл, до меня доходит причина. Я узнаю звук папиных шагов в коридоре. Они пересекаются с шагами Ниса, и оба замирают.
– Ты уже всё разрулил?
– Да, но ты всё равно зайди к ней. Ей будет приятно.
– Договорились. Молодец, Дори. А теперь марш спать.
– Господи, ну хоть ты-то не начинай с этим Дори…
Папа посмеивается и останавливается у меня в дверях. Его внушительная, высокая фигура заполняет собой весь узкий проем. Он стучит костяшкой по косяку:
– Милая?
– Заходи.
Папа шагает в темноту комнаты, но идет не сразу к кровати. Он задерживается в уголке возле письменного стола, где стоит проектор. Включает его и настраивает, пока не находит идеальный угол. Потолок озаряется глубоким синим светом с россыпью мерцающих золотых огоньков. Он знает, что этот режим мой самый любимый.
– Нис занял мое место? Читал тебе сказки о принцах, принцессах и настоящей любви? – поддразнивает он.
– Представляешь такое? Да он бы превратил их в сущий кошмар.
Папа посмеивается. Кровать прогибается под его весом, и я поджимаю ноги, освобождая ему место.
– Ты в порядке, Гера?
– Буду в порядке.
Он вздыхает, находит мою ладонь, переплетает наши пальцы и мягко поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки.
– И кому из парней мне нужно пойти набить морду на этот раз? Кто посмел разбить сердце моей дочери?
– Мы оба отлично знаем, что ты мухи не обидишь.
– Да, это правда, я просто пытался сойти за грозного папочку. Лучше пошлю твою маму. Вот она вырубает с одного удара.
– Ты даже комаров не прихлопываешь.
Он округляет глаза:
– Они не виноваты, что ради выживания им приходится пить нашу кровь! Подумаешь, комариный укус, почешется три дня – и пройдет. Разве стоит за это лишать их жизни? Они тоже живые существа.
Единственный человек на свете, который не ненавидит комаров? Мой отец, Гиперион Гэвин Лайвли.
– В общем… – перевожу я тему.
– Хочешь, я достану нашу книгу сказок и почитаю тебе? Может, твою любимую?
– Правда почитаешь?
– Ты никогда не будешь слишком взрослой для сказки на ночь от своего отца, – мягко журит он меня, поднимаясь с кровати. Книга бережно хранится на полке среди десятков других романов, купленных и прочитанных мной за долгие годы.
Папа открывает ее на странице с моей любимой историей – той самой, которую я в детстве просила перечитывать чаще всего, – и садится ко мне поближе. Я слегка приподнимаюсь, просто чтобы иметь возможность смотреть на него во время чтения. Дело не только в уюте романтической и счастливой сказки перед сном, и даже не в теплом, бархатном тембре его голоса – мне просто нравится наблюдать за ним своими глазами и осознавать, как сильно мне повезло с отцом.
Я не свожу с него взгляда, пока он начинает читать историю, которую я помню наизусть. Одну из тех бесчисленных историй, что заставили меня влюбиться в саму идею любви и надеяться однажды встретить нечто похожее. Но эта, по сравнению с остальными в книге, особенная.
– Давным-давно в Греции жил парень вместе с двумя братьями и не самой счастливой семьей. И была одна американская девушка, приехавшая на каникулы именно в тот греческий город, где жил он.
Она особенная, потому что ее нет в этой книге; это история, которую папа выучил наизусть и лишь делает вид, будто читает со страниц. Она самая прекрасная на свете, ведь это история о том, как они с мамой познакомились и полюбили друг друга.
Будучи ребенком, я даже не догадывалась, что он ничего не читает и всё это лишь милый спектакль.
– …и тогда он сказал ей: «Спорим, Creep станет мировым хитом, если не одной из самых обожаемых песен Radiohead?»
Глава 2. ЗЛОЙ РОК
Роль Геры была ключевой для сохранения стабильности Олимпа и священных уз брака. Она была богиней замужних женщин, супружества и материнства. Каждый союз – будь то богов или смертных – находился под ее покровительством, а молитвы, обращенные к ней, возносились ради верности, процветания и согласия в семье. Всё это сделало ее одной из самых почитаемых богинь среди греческих женщин, искавших ее благословения прежде всего во время свадеб и родов.
Гера
Первое, что я делаю, едва переступив порог квартиры, – сбрасываю туфли на каблуках, и они врезаются в паркет с двумя глухими ударами. Там они и останутся как минимум до завтрашнего дня, потому что у меня нет ни малейшего желания прибираться прямо сейчас.
Я стаскиваю пальто и швыряю его на безупречно чистый диванчик. Включаю единственную лампу в зоне кухни – над островком – и достаю из холодильника бутылку белого вина. Я даже не утруждаю себя тем, чтобы достать стеклянный бокал: просто срываю пробку и делаю глоток прямо из горла.
Сегодня мне исполнилось тридцать лет, и вечер вышел просто чудесным. Моя громкая, сумасшедшая и полная любви семья устроила праздник в шикарном заведении на Манхэттене; собрались вообще все, даже девчонки, с которыми мы вместе учились в магистратуре NYU после Йеля.
Вот только за пределами этого круга у меня остаются лишь работа и квартира, которую я делю с рыжим котом.
Моя жизнь чертовски одинока: я отучилась, нашла работу, которая мне по душе и приносит достойные деньги. Но вместе с тем большую часть времени я провожу одна, а не с людьми. Жизнь, в которой к тридцати годам у меня так и не случилось серьезных отношений и я ни разу не произнесла: «Я люблю тебя». В подростковом возрасте я определенно была права, когда твердила Нису, что надо мной тяготеет злой рок. Моя история была написана с самого начала, и переписать ее мне так и не дали.
Словно желая добить меня, взгляд падает на бледно-голубой конверт, лежащий на мраморной столешнице островка. Официальное приглашение на свадьбу Посейдона и Хэрин, пришедшее пару месяцев назад. Я бросила его там и больше ни разу к нему не прикасалась.
Они женятся через неделю в Калифорнии – там, где мы выросли, где они впервые встретились, полюбили друг друга и сошлись вновь. Еще одна свадьба в семье, еще одна крепкая пара, пока я продолжаю торчать одна.
В кругу близких это давно превратилось в дежурную шутку. Я и сама над этим смеюсь – да и плевать. Просто иногда, когда я выпиваю слишком много вина в тишине пустой квартиры, беззаботная ирония превращается в глухой вопрос: «Что со мной не так?»
Прежде чем окончательно накачаться алкоголем и отключиться на диване в пьяном полузабытьи, я высыпаю горсть сухого корма в миску Аристотеля. Шуршание пакета заставляет его пулей метнуться ко мне, требовательно подмяукивая на скаку. Он ластится мордой о мою руку – подлиза ненасытный, – а затем набрасывается на еду с таким остервенением, словно меня больше не существует.
Некоторое время я просто наблюдаю за ним, не отрываясь от бутылки. Боюсь, мне осталось всего пара глотков до того, чтобы снова написать парню из моих недоотношений – той мутной интрижки, которую мне пришлось оборвать месяц назад, потому что я была нужна ему лишь тогда, когда у него не оставалось других вариантов.
Уж не знаю, дело ли в вине или батареи шпарят на полную, но меня начинает бросать в жар. Я на неверных ногах плетусь к балконной двери и выбираюсь на террасу. Прохладный нью-йоркский воздух мгновенно приносит облегчение. На мгновение остаемся только я, освежающий ветерок на разгоряченном лице, терпкая кислинка вина на языке и мириады огней, кружащих в танце меж небоскребов города, который никогда не спит.
Но магия длится недолго: сквозь алкогольный дурман до меня начинают доноситься привычные назойливые звуки, отравляющие почти каждый мой вечер на протяжении последних недель.
Мой сосед трахает очередную пассию.
Мне искренне интересно, остались ли вообще в этом городе женщины, которых он еще не перетаскал к себе в постель? Каждый раз, когда мне кажется, что он добрался до самого дна списка, следующим же вечером он удивляет меня новой незнакомкой. Я наблюдаю за тем, как они по утрам дефилируют по лестничной площадке, когда ухожу на работу.
Мой сосед – один из самых невыносимых ублюдков, каких я только встречала в своей жизни. И это обидно, учитывая, что внешне он чистая десятка из десяти, да еще с отличием и похвальным листом. Но стоит ему открыть рот… раздражающий, высокомерный, самовлюбленный мудак.
Каждый раз, когда я прихожу к нему с разборками и требую вести себя тише, на его лице расплывается похотливая ухмылочка: «Другие соседи не жалуются, проблемы только у тебя».
Естественно, они не жалуются – ведь именно моя квартира находится впритык к твоей, конченый ты дебил.
Я знаю о нем совсем немного, не считая того, что его член способен заставить баб орать так, словно они идут на мировой рекорд. Его зовут Майлз Уитмор, и, судя по британскому акценту, он родился в Соединенном Королевстве, а затем перебрался сюда – на мою неизбывную беду. Он старше меня на пару лет и выше меня на добрых полтора десятка сантиметров. Вроде как преподает литературу в Нью-Йоркском университете – ровно там же, где я защищала магистерский диплом.
Я знаю об этом исключительно потому, что однажды он наяривал там добрую половину ночи, напрочь лишив меня сна, а когда наутро я постучала к нему в дверь с претензиями, он отшил меня фразой: «Мне пора на пары. Отложи свои истеричные и вздорные нравоучения на потом, премного благодарен!»
Да, признаю, потом я его погуглила. Кафедра в NYU после череды красных дипломов с высшими баллами. Смертная тоска, как предсказуемо.
К несчастью, между нашими террасами чуть больше метра, и если моя примыкает к гостиной, то его соединена напрямую со спальней. Так что я даже не могу напиться в одиночестве и покое, не слушая оргазмы его трофея на сегодня.
Бывают вечера, когда его сексуальная жизнь берет тайм-аут, и в такие моменты мы оба оказываемся на террасах в тишине. Он курит сигарету, а я опираюсь на парапет и болтаю по телефону – обычно с Дионисом, но иногда мы собираемся в групповой видеочат девчонками, правда, только после того, как уломаем Афину подключиться. Я болтаю без умолку, совершенно не смущаясь его присутствия; права вякать у него нет, да он, собственно, никогда и не пытается.
Сказать по правде, порой я ловлю его на подслушивании. Понимаю это по тому, как он усмехается моим словам или хмурит брови, словно реагируя на каждую фразу.
Однажды нам даже удалось перекинуться целыми десятью спокойными репликами без единого взаимного оскорбления. А на следующий вечер мы снова орали друг на друга на балконах, потому что я уже захлебывалась от грохота в его берлоге.
Словно кто-то на небесах решил сделать мне прощальный подарок на тридцатилетие, девица наконец замолкает после затяжного хриплого стона. Вокруг меня вновь воцаряется блаженное одиночество, нарушаемое лишь гулом ночного Нью-Йорка.
Но стоит балконной двери его спальни с грохотом распахнуться, как бутылка вина выскальзывает у меня из пальцев – я перехватываю ее в последний миг. На пороге возникает он: строгие брюки расстегнуты, белая рубашка распахнута на рельефной, точеной груди.
Светло-каштановые волосы, обычно уложенные волосок к волоску, сейчас взлохмачены. Непослушная прядь падает на лоб, небрежно задевая кончик носа. Он смахивает ее резким движением, и в эту же секунду его черные глаза впиваются в меня.
Он не здоровается – лишь вопросительно выгибает бровь.
И только сейчас я осознаю, какую картину он наблюдает. Я: босиком, в черном облегающем платье с расстегнутой на спине молнией, растрепанная и с блестящими от выпивки глазами.
Ах да, и с винной бутылкой наперевес.
Жалкое зрелище.
– О-о, Лайвли, пустилась во все тяжкие? Дикая тусовка с котом?
– Ты вообще соображаешь, что на часах первый час ночи, а шлюха в твоей спальне визжит так, будто в нее вселился дьявол? – цежу я сквозь зубы.
Он ухмыляется:
– Слышала, значит?
– Это был не комплимент! Это жалоба!
– М-м-м, – он щурит глаза, разглядывая меня с ног до головы. – Пожалуй, я все-таки сочту это за комплимент.
Моя рука дергается на автомате, и он резко шарахается назад, выставив перед собой ладони в защитном жесте с неподдельным ужасом в глазах. Лишь секунду спустя до меня доходит причина: я занесла стеклянную бутылку в воздух.
– Да не собираюсь я в тебя кидать, псих недоделанный! – вызверяюсь я. – Я допить ее хочу! Еще чего, вино на тебя переводить.
– Ценная информация. Ну и как там Аристотель?
Что в нем бесит еще сильнее? Мой кот в нем души не чает. Стоит мне оставить дверь приоткрытой, как Аристотель запрыгивает на бортик моей террасы, перемахивает на его половину и скребется в стекло, выпрашивая ласку. Но настоящая катастрофа в том, что Майлз ему потакает: тискает его, а потом идет звонить ко мне в дверь, чтобы лично вернуть беглеца. Он с умным видом утверждает, что этот лишний контакт между нами чертовски необходим, если не сказать обязателен и неизбежен – ведь нельзя же выставить кота обратно на парапет и рисковать тем, что он сорвется вниз.
Когда я пересказала это Аресу, тот выдал предельно «утешительное»: «Бля, из тебя даже ебучая старая дева с кошками не выйдет, тебя даже коты бросают».
Хочется с размаху приложиться головой об стену.
Я игнорирую вопрос про кота:
– Надеюсь, вы там закончили? Я вообще-то спать лечь хочу.
Майлз бросает ленивый взгляд в глубь своей спальни:
– Вообще-то у нас просто перекур. Думаю, зайдем еще на один раунд. Максимум два, обещаю.
– Господи, клянусь, сейчас эта бутылка точно полетит в тебя. Это просто невыносимо…
– Я постараюсь не так сильно выкладываться, чтобы она орала потише.
– Это ни капли не смешно, понял? И никогда не будет. Меня заебали ты и твои бесконечные потрахушки. Когда я возвращаюсь после адского рабочего дня и хочу спокойно отдохнуть после ужина, мне меньше всего на свете хочется слушать нечеловеческие вопли из твоей берлоги. Нельзя к ним домой поехать, а не тащить их сюда? Или шумоизоляцию на стены нацепить?
– Ну или можно просто заткнуть девчонкам рот кляпом, – невозмутимо предлагает он.
Я тычу в него пальцем:
– Именно! Да! Прекрасная мысль!
Он фыркает со смеху:
– Я пошутил, Лайвли.
– А я нет. Пожалуйста, возьми на заметку хоть одну из этих идей. Пожалуйста.
Последнее «пожалуйста» звучит странно даже для моих собственных ушей – как-то невнятно и смазанно.
Проходит время, и тишина сгущается настолько, что я вынуждена поднять голову и проверить, не ушел ли он. Майлз все еще стоит на месте и разглядывает меня, озадаченно нахмурив брови.
– Господи правый, да ты же в стельку пьяная, – с усмешкой замечает он.
– Ну и что с того?
– Ты в порядке?
Вопрос, заданный столь мягким тоном – настолько непривычным для нашего обычного собачьего лая, – на миг выбивает у меня почву из-под ног. Рот открывается, но связного ответа я выдать не могу.
– Ладно, ни хрена ты не в порядке, ясно, – отвечает он сам себе.
– Нет, не в порядке! Только с какой стати мне душу перед тобой изливать? У меня день рождения, мне стукнуло тридцать, а я за всю гребаную жизнь ни разу даже паршивого «я тебя люблю» не услышала! Ни одного мужика не встретила, который захотел бы пойти дальше первого свидания! Живу в четырех стенах с котом, который ластится ко мне только ради жратвы, а потом сбегает к моему соседу-мозгоклюю. Все мои подруги пристроены, братья с парами, кузены тоже. И когда я набираюсь смелости попросить кого-нибудь из них провести со мной вечер, мне кажется, что они соглашаются из чистой жалости! Потому что Гера, бедняжка Лиззи, совсем одна, надо же составить ей компанию, утешить ее, втереть ей, что любовь рано или поздно придет, и что она, блять, вообще-то не такое уж полное убожество!
Я тяжело дышу, словно только что отпахала марафон, но этот словесный понос уже не остановить:
– Через неделю мой брат женится, и я опять буду единственной дурой без пары! И невеста наверняка кинет букет в мою сторону, а остальные услужливо расступятся, чтобы я его поймала – опять же из жалости! Боже, как же я сука ненавижу эту жалость! А потом ко мне обязательно кто-нибудь подкатит с дежурным утешением, что следующей буду я, и если принц еще не объявился, значит, Вселенная готовит для меня что-то поистине легендарное!
Я кривлюсь в отвращении.
– К слову, мне нахрен не сдалось ничего легендарного, сечешь? Мне достаточно простой, счастливой любви! Мне просто надо, чтобы хоть кто-то в этом чертовом мире ценил меня саму по себе! Не как сестру, кузину, тетю, подругу, студентку или воспитательницу. Я просто хочу, чтобы…
Внезапный приступ трезвости бьет меня словно пощечина, и я резко затыкаюсь.
– Слушай, а окружающим-то какое собачье дело до твоей личной жизни? – спрашивает Майлз, все так же хмуря лоб.
– Не знаю. Наверное, они уверены, что я страдаю как побитая собака. Но правда в том, что я уже смирилась со своим роком. Я знала это еще девчонкой, а сейчас, с высоты взрослого ума, окончательно поняла: любовь дана не каждому. Точка. У меня и без нее полно хорошего в жизни – вот протрезвею и снова смогу это разглядеть, а не тонуть в водовороте собственных загонов.
Я подаюсь вперед и наваливаюсь на парапет. При этом я отчетливо замечаю, как дергается Майлз: словно порывается перемахнуть ко мне и перехватить меня поперек тела, испугавшись, что я сейчас по-идиотски сорвусь вниз.
– Загвоздка в том, что… ну да, иногда у меня в голове вся эта картина выглядит уныло. Но одно дело, когда я сама это перевариваю и страдаю молча в тряпочку, и совсем другое – когда мне без конца тычут этим в морду и жалеют. Терпеть этого не могу.
– Ну, ты всегда можешь заявиться на свадьбу и объявить всем, что нашла парня. И они отстанут.
– Мне никто не поверит, пока я не притащу его за руку.
– У тебя всё настолько беспросветно? Твою мать.
– Майлз. Тридцать лет. Ноль серьезных отношений. Первый поцелуй в девятнадцать. В двадцать лишилась девственности, да и то наполовину. Единственный повторный секс был в двадцать один. В плане романтики я ходячий мем.
Он вскидывает указательный палец:
– «Наполовину»? Это еще как?
Я морщусь:
– Наполовину лишилась, а потом во время следующего раза практически добрала вторую половину, ясно тебе? – отрезаю я. – И не смей расспрашивать дальше, эту историю хрен объяснишь, и вообще… это слишком интимно.
– Ну теперь-то ты вывалила вообще всё, Лайвли.
Блядь. Я на полном серьезе исповедуюсь собственному соседу.
Ладно, похер, не буду делать из этого трагедию. Мне плевать. В конце концов, если внушать себе, что тебе похуй, достаточно убедительно, то в итоге действительно станет похуй. Иногда мой мозг выдает поразительно практичные фокусы.
Я пожимаю плечами и делаю еще один глоток из горла:
