Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)
Гэвин замирает в нерешительности. Стоит неподвижно, пока гулкое эхо тревоги медленно растворяется в свежем ночном воздухе. Ни шороха вокруг – лишь бешеный стук собственного сердца, отдающийся прямо в горле тупыми ударами набата.
«Беги, Гэвин!» – звенит у него в голове голос Девкалиона.
Он срывается с места – еще быстрее, чем прежде. Оставляет на колючих ветках еще два алых узла, внезапно упирается в глухой тупик и теряет драгоценное время, судорожно срывая ложную метку. Рассудок то и дело играет с ним злые шутки: в шорохе листвы ему мерещатся тяжелые шаги чудовища за спиной, будто палач подобрался вплотную и вот-вот всадит пулю меж лопаток, стоит лишь оглянуться.
За спиной – никого.
Зато красная нить подходит к концу. Гэвин срывает с себя пиджак и лихорадочно ощупывает швы в поисках новых ниток. Не найдя ничего подходящего, он вцепляется в ткань обеими руками и с силой рвет ее, с треском распарывая подкладку. Удовлетворенно кивает: теперь у него есть запас материала, чтобы вести за собой Кардена – если тот вообще сообразил зацепиться за первые метки.
В лабиринте почти нет света – осознанная садистская задумка Урана: чередовать кромешную тьму с редкими освещенными пятачками, превращая испытание в пытку для нервов.
В чернильной мгле некоторых тупиков Гэвин не разглядел бы Минотавра даже в секунду перед собственным расстрелом.
Он гонит прочь дурные мысли и заставляет себя двигаться вперед. Бежать он больше не рискует: сбросил туфли, чтобы ступать босиком по мокрой траве и издавать как можно меньше шума. За соседней стеной кустарника уже может рыскать палач. Безопасных укрытий в этой западне для него нет. Остается уповать лишь на то, что первым его настигнет правильный человек.
Финальный гудок сирены взрезает воздух, окончательно разрывая купол тишины.
Теперь в лабиринт волен войти и Тайлер. Тот срывается с места как спущенная пружина, прижимая заветную карту к груди, одержимый одной-единственной идеей – растоптать братьев и заставить их захлебнуться пылью.
Тайлер вихрем несется по зеленым коридорам, то выныривая на свет, то проваливаясь в глухую тьму. Он действует наобум, проклиная отца за необходимость бегать по кустам вместо того, чтобы единолично назначить наследника. И ежу понятно, кого Уран видит в роли Кроноса; этот цирк устроен исключительно ради хозяйской забавы.
А Уран тем временем восседает у входа, не сводя глаз с перемещения своих пешек.
Вот только никто из них – кроме самого Минотавра – не подозревает об одной детали: у Миноса, Тесея и афинянина нет шанса обойти правила. Единственный, кому дозволено безнаказанно мухлевать и плевать на законы игры, – это сам Уран. Он держит прямую связь через скрытый наушник под бычьей маской и лично наводит наемника на след Гэвина.
Вовсе не потому, что он спит и видит смерть одного из сыновей – пусть вылепить из Гэвина идеального монстра ему так и не удалось. Просто в его больной голове это еще один тайный тест внутри испытания. Он заранее знает сценарий этой партии от первого до последнего хода.
– Направо, – сухо командует он Минотавру через передатчик.
Наемник послушно сворачивает. Ослушаться приказа он не посмеет при всем желании.
Тайлер делает верный поворот, но до выхода ему еще как до луны. Уран готов подтасовать карты снова, лишь бы победа не уплыла к младшему.
Гэвин продолжает петлять, оставляя за собой спасительные клочки. Крошечные алые нити.
И Карден их видит. Ему требуется пара напряженных минут, чтобы расшифровать след брата, но взгляд всё же выхватывает ориентир. Исключительно благодаря тому, что самая первая метка пришлась на освещенный участок лабиринта. Вторую, затерянную в чернильной темноте, разглядеть стоило колоссальных усилий. Но он держит себя в руках.
Когда Гэвин сворачивает налево и упирается носом в глухую стену колючей зелени, Минотавр находится уже совсем рядом. Впрочем, Карден – тоже.
Очередной тупик.
Воспаленный мозг снова подсовывает иллюзию тяжелых шагов прямо за спиной.
Гэвин уже дергается назад, но резко замирает, вслушиваясь в темноту. На сей раз это не галлюцинация. Это жестокая реальность. За стеной кустарника справа от него кто-то есть. До ушей доносится не просто шелест примятой травы под подошвами – отчетливо слышно чужое прерывистое, тяжелое дыхание.
Это может быть тот, кто сломя голову несется через кусты, чтобы спасти ему жизнь.
Или тот, кто под маской зверя рыщет во тьме с одной целью – пустить ему пулю в висок.
Времени сменить маршрут нет. Кто бы там ни был – он подобрался вплотную.
Гэвин таращит глаза в темноту, вытягивает руки по швам и судорожно сжимает кулаки. Будто он реально способен выйти на кулачный бой против вооруженного амбала. Максимум, на что хватит сил, – попытаться выбить оружие из рук, хотя даже сам он понимает, насколько жалки эти шансы.
Карден едва не проскальзывает на мокрой траве и судорожно хватается за ветки, удерживая равновесие.
Братья сталкиваются взглядами.
Сердце Гэвина пропускает пару ударов, а затем пускается вскачь с удвоенной силой. Чистая, обжигающая радость прошибает тело электрическим разрядом до самых костей. Волна адреналина накрывает с головой. Он никогда в жизни не испытывал подобного чувства.
Карден жадно глотает воздух ртом, со лба градом катится пот:
– Уходим. Быстро. Дорога к выходу в противоположной стороне, нужно возвращаться.
Они срываются на бег плечом к плечу, не тратя секунды на пустые разговоры. Карден сверяется с миниатюрной схемой на своей карте и уверенно ведет их сквозь бесконечные лабиринты живой изгороди.
Сейчас не время для сантиментов, хотя Гэвину отчаянно хочется вывалить наружу всё, что копилось годами. Карден ведь с каждым годом всё глубже уходил в глухую броню. Горько признавать, но часть души Гэвина была свято убеждена: старший бросит его на растерзание. Он до сих пор верил, что именно Карден настучал отцу тогда, в детстве, когда они втайне пробирались в библиотеку читать повести о приключениях Чарли, охотника за душами. Уран тогда накрыл Гэвина на месте и выпорол до полусмерти, пока Карден сидел мышью в темном углу, зажимая рот и боясь подать голос. Долгие годы Гэвин не сомневался: брат сдал его ради того, чтобы выслужиться перед отцом и подтвердить статус образцового первенца. На самом же деле доносчиком был Тайлер, но ни у одного из них так и не хватило духу поговорить начистоту.
Для Кардена сегодняшняя ночь – не просто попытка сохранить остатки человечности или вытащить брата из мясорубки. Это шанс искупить вину за ту давнюю детскую трусость, снова стать с Гэвином единым целым и обрести хотя бы одного верного союзника в том кромешном аду, что ждет его впереди. Брата, на чье плечо можно опереться. Он жаждет заслужить прощение.
Эта мысль подстегивает его сильнее любого страха, пока он выверяет ориентиры по карте Тесея и прокладывает курс к финишу.
С каждым новым витком, с каждым сделанным шагом надежда внутри них разгорается всё ярче. Они наивно тешат себя иллюзией, будто всё складывается идеально, даже не задумываясь о том, насколько подозрительно гладко идет их побег. Да, слепой жребий благоволил им с картами, но продвигаться настолько легко в игре, срежиссированной лично Ураном Лайвли, – неестественно до жути.
Они не могут знать, что Минотавр крадется буквально в одном повороте от них. Они не могут знать, что их родной отец сидит перед мониторами за воротами парка и методично наводит чудовище прямо на их след.
– Кардена не трогать, – сухо приказывает он в микрофон гарнитуры. – Если они не найдут выход сами – прикончи афинянина. Но Тесея пальцем не смей коснуться.
По правде говоря, Уран предпочел бы, чтобы карта афинянина досталась Тайлеру. В его характере есть черты, которые старик ценит, но ничуть не меньше тех, что вызывают у него откровенное омерзение. И главное из них – непредсказуемость. Каким бы изощренным виртуозом обмана Тайлер ни был и на что бы ни шел ради победы, безумие в его зрачках – это часовой механизм бомбы. Никогда не угадаешь, не заденет ли тебя осколками, когда рванет. Оставить Олимп на растерзание такому психу он не может. Гэвин стал бы катастрофой ровно противоположного толка: тот наотрез отвергнет любое насилие и любые игры клана. Карден же держится ровно посередине – идеальный, филигранный баланс. Еще немного муштры под личным надзором Урана – и из него получится истинный шедевр.
– Еще пять… – бросает Карден, оборачиваясь к Гэвину.
Слова застревают у него в глотке, едва он замечает тень за спиной брата. Фигура с рогатой головой и чудовищной звериной мордой. Истошный вопль вырывается из груди Кардена – настолько дикий, что даже Минотавр на мгновение спотыкается.
Человек-бык вскидывает руку и стреляет в воздух, заставляя обоих парней замереть как вкопанных. Карден рывком подминает Гэвина под себя и вжимает спиной в плотную стену живой изгороди.
Минотавр наводит дуло прямо на них:
– Освободи сектор обстрела, – требует глухой, искаженный модулятором голос.
Гэвин отчаянно пытается отпихнуть брата:
– Если ты закроешь меня собой, он не выстрелит! Правила запрещают ему убивать Тесея! Но Тайлер тем временем добежит до выхода, и тогда нам конец!
Логика железная, оба это понимают. Но как перешагнуть через такое? Бросить брата на расстрел, рвануть к финишу, унося в ушах грохот выстрела? Карден заранее знает: этот звук будет эхом преследовать его до самой могилы.
– Здесь обязана быть лазейка, – лихорадочно шепчет Карден. – Хоть что-то, что…
– Ее нет! Не дай Тайлеру победить, умоляю тебя!
– Гэвин…
– Ты сделал всё, что мог. Ты пришел за мной. Для меня этого достаточно.
Карден не успевает возразить: внимание обоих приковывает внезапный жест Минотавра. Свободной рукой амбал касается маски около уха.
Несколько секунд молча слушает, кивает сам себе и снова переводит тяжелый прицел на братьев:
– Правила изменились.
– Что?! – вырывается у Кардена.
Будто он не знал. Будто это не главное фамильное кредо Урана.
Лайвли переписывают правила под себя, если это гарантирует победу.
Минотавр медленно протягивает пистолет Кардену, а второй рукой достает точно такой же из потайного набедренного кармана комбинезона. Его рука едва заметно вздрагивает, и этот секундный тремор не ускользает от Кардена.
– Отныне Тесей обязан лично застрелить афинянина, – чеканит искаженный голос. – Если не хотите оба сдохнуть от моей руки прямо сейчас.
Братья переглядываются: в глазах Гэвина плещется ровно тот же парализующий ужас, что и у Кардена.
Время будто застывает намертво. Новая вводная перечеркивает любые расклады, в пыль стирает их наивные надежды – так внезапно и беспощадно, что у них отнимается язык, а мышцы отказываются подчиняться.
– Нет… – сипит Карден. – Нет.
Гэвин бессильно роняет голову, уставившись на свои босые ступни в примятой траве. Он принимает приговор:
– Ты должен, – едва слышно выдыхает он. – Мы не можем сдохнуть вдвоем, ты сам знаешь.
– Здесь должен быть другой выход!
И ровно в ту секунду, когда с губ слетает эта фраза, Кардена прошибает мысль. Он запрокидывает голову и срывается на сухой, лающий смех под ошарашенным взглядом Гэвина. Как он, черт возьми, не допер до этого раньше?!
Выход элементарен.
– Я убью Минотавра, – говорит он.
Тот даже не дергается – ни страха, ни тени тревоги от услышанного.
У Кардена в руках заряженное боевое оружие. Ничто не мешает пустить пулю в лоб зверю.
– Ты уверен, что готов замарать руки в крови? – тихо спрашивает Гэвин.
Да. Уверен. Пусть он ни разу в жизни не нажимал на спуск против человека и прекрасно осознает: этот шаг сделает его еще ближе к отцу. К тому монстру, каким Уран жаждет его видеть. Скорее всего, это и есть часть сценария, скрытая суть всего испытания. Ломать его шаг за шагом, пачкать ложью и кровью, заставлять творить те же зверства, чтобы убедить: пути назад нет, душа прогнила и пора покориться написанной судьбе.
Но сейчас… сейчас это не имеет значения, ведь он делает это ради спасения брата. Так ведь? Так ведь?! – стучит в висках набатом.
Карден уверенно перехватывает рукоять: стрелять его учили на совесть. Вскидывает ствол и берет Минотавра на мушку.
В этот миг наемник принимает очередной приказ из наушника, о котором братья Лайвли даже не догадываются:
– Сними маску, – командует Уран. – Они должны увидеть, кто перед ними.
В позе Минотавра впервые проступает неприкрытый ужас. Всё его тело вздрагивает, и он инстинктивно пятится на полшага назад:
– Нет, молю вас…
Карден хмурится. Он видит: мольба обращена не к нему, а к невидимому кукловоду. Впервые тот, кто считался главным палачом игры, дает слабину, демонстрируя смятение и животный страх.
Вот только мальчик не знает: наемник боится не пули в лоб. Он в ужасе от того, что повлечет за собой эта правда.
– Снимай. Сию же секунду, – давит Уран.
Гэвин и Карден онемело следят за сценой, перестав понимать что-либо.
Секунды растягиваются в вечность. Движения Минотавра кажутся неестественно вязкими, замедленными. Пальцы нащупывают край маски, стягивают ее с головы и роняют на траву.
Под звериной личиной скрывается самый добрый человек из всех, кого эти двое когда-либо встречали в жизни.
Девкалион смотрит на своих учеников взглядом, полным такой сокрушительной, черной скорби, какой они не видели у него никогда.
Ноги Гэвина подкашиваются, и он рушится на колени. Его сотрясает судорожный рвотный спазм – наружу выплескивается лишь желчь, единственный плюс нетронутого за ужином мяса.
У Кардена перехватывает дыхание. Он снова и снова сканирует Девкалиона взглядом – с головы до пят, надеясь, что глаза врут, что морок рассеется и перед ним встанет чужак.
Он моргает раз за разом.
Девкалион не исчезает.
Черты лица не меняются.
Это действительно он.
– Стреляй, Карден, – ровно произносит учитель. В его голосе нет злости – лишь бесконечная, всепоглощающая тоска, от которой Гэвин заходится в беззвучных рыданиях.
Человек, учивший их столько лет с безграничной отдачей и нежностью. Человек, показавший им, что такое сострадание, посреди стен дома, где любая доброта каралась как смертный грех и позорная слабость. Человек, который тайком включал Гэвину музыку и оберегал остатки человечности в Кардене.
– Зачем ты согласился участвовать в этом? – наивно шепчет Карден. Он знает ответ, но судорожно пытается оттянуть миг, когда палец ляжет на спусковой крючок.
– Уран поклялся вырезать всю мою семью до единого. Был выбор: они… или я. А потом: я… или вы двое. И я каждый раз выбирал себя.
Кардену кажется невероятным, что наставник без колебаний ставит их жизни выше своей собственной. Но мальчик даже не представляет, насколько сильно Девкалион привязан к нему и Гэвину. Быть может, лишь в эту секунду он впервые до конца осознает, что такое истинная доброта.
– Убейте меня! – задыхаясь от слез, молит с земли Гэвин. – Вернемся к первоначальным правилам! Я афинянин, прикончите меня!
– Уран никогда не планировал убивать кого-то из вас, – объясняет Девкалион, подтверждая страшную догадку Кардена. – Всё с самого начала велось именно к этой точке.
– Карден, брось ствол! Не смей!
Гэвин дергается с травы, пытаясь выбить оружие из рук брата, но Карден резким, безжалостным толчком отшвыривает его в сторону. Он сильнее, и его решимость сейчас несокрушима.
Внутри Кардена бушует ровно та же раздирающая буря, которую Гэвин выплескивает в истерике и не способен удержать в себе. Но Карден обязан спрятать ее под броню. Если Девкалион увидит, как он сломлен, учителю будет в сотню раз тяжелее встретить смерть. Мальчик выстраивает глухую стену эмоциональной защиты: сейчас нужно думать только о Девкалионе.
Они долго смотрят друг другу в глаза, вглядываясь в черты, словно пытаясь выжечь этот миг на сетчатке до скончания времен.
– Мне жаль, – едва слышно роняет Карден.
– Я знаю. Помни: это и есть твоя человечность.
Карден кивает, хотя в глубине души не верит в это ни на гран. Он физически чувствует, как его душа раскалывается на мириады острых осколков, собрать которые воедино не удастся уже никогда.
– Не теряй ее, – молит Девкалион. – Ты справишься. Ты не такой, как он, не становись им. Держитесь с братом друг за друга, любите друг друга, взбунтуйтесь. Останьтесь людьми, берегите человечность друг в друге. Поклянись мне.
Гэвин сжался в комок в углу, захлебываясь слезами; он без конца умоляет Кардена опустить оружие, молит Девкалиона застрелить его, вернуться к начальным правилам.
Карден ощущает его впервые в жизни: леденящий могильный холод смерти. Морозное прикосновение к затылку, словно костлявая ладонь сдавливает горло. Шепот, приказывающий убить, спустить курок. Самое омерзительное, глухое и одинокое чувство из всех, что ему довелось испытать, – чувство, с которым отныне ему суждено жить до самого последнего вздоха на этой земле.
Они не прощаются.
Не говорят последних слов.
Лишь молча смотрят друг на друга. Все трое.
И когда Карден сжимает палец на спуске и зажмуривается, перед его внутренним взором встает совершенно иная картина. Ему видятся две квадратные деревянные парты в глубине библиотеки. Левая – неизменно его, правая – Гэвина. Девкалион стоит между ними и классной доской с книгой в руках, очками на переносице и той самой теплой, открытой улыбкой.
Тело с глухим ударом оседает на траву.
Но времени оплакивать его нет – не сейчас. Его жертва не имеет права оказаться напрасной.
Карден железной хваткой впивается в предплечье Гэвина и силой вздергивает его на ноги. Он орет на него: требует бежать, рыдать и выть от боли сколько угодно, но делать это на бегу – прорываясь к выходу из лабиринта, чтобы не дать победить Тайлеру.
Гэвин спотыкается, пелена слез застилает ему глаза, но Карден не разжимает пальцев ни на миг. Он тащит его за собой: взгляд на карту, затем под ноги; теряет равновесие и всем телом впечатывается в колючие ветви. Ветки полосуют лицо, хлещут по глазам, но он лишь прибавляет ходу.
На очередном перекрестке что-то тяжелое на полном скаку сбивает его с ног, опрокидывая на землю.
Тайлер летит кубарем по другую сторону прохода. Теперь уже Гэвин подхватывает Кардена, рывком поднимая его на ноги, чтобы продолжить гонку.
Тайлер быстрее – он один, его не тянет вниз чужой балласт.
И на несколько секунд он вырывается вперед.
Выход из лабиринта уже в паре десятков метров. Кардену не оторваться от него: по карте Тесея он неизбежно выведет к воротам и соперника.
Остается последний, предельный шаг, но Карден больше не колеблется: он добровольно отрекся от остатков человечности, и отныне этот мир никогда не станет прежним.
Он берет на мушку бедро Тайлера и стреляет – дважды, наверняка. Брат заходится криком – не просто от физической муки, но от слепой, всепоглощающей ярости. Утробный, звериный вопль заставляет Гэвина содрогнуться.
Вот оно – то самое зрелище, ради которого Уран затеял эту бойню.
– А ну стоять! Сучий ты выродок, клянусь, я тебя… – надрывается распластанный на земле Тайлер. Он ползет по траве, словно раздавленный червь, волоча за собой широкий кровавый след.
Ему не добраться до ворот. Ему не победить.
Гэвин разжимает пальцы на руке брата, позволяя тому пересечь створки выхода в гордом одиночестве. Уран уже стоит там, встречая его торжественными рукоплесканиями. В его взгляде полыхает привычное безумие, но рядом с ним горит неприкрытый триумф. Так сияют глаза кукловода, получившего ровно то, чего он жаждал.
– Кронос Карден Лайвли! – громогласно провозглашает он. – Тот, кто понесет вперед знамя империи Лайвли и возродит Олимп на земле!
Карден – отныне Кронос – не слышит ни слова из победных речей отца, продолжающего превозносить его подвиг. Уран перехватывает его запястье, победно вздергивает руку сына вверх и с силой трясет ее. Затем указывает пальцем на Гэвина, чеканя: «Гиперион», и на скулящего на траве Тайлера: «Крий».
Уран настолько опьянен собственным триумфом, что ни разу даже не заглядывает сыну в лицо. Он без умолку сыплет похвалами тому, насколько Карден оказался достоин стать его наследником, его истинным первенцем.
Кардена же выворачивает наизнанку от подступившей к горлу тошноты. Ему приходится напрячь каждую связку в теле, чтобы не издать ни звука и застыть каменным изваянием.
Наконец Урану надоедает этот фарс. Не удостоив старшего даже сухим прощанием и не бросив ни единого взгляда в сторону Гэвина и Тайлера – Гипериона и Крия, – он размеренным шагом направляется к дому под руку с Геей, чье лицо за весь вечер не дрогнуло ни на миллиметр.
– Будь ты проклят, ублюдок конченый! – захлебывается лаем Тайлер, судорожно вцепившись руками в простреленную, истекающую кровью ногу.
Дикий стон взрезает ночную прохладу, пока двое громил Урана не подхватывают раненого под мышки, волоча в дом к врачам. Он извивается всем телом: жажда разорвать Кроноса на куски для него сейчас куда важнее пули, засевшей в разорванной плоти.
– Пустите меня, суки, я прикончу его! Я лично сверну ему шею! Я…
Кронос даже не ведет бровью. До слуха долетает истеричный визг, но до этого бесполезного куска дерьма ему нет дела: сознание глушит звуки, превращая их в бессмысленный белый шум.
Когда Тайлера уволакивают прочь, у распахнутых ворот остаются лишь двое: Кронос и Гиперион. Карден и Гэвин.
Гиперион делает пару неуверенных, робких шагов к фигуре брата, рухнувшего на колени прямо в траву. Руки плетьми повисли вдоль тела. Голова бессильно опущена к земле, скрывая лицо от всего мира.
– Кард…
– Пошел вон, – обрубает тот.
Гиперион задыхается:
– Что?
– Пошел вон. Оставь меня одного.
– Ты винишь меня? – заикается он. В конце концов, он не молил о жертвах – напротив, он требовал бросить его умирать.
– Пошел вон, – игнорируя вопрос, с металлом в голосе повторяет Кронос.
– Я не могу…
Стоит Гипериону протянуть руку, чтобы коснуться его плеча, как Кронос резким ударом сбивает его ладонь и с силой отталкивает брата прочь. Теперь его лицо поднято – перекошенное, багровое, со взглядом, налитым ядом и ненавистью.
– Я сказал: пошел вон нахрен!
Этот рык звучит настолько свирепо, словно удар тяжелым кулаком под дых. Гиперион никогда не слышал от брата подобных интонаций, никогда не видел его срывающимся на такой звериный вопль. Он никогда не видел его настолько раздавленным.
Это неприкрытая, чистейшая агония – то самое чувство, которое Карден методично выжигал в себе годами и которое теперь вырвалось на свободу, сметая всё на своем пути.
Гиперион отступает, подчиняясь приказу и оставляя брата наедине с собой, пусть сердце и обливается кровью. Он убежден: одиночество сейчас – худшее, что можно оставить Кардену. Оно окончательно добьет его человечность.
Брошенный всеми под куполом ночного неба, Кронос Лайвли так и стоит на коленях. Слезы жгут веки, рвутся наружу, но он борется с ними так, будто это его злейший враг.
Он застыл там, сгорбившись, до боли стиснув веки, чтобы не дать воли рыданиям, на целый бесконечный час. А затем что-то внутри него ломается окончательно. Из самой середины груди – из той черной дыры, что разверзлась на месте сердца, – поднимается непреодолимая, мучительная жажда.
Жажда, которая заставляет его с трудом подняться на ноги и на негнущихся коленях снова шагнуть в темный зев лабиринта с картой Тесея в кармане. Он бредет вслепую по знакомым зеленым коридорам, в звенящей тишине ночи, пока не выходит в ту самую точку, где… всё произошло.
Он не в силах даже сформулировать это в мыслях.
Но ему жизненно необходимо увидеть всё своими глазами: упрямый мозг отказывается верить в реальность, цепляясь за иллюзию, будто произошла чудовищная ошибка, будто глаза подвели его и обманули рассудок.
Но он там.
Стоит лишь завернуть за угол живой изгороди.
Тело Девкалиона.
Кронос снова падает на колени. С широко распахнутыми глазами, хватая ртом воздух, он на четвереньках ползет по мокрой траве к своему наставнику.
И лишь оказавшись вплотную к остывающему телу, он ломается. Потоки слез обжигают щеки, соленый привкус затапливает губы, слезы срываются с подбородка, заливая шею. Дышать нечем, грудная клетка ходит ходуном, а из горла вырываются тяжелые, хриплые всхлипы.
Единственный человек, несший в себе свет доброты, мертв.
Человек, поклявшийся помочь ему сберечь человеческую душу.
Человек, который учил его, ни разу не повысил голоса и оберегал их тайком, словно ангел-хранитель.
Мертв.
И ровно в эту секунду до него доходит истина. Когда он ложится на землю рядом с трупом и обнимает мертвое тело так, как мечтал обнять в детстве, будучи беззащитным мальчишкой.
Он понимает: его человечность не погибла в тот день, когда он задушил ласточку. Его человечность умерла сегодня ночью – вместе с Девкалионом. Ведь именно учитель бережно хранил ее в своем сердце.
А теперь у него не осталось ничего.
ИГРА НАСЛЕДИЯ. Гермес
Глава 1. «ДЕНЬ, КОГДА…»
Гермеса нарекли «психопомпом», ибо он – проводник душ в царство Аида. Он не вершит над ними суд, не карает их, но лишь указывает дорогу: посредник меж живыми и мертвыми.
Гермес
Мой любимый день месяца – это день ХПП. День пижамной вечеринки Херми.
Это тот самый вечер, когда мы с Локи забираем к себе отпрысков всей нашей семейки и закатываем для них пижамный разгул. Скупаем тонны фастфуда, стаскиваем отовсюду настолки, выбираем кино, а затем укладываем спать этих исчадий ада, которых наши дражайшие родственники явили миру.
Правда в том, что со временем мы с Локи окончательно поняли: для роли родителей мы попросту не созданы. Мы обожаем детей, спору нет, но далеко не каждый человек способен взвалить на себя подобную ношу. Не каждой паре позарез нужны собственные дети, и не у всех в крови бурлит родительский инстинкт.
Зато я без ума от роли дяди. Видеть, как мои братья и кузены дают жизнь маленьким копиям самих себя, стало одной из самых чистых и огромных радостей в моей жизни.
Мне дико кайфово находить в Нике ядовитый язык Хейвен и глаза моего брата Хайдеса; видеть в близняшках точные слепки Ареса и Хелл – вплоть до того, что одна сходит с ума по математике, а вторая носом уткнулась в книги и сочинительство. Гелиос, сын Лав и Аполлона, унаследовал ту же мрачную сдержанность своего отца; он самый молчаливый из всех моих племянников, но при этом подмечает абсолютно всё. Пусть ему нет еще и десяти, рассуждает он зачастую как умудренный опытом старик. В древности Гелиос был самим Солнцем, каждый божий день проносившимся по небосводу на колеснице, запряженной огнедышащими конями. А по ночам он переплывал океан в гигантской золотой чаше. Именно он был истинным богом солнца, пока не явился Аполлон, не примазался к небесному светилу и не отжал его трон. У малого отцовские кудри – роскошная, густая копна цвета спелой пшеницы.
Фемида, дочь Афины и Психеи, хоть и не приходится ей кровной по биологии, вполне могла бы сойти за родную. С ее прямыми смоляными волосами и раскосыми кошачьими глазами на фоне безупречной кожи цвета эбенового дерева. Она хитрая как черт – вылитая мать, – а ее эмоциональный интеллект улетел далеко в стратосферу. Зато светлый и позитивный взгляд на мир ей достался от Психеи. Если верить мифу, Фемида была титанидой, олицетворявшей божественный порядок, закон природы и космическое правосудие. Она держала в узде баланс между богами и смертными. Та самая сила, что хранит мировой порядок на незыблемых вечных принципах, а не на сиюминутных обидках и жажде мести. Пожалуй, это один из моих любимейших образов во всей античной мифологии, и выбор моей сестры я оценил с первой секунды.
Тефия же, дочь Поси и Хэрин – это ядерная заноза в заднице, каких мало. Не в том плане, что ее трудно обуздать, а просто энергии в этой девчонке хватит, чтобы запитать целый мегаполис. За это я ее и обожаю: она всегда готова вписаться в любой блудняк и жить не может без шумной компании – прямо как я сам. В мифологии Тефия – дочь Урана и Геи, Неба и Земли, праматерь всех земных рек и мириадов пресноводных нимф, прозванных океанидами. Символ прозрачных, ласковых вод, без которых жизнь на земле попросту бы загнулась.
Сторм тоже неизменно тусуется на моих пижамных вечеринках. Для меня – да и для всех остальных, я уверен на сто процентов – она полноценная часть нашей семьи. Пусть она уже взрослая деваха, ей всё еще по кайфу зависать с нами и с нашей стаей мини-Лайвли; она прилетает к нам при первой возможности и здорово выручает в попытках удержать этот хаос под контролем. Ника тоже берет на себя роль старшей сестры – если, конечно, не решает устроить заговор с мелкими против нас.
Но прямо сейчас по швам трещат даже они. Тефия как невменяемая скачет по дивану, пока Гелиос загробным голосом требует, чтобы она свалила на пол, потому что его от ее скачек уже физически мутит.
Нынешний ХПП пошел по пизде с самого начала, напрочь выбившись из привычного графика: обычно часам к девяти, максимум к десяти вечера весь выводок без задних ног сопит в подушки. Но сегодня Тефия умудрилась втихаря свистнуть шоколада сверх всякой меры и щедро подогрела контрабандой кузенов за нашими спинами. А старшие как раз вошли в тот всратый возраст, когда ложиться спать вовремя – удел сопливых младенцев, а им подавай взрослый движ до утра.
И вот картина маслом: мы с Локи стоим у кухонного островка, хмурим брови и обреченно слушаем истошные вопли этой банды мифологических чертенят, которые вертели на одном месте идею закрыть глаза и лечь в сраную баиньку.
– Это всё из-за тебя, – синхронно выдаем мы с Локи, тыча друг в друга указательными пальцами.
Я со смешком шлепаю его по пальцу:
– Ой, да захлопнись! Это стопроцентно твой косяк.
Он со смехом перехватывает мою руку и шутливо выкручивает мне палец:
– Мы можем выдать нашим племянникам снотворного?
– Сильно сомневаюсь. Я бы уточнил у нашего штатного эскулапа Аполлона, но он, блять, папаша одного из них. Еще заявится сюда посреди ночи и вздернет меня на люстре.
– Шуточки про виселицы и Аполлона никогда не выйдут из моды, да?
– Я просто жду дня, когда его пацан дорастет до возраста, когда ему можно будет слить всю подноготную, – ехидно скалюсь я. – Только представь себе постную, скорбную мину Гелиоса, когда он узнает о бурном криминальном прошлом своего безупречного бати.
– А что он скажет о прошлом дядюшки Херми? – подначивает Локи.
– Что я чертовски горяч и охрененен.
Он тихо фыркает от смеха, закидывает руку мне на плечо и притягивает к себе, роняя поцелуй мне в висок:
– Снотворное отпадает, но, может, ромашковый чай? С мелатонином, например. Должно срубить их намертво.
– Ромашка кончилась, Л.
– Твою мать, – цедит он сквозь зубы.
– Так, ладно, зайдем с другого фланга. Сейчас ты выпинываешь их чистить зубы, а потом объявляешь, что дядюшка Херми ждет всех в гостиной для суперсекретной особой игры.
