Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

– Лайвли, ты в порядке?

Я неохотно перевожу фокус обратно на него:

– Что?

Он чуть щурит глаза:

– Ты в норме? Сама не своя.

– Могу я спросить тебя кое о чем?

– Валяй. На мой вопрос ты забила, ну да ладно, давай свой.

Прежде чем я успеваю раскрыть рот, он застает меня врасплох: ловко подсекает и закручивает в грациозном пируэте. Я даже испугаться не успеваю, потому что в следующее мгновение он властно перехватывает меня и прижимает обратно к себе – с такой филигранной легкостью и плавностью, что у меня на пару секунд напрочь вышибает из головы заготовленную фразу.

– Зачем тебе столько разных баб? – шепчу я прямо ему в шею. – Нет, я отлично понимаю прелесть необременительного секса без обязательств и соплей. Но почему именно ты…

Он тяжело, шумно выпускает воздух сквозь зубы, и я моментально осознаю: я с размаху приложилась по единственной педали, к которой мне категорически запрещено было даже приближаться.

– Это самое банальное и предсказуемое объяснение из всех, что ты можешь услышать.

– Тебе изменили.

Он кивает, и теперь уже сам избегает моего взгляда, блуждая глазами где угодно, лишь бы не смотреть мне в лицо.

– Я ведь даже сделал ей предложение. Мы были официально помолвлены, Лиззи. Я ни в чем ей не отказывал, положил к ее ногам весь мир и всего себя без остатка. Веришь мне? Клянусь, так и было. Я потом месяцами ломал голову: чего же ей, черт возьми, не хватало, что она пошла искать это в чужой постели? – Он шумно выдыхает: – Впрочем, это случилось пять лет назад. Ее-то я давно забыл, а вот сосущее чувство, что я ни для кого никогда не буду достаточно хорош и что мне снова вонзят нож в спину, – увы, нет.

Оу.

Слышать его настолько уязвимым, видеть его глаза, подернутые тенью старой, неизгладимой боли, заставляет что-то внутри меня встать на место. Не то чтобы мне доставляло удовольствие знать, как он страдал, – скорее меня отпускает от осознания, что из нас двоих не я одна по макушку завалена страхами и комплексами.

– Мне жаль. Правда. Безумно жаль.

Он грустно улыбается:

– Я знаю.

Какой странный ответ. Я знаю.

– А теперь можно мне задать тебе вопрос? – подхватывает он. – Только на этот раз я бы очень хотел услышать ответ.

– Валяй.

Начинает играть новый трек – с еще более тягучим, медленным ритмом, чем предыдущий. Майлз закручивает меня в очередном повороте и притягивает обратно к себе с чересчур собственнической силой: наши тела с глухим стуком сталкиваются, и на пару секунд мы оба замираем без движения. Его лицо склоняется над моим, кончик его носа почти невесомо задевает мой.

– Что ты любишь больше всего на свете?

Меня накрывает дежавю со вчерашнего вечера на кладбище, когда он задал мне в точности тот же вопрос про отца, уверяя, что это лучший способ по-настоящему узнать душу человека.

Мне бы очень хотелось сделать вид, будто мне нужно поразмыслить, и мне бы чертовски хотелось, чтобы мой ответ не прозвучал так приторно и избито. Но… он именно такой. Это моя суть, и я никогда не стану притворяться кем-то другим.

– Любовь, – произношу я. – Любовь во всех ее проявлениях. Любовь между друзьями, между тобой и твоим питомцем, любовь в семье, любовь между мужем и женой, даже между двумя неуклюжими подростками, которые открывают ее для себя впервые, на ощупь. Любовь, которую ты питаешь к любимому фильму или к песне, способной звучать в твоих наушниках каждый день до конца жизни, к книге, которая перевернула тебя и вывернула наизнанку. Даже любовь к любимому сорту мороженого. – Я комкаю последнюю фразу, нервно хихикая от того, насколько по-идиотски это звучит со стороны. – Я до безумия, неизлечимо влюблена во все формы любви, какие только существуют на этом свете.

Он слушает меня молча, не переставая плавно покачиваться в такт музыке и вести меня в танце.

– Ну и рыжих котов, – добавляю я вдогонку.

Его губы трогает едва заметная усмешка.

Но я в упор не понимаю, почему он молчит. Ни единого звука не слетает с его губ – хотя бывают моменты, когда мне до смерти хочется засунуть ему кляп в рот, лишь бы он заткнулся хоть на секунду.

– То есть ты решил просто оставить меня подвешенной в воздухе после того, как я вывалила на тебя всю эту приторную ваниль? – не выдерживаю я.

– Ты не готова услышать то, что я хочу тебе ответить, – шепчет он. – «Забудь», Лиззи.

И снова чертово дежавю. Вот только когда я твердила ему забыть и не лезть, у меня были железобетонные аргументы: уберечь его от криминала нашей семейки и смертельных игр. В его же случае, сдается мне, дело в чем-то принципиально ином.

Я отступаю: то, как он смотрит на меня прямо сейчас, убеждает меня в том, что он, пожалуй, успел немного меня изучить. И он чертовски прав, когда утверждает, что я боюсь это услышать.

Я прочищаю горло, нарочито фальшиво покашливая:

– А твой ответ каков?

Он упирается взглядом в мои глаза – с такой обжигающей силой, что щеки моментально вспыхивают пожаром.

– Литература…

Я закатываю глаза:

– Кто бы сомневался, профессор.

Он картинно закатывает глаза в ответ:

– Кто бы сомневался.

– А дальше?

– Думаешь, есть что-то еще?

– Догадываюсь.

– Литература… – повторяет он с нажимом. – И…

Фигура моей мамы возникает прямо за его спиной, безжалостно обрывая диалог на полуслове. Она налетает на Майлза с тем безудержным восторгом, который обычно приберегают для старых закадычных друзей, а не для парня, которого видишь без году неделю:

– А ну живо танцевать с нами! – голосит она.

Майлз ошарашенно таращится на меня с выражением морды олененка, внезапно выскочившего на скоростное шоссе. Я едва сдерживаюсь, чтобы не заржать ему в лицо.

Момент для семейного налета был, мягко говоря, не самый удачный, но я слишком хорошо знаю свою мать. Ей жизненно необходимо узнать Майлза поближе, втянуть его в самый эпицентр праздника и доказать, как сильно родня от него тащится. Потому что, господи боже, мои братья и кузены реально без ума от Майлза.

Ума не приложу, как такое возможно, но меньше чем за двое суток он влюбил в себя вообще всех. Он вписался в наш клан так органично, будто жил с нами всю жизнь. Сегодня утром я застала его на кухне за завтраком в компании Зевса, Лиама, Ареса и Хелл. Они перешучивались так, будто дружат с пеленок: передавали друг другу тарелки и приборы, подкладывали тосты… Я так и стояла столбом за углом, подглядывая за ними, пока мама не возникла за спиной и не поинтересовалась, какого черта я тут выслеживаю.

Каждый раз, когда я болтаю с кем-то из гостей и Майлза нет рядом, я панически ищу его глазами – чисто чтобы убедиться, что он не чувствует себя лишним и всё в порядке. И ни единого раза я не застала его скучающим в углу. Он неизменно оказывался в самом центре: сыпал улыбками, источал свое сокрушительное обаяние и травил байки с моими кузенами.

Что выглядит сущей пыткой с колокольни человека, знающего, что вся эта идиллия – дешевый спектакль.

Единственный, кто так и не выкатил открытого вердикта, – это Нис. Он отделался своим коронным: «Я пока не решил, нравится он мне или нет. Всё зависит от того, что этот тип выкинет в понедельник».

Голова идет кругом. Не только от дурдома вокруг, но и от этих последних минут танца с Майлзом, от его ладоней на моем теле, от его глубоких, черных глаз и от сонма загонов, грозящих окончательно пустить этот вечер под откос.

Я остаюсь стоять посреди кружащейся толпы в полном одиночестве, пока чья-то рука не сгребает мою ладонь и не начинает настойчиво тащить сквозь людскую гущу. Я мгновенно узнаю буйные светлые кудри Гермеса и беспрекословно доверяюсь ему, куда бы он меня ни вел. А ведет он меня, если быть точной, к одному из самых дальних, глухих столиков – подальше от колонок и назойливого гула голосов.

Он галантно помогает мне опуститься на стул, плюхается рядом и с размаху припечатывает локоть к столешнице. Подперев подбородок раскрытой ладонью, он впивается в меня своим фирменным, до тошноты въедливым взглядом.

– Гера.

– Да в порядке я, в порядке.

– Ой, брось, я тебя даже не спрашивал, потому что и так вижу твое состояние. Всё на лбу написано.

– «Написано»?

– Ага. Ты полное ничтожество, сестренка.

– Ну спасибо за поддержку.

Он звонко щелкает пальцами у меня перед носом, и я рефлекторно вскидываю голову, встречаясь с его пронзительными голубыми глазами. В них пляшет бешеное любопытство и… нечто куда более мягкое, бережное. Сочувствие? Понимание?

– Я всё просек, сечешь? – шепчет он с заговорщицким прищуром.

– О чем ты?

Он выразительно указывает пальцем на меня, затем – на кого-то на танцполе. Мне не нужно переспрашивать. Я прекрасно понимаю, кого он имеет в виду.

– Я раскусил, что всё это чистый фейк.

Слюна предательски застревает у меня в дыхалке, и я надсадно закашливаюсь. Гермес давится победным ржачем, пока заботливо похлопывает меня по спине, помогая вернуть контроль над телом и хоть как-то восстановить дыхание.

– Тебе вообще как в башку взбрело устроить фейк-дейтинг уровня ромкома из нулевых? – выдает он, тихо угорая.

Он не осуждает меня, не считает жалким убожеством. Напротив, в его взгляде читается чистейший восторг и… восхищение? Чему я, собственно, удивляюсь: у Гермеса мозги с рождения набекрень, он мыслит совсем не так, как нормальные люди.

– Как ты дога…

– Мне безумно греет душу то, что ты даже не пытаешься отмазываться. Ты же в курсе, насколько виртуозно я умею совать свой нос в чужую личную жизнь.

Я шумно выдыхаю:

– Херм. Как. Ты. Догадался.

– Как догадался? Элементарно. – Он вальяжно растекается по стулу с видом человека, который хитрее всех на свете. Так оно, без сомнения, и есть, но капля скромности ему бы точно не повредила. – Ты забываешь, Лиззи, что я всеведущий рассказчик, который наблюдает из партера и подмечает все грязные секретики персонажей.

– Мы потрясающе играли, – возражаю я. – Докопаться до такой мысли было практически нереально.

Он глубокомысленно кивает:

– О да, чистая правда, актеры из вас просто феноменальные.

– К чему этот ядовитый сарказм?

Гермес картинно вскидывает ладони:

– «Сарказм»? Ты о чем вообще? Вы потрясающие, гениальные актеры, серьезно. Снимаю шляпу.

– Гермес!

Он заливается смехом, сгребает меня в охапку и с силой прижимает к своей груди. Рубашка у него расстегнута буквально до пупка, а вся кожа сияет россыпью глиттера. Он никогда в жизни не упустит повода искупаться в блестках.

Опустив подбородок мне на макушку, он нежно чмокает меня в волосы:

– Я неплохо шарю в театре, амплуа и масках. Актеры вы и правда толковые, но ты забываешь одну простую вещь: чтобы спектакль по-настоящему выстрелил, актер обязан вложить в него частичку непритворной правды. Пусть даже я раскусил, что ваш роман – фейк, ваши эмоции абсолютно настоящие. Актеры на сцене притворяются вымышленными героями, факт, но их чувства при этом вполне осязаемы. Они реальны, их из пальца не высосешь. Их вытаскивают из собственной жизни и отдают роли, чтобы вдохнуть в нее правдоподобие. Ровно то же самое происходит и с вами двумя.

У меня отвисает челюсть.

– Что, ошарашена?

– Ненавижу тебя. Ты настолько проницательный и хитрый жук, что я тебя просто люто ненавижу.

Он крепче сжимает меня в кольце рук. Моих ноздрей касается приторный аромат клубники – его фирменный запах, который не меняется годами.

И только сейчас до меня доходит истинный подтекст его слов:

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что…

– Я имею в виду, что вы притворяетесь парой, но ни капли не притворяетесь в том, что тащитесь друг от друга. Вы реально запали друг на друга. И теперь вам осталось всего ничего: сесть, поговорить ртом и замутить по-настоящему.

– Не думаю, что это хорошая затея.

– У меня в голове рождаются исключительно гениальные затеи, как ты смеешь сомневаться?

– Херми, я на полном серьезе.

– А я, по-твоему, шутки шучу? – Он отстраняется и отодвигает меня от себя, пригвождая к стулу взглядом – настолько серьезным, каким я его еще отродясь не видела. – Если ты признаешься этому мужику, что он тебе нравится, он упадет перед тобой на колени и воздаст хвалу Господу со всеми ангелами на небесах.

Из меня вырывается нервный смешок:

– Но ведь он тебе нравится, я угадал?

Я самой себе боюсь в этом признаться, не то что вывалить это кому-то постороннему.

– Считаю твое молчание за безоговорочное «да», ладно, ломайся дальше. – Он небрежно машет ладонью в воздухе: – Молния в номер: это взаимно. Если я ошибаюсь, даю добро прописать мне со всей дури прямо в челюсть.

– Слегка перебор, нет?

– Ни капли, я даю карт-бланш, зуб даю. Единственная просьба: не целься в нос. Родиться с аккуратным вздернутым носом – редкая генетическая лотерея, и ее нужно беречь любой ценой.

Спорить бессмысленно: нос у него и правда самый идеальный из всех, что я видела.

– Я понимаю, что после всего пережитого дерьма тебе тяжело в это поверить, но… Не думаешь, что пора дать смачного пинка под зад этому гребаному року и наконец поверить, что у судьбы припасены на тебя совсем другие планы?

Я прокручиваю в голове его слова, скользя взглядом по гостям, без устали отрывающимся на танцполе. Я сразу выцепляю взглядом стайку наших – самую громкую и, судя по всему, уже самую пьяную в зале. В центре круга отжигает Посейдон: уже без пиджака и рубашки, с одним лишь галстуком, болтающимся на голой шее. А рядом с ним выплясывает Майлз, выдавая движения настолько же нелепые, насколько и чертовски притягательные, а в партнерах у него крутится Арес.

– Очень хотелось бы, – тихо отзываюсь я наконец.

Херм смачно и звонко целует меня в щеку:

– Подумай об этом. Не обязательно прямо сию секунду или завтра. Возьми паузу, но обязательно подумай.

– Хорошо, Херми.

– Знаешь, когда-то я был свято уверен, что мне суждено остаться лишь второстепенным персонажем. Мелкой пешкой, которая тупо наблюдает за чужими жизнями со стороны, способная только комментировать их, подглядывать в замочную скважину и втайне мечтать, что однажды софиты развернутся на меня и я сорву свои овации. С годами до меня дошло, что я тоже главный герой. А вот кто всегда добровольно прятался за чужими спинами – так это ты.

Я недоуменно вздергиваю бровь, сбитая с толку внезапной глубиной его признания.

Гермес тепло, открыто улыбается мне:

– Ты говоришь редко, но когда открываешь рот – бьешь не в бровь, а в глаз, в самую нужную секунду. Ты редко берешь инициативу, но если действуешь – это всегда единственно верный шаг. Я прирожденный наблюдатель, и именно поэтому я прекрасно вижу, насколько чутко наблюдаешь за всеми ты сама.

– Ты правда так считаешь?

– Да пиздец как считаю, – рубит он, заставляя меня брызнуть со смеху. – Просто знай: ты прекрасна такая, какая есть, но ты заслуживаешь выйти из тени и заявить о себе во весь голос.

Это чертовски уютно – сидеть в тишине, сканировать других и не подставлять себя под удар. Порой от этого бывает безумно одиноко, начинает казаться, будто ты пустое место и от тебя ноль толку. Но знать, что кто-то видит тебя насквозь и искренне верит, что ты заслуживаешь большего… это разом перечеркивает каждую секунду, когда мне казалось, что мое присутствие весит ровно столько же, сколько и мое отсутствие.

– Спасибо, Херми.

– Не за что, инцестная моя кузинка.

И опять двадцать пять.

– Да прекрати ты уже! Забудь и проехали. Это было странное помутнение и…

Он обрывает меня, рывком поднимаясь на ноги и протягивая мне раскрытую ладонь:

– А теперь погнали танцевать и надираться в хлам, шевелись. Хватит строить кислые мины и вздыхать от тайной неразделенной любви.

Прежде чем вложить ладонь в его руку, я бросаю короткий взгляд на танцпол. Пытаюсь напустить на себя равнодушие, но сердце делает кульбит, когда я ловлю немигающий взгляд Майлза, намертво прикованный ко мне.

Он делает едва заметный жест подбородком – безмолвный, властный призыв подойти к нему.

Я решаю прислушаться к совету Гермеса и шагаю к нему в самый центр круга, под слепящий свет софитов, сжимая в кулаке свой фальшивый сценарий. Хотя прямо сейчас мне до безумия хочется порвать его в клочья и наконец позволить себе быть настоящей.

Глава 7. «ДВА ЧАСА»

Геракл был сыном Зевса и смертной женщины Алкмены, с которой тот изменил Гере. Разгневанная богиня ненавидела младенца, однако отец во что бы то ни стало желал даровать ему бессмертие, равное их собственному. Согласно одной из версий мифа, он принес маленького Геракла на Олимп, пока Гера спала, и приложил его к ее груди: молоко богини должно было наделить ребенка божественной природой. Геракл припал к соску со слишком большой силой и разбудил царицу богов; та резко оттолкнула его, и молоко брызнуло в небеса.

Это божественное молоко, пролившееся в ночную тьму, стало Млечным Путем.

Гера

На часах уже второй час ночи, когда мы с Майлзом поднимаемся по лестнице дома на этаж со спальнями. Судя по царящей вокруг гробовой тишине и погашенному свету, остальные вернулись уже очень давно.

И неудивительно. Хоть мы и покинули банкет всей толпой одновременно, я сразу заметила, сколько лишних крюков Майлз нарезал по дороге. Он то и дело сворачивал не туда, в упор игнорируя четкие указания, которые навигатор озвучивал вслух и отображал на виртуальной карте.

Я уверена, что он плутал намеренно, и в то же время не могу утверждать это с железной уверенностью. Может, он просто вымотался.

Мы не проронили ни слова с самого отъезда.

Наш последний диалог свелся к коротким фразам:

– Ты готова?

– Да.

– Я подгоню машину, жди меня здесь.

И дальше – пустота.

Молчание продолжает висеть между нами и сейчас, пока мы идем по коридору. Но это не та липкая тишина, от которой становится не по себе и которую отчаянно хочется заглушить чем попало.

В машине мы слушали музыку. Утром, по дороге туда, мы договорились включать треки строго по очереди – с учетом наших диаметрально противоположных вкусов и неизбежных пререканий. На обратном же пути он молча отдал пульт мне. Было забавно наблюдать за тем, как он беззвучно шевелит губами, подпевая некоторым песням.

Я замираю перед дверью своей спальни и оборачиваюсь к нему.

– Завтра я лечу не с тобой, – хрипло роняет он.

– В смысле?

– Всплыли срочные рабочие дела, мне нужно быть в Нью-Йорке раньше, поэтому я перебил билет на другой рейс.

Оу.

Я хватаюсь за дверную ручку и начинаю нервно крутить ее, надеясь, что он переведет взгляд на мои пальцы и перестанет пригвождать меня к месту своими смоляными глазами.

Бесполезно. Он продолжает сверлить взглядом меня.

– Ясно. И когда ты уезжаешь?

– Выдвигаюсь в аэропорт меньше чем через три часа.

Оу.

Я мысленно благодарю кромешную тьму за то, что она скрывает разочарование на моем лице. Я знаю, что оно там написано. И молюсь, чтобы его глаза еще не успели привыкнуть к полумраку. Понятия не имею, как бы я стала это объяснять, но мозг уже лихорадочно соображает, какую дежурную отмазку скормить ему в случае чего.

– Хорошо, – выдавливаю я наконец.

– Что ж… спокойной ночи. Полагаю, увидимся уже на балконе – с твоим неизменным бокалом вина.

– А я, полагаю, буду слушать, как ты… – Трахаешься. Слово застревает поперек горла.

Впрочем, ему и не нужно слышать это вслух. Даже без света я различаю, как мгновенно меняется его поза. Он весь деревенеет и делает шаг назад. Словно я ударила его под дых.

Ну а разве это не чистая правда?

– Спокойной ночи, – ставлю я точку.

Майлз не двигается с места, поэтому инициативу беру я. Шагаю к себе в комнату, прикрываю дверь за спиной и задерживаю дыхание. Я так и остаюсь стоять, привалившись спиной к дереву, замерев в ожидании звука его шагов в сторону гостевой спальни в конце коридора.

Мой взгляд намертво прикован к светящемуся циферблату часов на тумбочке.

1:15.

1:16.

1:17.

1:18.

1:19.

1:20.

Постучи, пожалуйста.

1:21.

1:22.

Постучи. Позови меня.

1:23.

1:24.

1:25.

1:26.

Не уходи.

В половине второго я наконец слышу их. Майлз идет в свою комнату, и сердце внутри меня совершает болезненный, сокрушительный кульбит. Не знаю, что режет сильнее: глухая тоска оттого, что он ушел, или осознание того, что ему потребовалось целых пятнадцать минут, чтобы принять это решение.

Ноги предательски подкашиваются, когда я дохожу до своей личной ванной и стягиваю вечернее платье. Механическими, заученными движениями залезаю под душ и тщательно смываю с себя день, до боли стискивая зубы, лишь бы не расплакаться.

С какой стати мне вообще выть? Откуда взялась эта сосущая пустота разочарования, которая намертво вцепилась в горло? Почему меня колотит крупной дрожью?

Я влезаю в пижаму и падаю на постель с мокрыми волосами. Ни один ночник не зажигаю. Часть ламп разбилась за эти годы, и таких больше не купить. Но проектор остался целым и невредимым. Будто Вселенная решила сжалиться надо мной и оставить хотя бы одну вещь из тех, что я так люблю.

Или его просто качественно собрали на заводе, и нет за этим никакого высшего знака и божественного промысла. Не всё на свете обязано быть волшебством, пусть мне и всегда нравилось в это верить. Совпадения никогда не были для меня слепой удачей – я всегда видела в них чистую, настоящую магию.

Я поворачиваюсь на бок и гипнотизирую бегущие минуты на светящемся экране будильника.

Говорят, когда на часах выпадает 11:11, нужно загадывать желание. В детстве я никогда этого не пропускала.

Сегодня я загадываю желание каждую чертову минуту. Одно и то же, не меняя ни единого слова.

1:44 – желание.

1:45 – желание.

1:46 – желание.

К черту правила.

В 2:00 оно сбывается. Я понимаю это по глухому звуку шагов за дверью моей комнаты. Они не принадлежат ни одному из моих братьев и уж точно не маме. Я знаю это наверняка, потому что с детства научилась безошибочно запоминать и различать их походку.

Это шаги Майлза.

Я даже не помню, в какую секунду запечатлела их в памяти, но готова поставить всё, что у меня есть: за дверью он.

Одиночный удар в деревянную панель заставляет меня рывком сесть на матрасе. Я выжидаю секунду, прежде чем подняться на ноги и подойти к двери.

– Да?

– Это Майлз, – шепчет его голос с той стороны.

Я прижимаюсь лбом к прохладному дереву:

– Я знаю.

Секундное колебание.

– Когда-нибудь ты объяснишь мне всё толком, но сейчас я не хочу терять ни минуты.

– Что-то случилось? – выпытываю я.

– Ты можешь открыть?

Повторять дважды не требуется. Картина, открывшаяся моим глазам, выбивает у меня почву из-под ног. Передо мной всё тот же Майлз – с мокрыми каштановыми волосами, совсем как у меня, – вот только из одежды на нем лишь серые спортивные штаны. Воздух в доме всё еще тяжелый и удушливый от жары, а полное отсутствие ветра делает эту ночь еще более душной, чем обычно.

И его полуобнаженный вид ни капли не спасает положение.

Я держу взгляд строго на уровне его глаз, гордо вздернув подбородок:

– Да?

– Можно мне переночевать у тебя?

Маска показного равнодушия мгновенно осыпается с моего лица, отчего он не сдерживает тихого смешка.

– Что?

– Можно я останусь с тобой? Хоть на полу. Я просто хочу быть рядом – эти последние два часа, пока я не уехал.

– Зачем?

– Когда я сяду в самолет, всё закончится. И пусть для тебя всё это было лишь спектаклем, я почувствовал нечто настоящее, Лиззи. И мне хочется оттянуть миг, когда я больше не смогу быть к тебе настолько близко.

Я с трудом сглатываю ком в горле:

– Что ты сказал?

Он улыбается:

– Сдается мне, ты всё расслышала до единого слова. Если хочешь, я могу повторить, но знай: тебе не послышалось. И мне чертовски тяжело дается эта откровенность.

Земля окончательно уходит из-под ног. Я настолько оглушена его признанием, что мозг наотрез отказывается переваривать услышанное. Мои уши уловили звук, но рассудок парализован, а сердце попросту выбило из строя.

Мне до безумия хочется услышать эти слова снова, но язык не поворачивается попросить. Хоть раз в жизни мне не хочется выглядеть отчаявшейся дурой, готовой уцепиться за малейшую иллюзию чужой любви и нужности. Меня сковывает дикий ужас: а вдруг он на самом деле чувствует то, в чем только что признался? Это ведь слишком прекрасно, чтобы оказаться правдой.

Всё происходит стремительно, прежде чем ко мне возвращается связное мышление. Я отступаю на шаг в глубь комнаты, впуская его внутрь. Майлз не медлит ни секунды, принося с собой легкий шлейф геля для душа из гостевой ванной, смешанный с его естественным, мускусным запахом.

Когда он порывается лечь прямо на пол, я решительно перенаправляю его на постель.

– Ты уверена?

– Да, – запинаясь, выдыхаю я.

Я чувствую себя такой нелепой и жалкой. Такой нелепо и жалко счастливой.

Мы ложимся на мою двуспальную кровать. Я – у самого правого края, он – у левого. Оба на боку, лицом друг к другу. Лунный свет, льющийся сквозь стеклянные двери террасы за моей спиной, падает серебряным ореолом на его черты, делая его лицо красивым до щемящей боли.

Не думаю, что мне удастся сомкнуть глаза. И я сама ни за что на свете не хочу растратить эти последние два часа нашей иллюзии.

Но заговорить я не в силах: с губ не слетает ни единого членораздельного звука. И сдается мне, точно так же, как в машине, слова сейчас совершенно излишни.

– Тогда… когда мы танцевали… – шепчу я спустя долгую паузу. – Ты начал говорить, что любишь больше всего на свете, но тут влезла мама.

Майлз едва слышно выдыхает.

– Литература и?.. – настаиваю я.

Он смотрит на меня так долго и немигающе, что я уже начинаю верить, будто ответа не последует.

Затем он медленно поднимает руку и едва ощутимо касается кончиком указательного пальца моей щеки. Начинает неспешно гладить мои веснушки, чертя на коже невидимые траектории, форму которых я не способна угадать. Будто и правда пытается соединить точки, чтобы разглядеть скрытый рисунок.

Каждое его мимолетное прикосновение обжигает кожу багровым пламенем настолько, что желание поцеловать его превращается в физическую, острую жажду.

– Литература… и люди, которые говорят о любви так, как о ней говоришь ты, – тихо роняет он наконец.

Мы больше не роняем ни слова, и его ладонь плавно опускается обратно на подушку, в паре сантиметров от моего лица.

Нам больше не нужны никакие разговоры.

Нам нужны только эти последние два часа вместе – в полной тишине, рядом друг с другом.

Глава 8. 21 СЕНТЯБРЯ

Каждый год в святилище в Аргосе Гера совершала обряд очищения в священном источнике, чтобы символически «обновить» свою девственность. Таким образом, она предстает не застывшей в неизменном статусе богиней, а фигурой постоянно возрождающейся, обновляющейся и пребывающей в движении.

Гера

Прежде чем сесть в машину к маме, которая вызвалась подбросить меня в аэропорт, я выкраиваю немного времени, чтобы побыть в своей комнате одной. Я собралась пораньше исключительно ради этого – чтобы задержаться еще на несколько минут в месте, где выросла, где испытала самую огромную любовь в своей жизни.

Положа руку на сердце, по-настоящему меня волнует лишь одна-единственная деталь в этой комнате. Она лежит там, на книжной полке, среди остальных томов. Книга отличается по формату от обычных романов: прямоугольная, внушительная, с тисненой глянцевой обложкой.

Сборник сказок, который папа читал мне на ночь в детстве.

Я сижу прямо на полу и перелистываю страницы, то и дело выхватывая взглядом отдельные строчки. К собственному изумлению, я понимаю, что не забыла ни единого слова. Каждая короткая реплика, каждое описание заново оживляют в памяти теплый тембр отцовского голоса – то, как он менял интонации, пародируя разных персонажей, и как его голос звучал торжественно и глубоко, когда он говорил от лица рассказчика.

Когда я дохожу до последней страницы, случается нечто странное. На глаза попадаются два тетрадных листка в клетку, исписанные от руки черными чернилами. Почерк безошибочно принадлежит Гипериону.

Заголовок не оставляет сомнений, что это такое.

Американская принцесса и греческий принц.

Моя самая любимая сказка – история любви между ним и мамой. Записанная его собственными словами – теми самыми, которые он шептал в темноте моей детской по ночам под сиянием звезд над головой. Самое драгоценное сокровище, о каком я только могла мечтать; мне просто интересно, сколько лет эти листы пролежали здесь, дожидаясь, пока я их найду.

Слезы ручьем катятся по щекам, так что мне приходится отодвинуть бумагу подальше, боясь закапать и испортить чернила. Я прижимаю листки к груди так крепко, будто это он сам – будто я прямо сейчас обнимаю своего папу, – и реву навзрыд, совсем как в тот первый день, когда его не стало. С той лишь разницей, что тогда меня душили невыносимая боль и черная пустота утраты. Сейчас же это чистейшая радость и всепоглощающая благодарность.

Мама застает меня заплаканной на ковре, и ее глаза тоже моментально блестят от слез, стоит мне показать ей листы. Мы перечитываем папину сказку вдвоем, сидя в машине, пока мои чемоданы уже лежат в багажнике.

Я снова реву; поразительно, откуда в моем теле еще берутся слезы. Я была уверена, что выплакала всё до капли. Мама просто тихо смахивает слезинки, но я прекрасно вижу, каких усилий ей это стоит: она терпеть не может раскисать на глазах у детей.

Всю дорогу до аэропорта мы едем в тишине, до краев наполненной любовью, без малейшей тени тоски, а перед входом в терминал стоим обнявшись долгие, бесконечные минуты.

Я перечитываю эти строки в очереди на досмотр, перечитываю их, сидя у гейта в ожидании посадки, и пулей взлетаю по трапу в салон самолета лишь ради того, чтобы перечитать их в пятый раз.

Весь остаток полета я сплю. Мне снятся сны – яркие, один прекраснее другого. Я просыпаюсь через равные промежутки времени, любуюсь облаками в иллюминаторе, а затем мысли снова затихают, и я проваливаюсь в дремоту.

И лишь оказавшись на заднем сиденье Uber по дороге домой, я окончательно осознаю, что происходит. Туман в голове рассеивается, и образ Майлза вспыхивает перед глазами отчетливее, чем когда-либо.

Всю дорогу я нервно барабаню пальцами по бедру, разглядывая знакомые до боли улицы. Каждая минута, каждый зеленый сигнал светофора, каждый поворот и торможение неумолимо приближают меня к нему.

Когда я поднимаюсь на свой этаж, стрелки часов уже переваливают за время ужина. Я бросаю чемодан и рюкзак прямо в прихожей, отложив разбор вещей на завтра. Взгляд инстинктивно метнулся к балконной двери. Внутри всё так и зудит от электрического нетерпения, подталкивая меня выйти наружу – просто чтобы проверить, стоит ли Майлз на своей половине террасы в ожидании меня.

Но сперва я иду и наливаю себе бокал белого вина. Я это заслужила, разве нет? В конце концов, это стало нашей негласной традицией – сталкиваться там, пока я пью.

Я делаю три щедрых глотка, подливаю еще немного и выхожу на свежий воздух. Я упрямо смотрю прямо перед собой – на линию горизонта Нью-Йорка и гипнотический танец огней среди небоскребов, который всегда так обожала. Панический страх того, что его там нет и я всё это себе навыдумывала, перехватывает дыхание, а ладони мгновенно покрываются испариной.