Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)
Механическими движениями я покупаю пачку мармелада. Но не вскрываю ее. У меня рука не поднимется испортить ее, разорвав упаковку. Я аккуратно заталкиваю ее в задний карман джинсов и твердым шагом направляюсь обратно к родовому отделению.
Мне требуется добрых десять минут и тонна серьезных, несвойственных мне речей, чтобы доказать старшей медсестре: я справлюсь, я не хлопнусь в обморок, не расшибу себе лоб и не стану обузой для будущей матери.
И да: всё это время я принципиально не смотрю туда, где разведены ее ноги. Я сижу на стуле у изголовья, прямо на уровне ее лица. Я намертво сжимаю ее пальцы, позволяя ей дробить мои кости в ответ каждый раз, когда накатывает очередная волна адской схватки. Я рядом с ней – обнаженный перед своими страхами, но больше не парализованный ими. Я перестал носить их как броню и аккуратно сложил в темный угол. Они никуда не исчезнут насовсем, но я могу отобрать у них власть надо мной. Могу задвинуть их подальше и вместо них выбрать смелость.
Первая девочка появляется на свет глубокой ночью, когда полная луна висит в зените темного неба. Мы называем ее Селеной – в честь самого воплощения Луны в греческих мифах. Это имя слетает с наших губ в одну секунду, хотя мы ни разу не обсуждали его заранее.
Вторая рождается на рассвете, когда ночной мрак начинает растворяться в утреннем золоте, и мы даем ей имя Эос. Момент единения тьмы и света.
Они безупречны.
Селена и Эос.
Моя луна и мой рассвет – отныне и навеки.
Глава 2. «ЗДОРОВО, МЕЛКИЙ»
Описанный Гесиодом в «Теогонии» как бог, «щиты пробивающий» и «города разоряющий», Арес олицетворял собой наиболее жестокую и кровавую сторону битвы, резко контрастируя с мудрой стратегией Афины. В сказаниях греческой мифологии Арес обычно появлялся в сопровождении рожденных от Афродиты сыновей – Фобоса (страха) и Деймоса (ужаса), а также своей сестры Эриды (раздора).
Арес
Есть одна вещь, которую я в тайне ото всех делаю примерно раз в неделю. Уже который год подряд. Узнай об этом мои кузены или братья, они бы стебали меня до конца моих дней: ни для кого не секрет, как я ненавижу показывать свою сентиментальность и распускать нюни.
Я и сам толком не смогу объяснить, на кой черт мне всё это. Как объяснить нормальным языком, что, стоит у меня появиться паре часов свободного времени, я покупаю хот-дог с банкой пива, сажусь на скамейку в парке и разговариваю с Тимосом?
Да, со стороны звучит так, будто я окончательно свихнулся. Дайте мне секунду, я всё проясню.
Когда дед Уран объявил на меня охоту и мне пришлось залечь на дно, мотаясь с континента на континент, у нас зародился наш собственный маленький ритуал.
Те месяцы в бегах были не из легких. Пережить семь испытаний само по себе было адовым испытанием, но тащить на плечах груз изгнания, быть вдали от дома и вечно скрываться, лишь бы тебя не сцапали и не пустили на фарш самым садистским образом – это било по мозгам совсем иначе.
Я изо всех сил скрывал это, пытаясь казаться несгибаемым, но Тим раскусил меня в первую же неделю нашего побега.
Ночью я засыпал, сжимая в объятиях Хелл, но подрывался буквально через пару часов: сердце колотилось как бешеное, а всё тело было мокрым от липкого пота. И чтобы не пугать ее, я взял за привычку бесшумно выскальзывать из спальни и нарезать круги по крошечной съемной квартирке.
Я искренне верил, что Тимос ни сном ни духом, пока однажды ночью не наткнулся на него: он стоял в гостиной, привалившись плечом к стене, скрестив руки на груди, и пристально изучал меня тяжелым взглядом.
– Ты в этом полу дыру протрешь рано или поздно, мелкий.
По правде говоря, он далеко не сразу сообразил, как мне помочь. Его первой гениальной попыткой было сухое: «Марш в постель и спать». О да, премного благодарен, невероятно помогло, греческий Кен недоделанный.
Второй попыткой стал чай с ромашкой и мелатонином.
Третьей – тяжелые транквилизаторы.
Четвертой – трава (он взял с меня клятву, что я не сдам его начальству).
И только пятая попытка наконец попала в яблочко. Мы тогда перебрались в крошечный шотландский городок – на редкость промозглый, промороженный до костей и вечно утопающий в тумане.
Тимос просто сгреб меня за шкирку, заставил натянуть куртку и выставил за дверь.
– Знаешь, что всегда помогало мне остыть и выбить из башки дурные мысли?
– Понятия не имею, от тебя можно ждать чего угодно. Пострелять? Начистить кому-нибудь табло? Поднять трамвай? – огрызнулся я.
– Хот-дог, пиво и глухой переулок в черте города.
– Я ждал чего-то более брутального.
– На часах четыре утра, и я торчу здесь с тобой вместо того, чтобы спать. Имей хоть каплю совести и будь благодарен, мелкий.
Мы нашли какой-то круглосуточный клоповник из тех, где время словно застыло навсегда. Будем честны: вид у тех сосисок был откровенно ублюдский, а единственное пиво продавалось в жестяных банках и носило название, о котором в Штатах слыхом не слыхивали.
Мы приземлились на первом попавшемся углу: покосившаяся скамейка, пустынная темная улица и разбитый фонарь в паре метров над головой.
Хот-дог был редкостным дерьмом.
Пиво по вкусу напоминало отработанное машинное масло.
И всё же тот час, проведенный бок о бок с ним, впервые за долгое время вышиб из моей головы мысли об Уране и о семье, оставшейся за океаном по его вине.
Мы почти не разговаривали. Да и о чем болтать с этим угрюмым шкафом, способным разве что играть мышцами и утробно рычать на весь мир? Но мне стало легче. И он это прекрасно видел. Дошло до того, что стоило ему услышать, как я крадусь мимо его двери среди ночи, он уже стоял на пороге – полностью одетый и готовый к выходу.
Сначала мы сбегали каждую ночь. Постепенно потребность в этом стала отпадать. В итоге мы свели это к одному разу в неделю – в точности как я делаю сейчас. Это одно из самых теплых воспоминаний, что у меня остались о нем. Да чего уж там: пожалуй, это вообще одно из лучших воспоминаний о ком-либо из людей, встреченных мной на этом гребаном пути.
Его смерть оставила во мне черную дыру, которую не залатать ничем. Наверное, потому, что нам банально не хватило времени. Наверное, потому, что я искренне полюбил его слишком поздно. Наверное, потому, что с отцом у меня остался целый океан невероятных моментов, накопленных за годы жизни, а с Тимми… их ничтожно мало.
Мне чертовски не хватило времени с ним.
Мой психотерапевт уверяет, что эти еженедельные вылазки – лишь отчаянная попытка мозга заткнуть сосущую пустоту внутри. Я просто дорисовываю новые воспоминания, чтобы обмануть себя и поверить, будто мы успели побыть вдвоем чуть дольше.
Сжимая в руке хот-дог и бутылку пива, я опускаюсь на лавочку в Центральном парке – подальше от любопытных глаз. Понятное дело, в Нью-Йорке практически невозможно найти место, где бы вокруг не шастали толпы, но… это тихий, укромный закуток, куда редко забредают зеваки; скрытая жемчужина, на которую можно наткнуться разве что по чистой случайности.
Я сажусь и делаю первый укус, замирая в ожидании. Всё всегда идет по одному и тому же сценарию. Мой мозг запускает заученный шаблон: я прихожу первым, надкусываю сосиску, и ровно на втором укусе рядом появляется Тимос со своим хот-догом и пивом.
Мой – щедро полит кетчупом и майонезом, его – ядреной горчицей. И по накатанной начинается наша дежурная перепалка:
– Я до сих пор в упор не понимаю, как ты жрешь это блевотное месиво из соусов, – бубнит он.
– Терпеть не могу горчицу.
– Ты ее в жизни не пробовал, откуда тебе нахрен знать? – мгновенно заводится он.
Я ехидно скалюсь:
– Ну да. Но есть такая еда, про которую ты заранее знаешь, что она редкое дерьмо, даже не пробуя.
– Горчица – идеальная заправка для хот-дога, ты понятия не имеешь, чего лишаешься.
– Ничего я не лишаюсь.
– Разве что последних мозгов каждый раз, когда раскрываешь пасть. У тебя там хоть пара извилин осталась в этой бестолковке?
Я не отвечаю. Мимо скамейки как раз проходит какая-то женщина и бросает на меня абсолютно равнодушный взгляд. Обычно я втыкаю в уши наушники, подключенные к телефону, и делаю вид, будто говорю по связи. Чисто чтобы не выглядеть конченым психом.
Я поворачиваю голову. Рядом никого нет. Но если я приложу усилие, если прищурю глаза – один из которых так и остался слепым – и позволю всей накопившейся боли выйти наружу, мое сознание способно нарисовать его силуэт.
Я знаю, что не слетел с катушек и у меня нет галлюцинаций, только потому, что эта визуализация требует от меня титанических душевных сил. И главное: я могу представить его лишь таким, каким запомнил при первой встрече. Это образ Тима, навечно законсервированный во времени, который никогда не постареет. Не реальный человек.
– Ну и как, твои малявки уже научились посылать тебя на три веселых буквы? – снова подает он голос.
Я усмехаюсь:
– О, они без ума от меня. Я самый крутой батя на этой планете. С Селеной, правда, приходится попотеть: я уже несколько лет бьюсь над тем, чтобы окончательно растопить ее сердечко, но чую – финиш уже близко.
Он понимающе кивает, внезапно становясь серьезным:
– Я ни секунды не сомневался, что из тебя выйдет отличный отец.
– Неужели ты не видишь, какой я молодец?
– Нет, не вижу. Потому что я не гребаный призрак, материализующийся по щелчку пальцев благодаря какой-то мистической связи. Я просто фантом, которого ты силой вытаскиваешь из собственной башки, и я не могу знать, как на самом деле складывается твоя жизнь. Забыл?
Вдоль позвоночника пробегает морозная дрожь.
– Ты хоть понимаешь, сколько времени спускаешь в трубу, сидя здесь со мной? Времени, за которое мог бы двигаться дальше и проживать миллиарды охуенных моментов, – не унимается он.
– Заткнись, пожалуйста.
– Тебе кажется, что это капля в море. И правда: подумаешь, жалкий часок в неделю, какая трагедия? А теперь представь, что прямо сейчас ты мог бы быть рядом с Хелл.
Я криво улыбаюсь:
– И драть ее.
– Придурок.
– Пускать моторчик у нее на…
– Или возиться с дочерьми. Или висеть по видеосвязи с Хейвен, подлавливать в кадре Хайдеса и поливать его дерьмом, как ты так любишь делать.
– Один час в неделю – это не конец света, Тим, ты и сам прекрасно знаешь, – отрезаю я.
Я со всей дури вгрызаюсь в хот-дог, и кусок булки падает прямо на джинсы. Я смахиваю крошки резким, раздраженным взмахом руки.
Я знаю, что выгляжу жалким. Но я никогда не умел нравиться людям, а уж тем более – привязываться к кому-то сам. Потерять в один миг человека, который был мне дорог и которому был небезразличен я, оказалось сокрушительным ударом под дых.
– Я скучаю, – признаюсь я едва слышным шепотом, который услышал бы только я один, не будь он проекцией в моей голове.
– Это нормально. Так бывает, когда тот, кого ты любишь, умирает.
– Жестоко.
– Жизненно.
Я откладываю булку и пока даже не открытую бутылку пива. Откидываюсь на спинку лавочки, запрокидываю голову и упираюсь взглядом в небо. Кроны деревьев заслоняют край обзора, но в остальном надо мной простирается бескрайняя синева, подернутая редкими облаками.
– У меня есть коробка, где я храню всю любовь к тебе, – говорю я небу. – Когда я ее открываю, она с силой вырывается наружу и начинает метаться. Носится из стороны в сторону, разыскивая тебя по всему свету. Ищет в доме, где ты жил, в городе, где ты родился, в нотах песни, которую твоя сестра играет на пианино – той самой, что она написала для тебя, – в шуме прибоя, который ты так любил, и в шепоте твоей матери, когда она зовет тебя по имени. Она расспрашивает твоих родных, умоляет подсказать, где тебя найти. Ищет хоть какое-то место, где ты мог бы прятаться, чтобы прийти к тебе, но никогда не находит, потому что старательно обходит стороной твою могилу. И всей той любви, которую мне так хочется тебе отдать, попросту негде приклонить голову. Она устало скитается, теша себя иллюзией, что рано или поздно ты снова объявишься. Я не знаю, что с ней делать. Не знаю, куда ее деть. Я никогда не брал в расчет, что ты можешь взять и уйти навсегда.
Проходит столько времени, что я поворачиваю голову, пытаясь снова вызвать его силуэт перед глазами. Будь он еще жив, он наверняка буравил бы меня этим своим взглядом строгого, непреклонного родителя.
Он тяжело вздыхает, пряча за этим слабую усмешку:
– Дай ей набегаться, дай выплеснуться, позволь ей искать меня. Рано или поздно она доберется до того места, где я похоронен. Она не пропадет даром. Она вернется к тебе, когда поймет, что ее дом – там, где бьется твое живое сердце, и поможет тебе жить дальше.
Чтобы не разреветься как сопливый пацан, я по привычке включаю фирменного циничного придурка:
– Хуйня на постном масле.
– Арес.
– Да знаю я, знаю, ты прав. Просто…
– Что? – Он кивает на недоеденную сосиску: – Не жрешь, потому что это месиво из соусов втайне кажется тебе редкостным дерьмом, да?
Из меня вырывается усмешка.
– Я должен тебе признаться.
– Очень надеюсь, что это не признание в вечной любви, где ты заявляешь, что всегда любил меня, а Хелл была лишь прикрытием.
– Не в моем ты вкусе. Скорее уж это ты втайне по мне сох.
– Ты тоже не в моем вкусе, Арес, выдохни.
– Быть такого не может. Я во вкусе абсолютно у всех, даже у лесбиянок.
Я буквально слышу его смех. Тот самый скупой, сдержанный смешок Тимоса, когда я, вопреки его воле, казался ему забавным, но он изо всех сил старался этого не выдать.
– Нет, мое признание в другом… Был момент во время нашего побега от Урана, когда я подрывался посреди ночи вовсе не от панических атак. Я нарезал круги по комнате только ради того, чтобы вытащить тебя на улицу. Чтобы мы пошли за нашими дурацкими хот-догами, поругались из-за горчицы и поплелись обратно. Даже притом, что мы толком ни о чем не говорили и утешитель из тебя был как из говна пуля. В какой-то момент я начал притворяться просто потому, что втрескался в этот наш ритуал.
Он улыбается:
– Я знаю. Я всё понял, мелкий. Мне тоже нравилось.
Я почти уверен, что в реальности он ответил бы именно так.
– У тебя отличная жизнь, Аресик, – снова подает он голос. – Чуткая, умная девушка, которая терпит твои заскоки так, как не смогла бы ни одна женщина на свете. Две дочки, которые души в тебе не чают. Семья, готовая прикрыть спину в любую секунду. Хорошая работа.
– А еще я чертовски красив.
– И красив, куда ж без этого.
Я фыркаю себе под нос. Пожалуй, порой я перегибаю с тем, какие комплименты вкладываю в его уста в собственной голове.
В этой обманчивой тишине – тишине, которая существует только для нас двоих, надежно отгороженная от адского гула Нью-Йорка и лая собак в Центральном парке, – низкий, рокочущий голос Тимоса произносит фразу, к которой я морально готовился не одну неделю:
– Ты должен меня отпустить.
Отпустить.
Мне кажется, это паршивое слово для того, кого ты любил и кто погиб. Наверное… Господи, наверное, правильнее сказать: «дать упокоиться».
– Ты должен дать мне упокоиться, – послушно исправляется фантом, подчиняясь моей воле.
В этом куда больше мира, это похоже на честный договор. В «отпустить» мне всегда чудится что-то паршивое, будто я разжимаю пальцы и позволяю Тиму сорваться в бездонную пропасть забвения – туда, на самое дно, где его уже будет не разглядеть. Но если я построю для него уютный уголок среди своих воспоминаний, где он сможет лечь и спокойно отдохнуть, ему там будет куда лучше.
Я даю тебе упокоиться.
Я отчетливо вижу его перед собой – ровно так, как учила мой психотерапевт. Представляю, как Тимос поднимается со скамейки и оборачивается ко мне со спокойной улыбкой, готовый уйти навсегда.
– Стой, только… – Я панически дергаюсь, пытаясь удержать его еще на секунду: – Сначала я должен выдать тебе тайну. Я решил, что об этом имеешь право знать только ты, а для остальных я унесу ее с собой в могилу.
Он скептически вздергивает бровь.
– Спроси меня, есть ли у меня водительские права, Термос.
Он ухмыляется:
– Ну и есть у тебя права, кусок дебила, расколотивший мой внедорожник?
– Нет. Сейчас – нет.
– Я так и знал!
– Погоди, стой, притормози. Я их сдал! Со второй попытки. То есть они у меня были, факт. Но через месяц их отобрали к херам. Если позволишь вставить слово – из-за сущего пустяка, который копы раздули до масштабов вселенской трагедии.
– Верится с трудом, но подробностей я спрашивать не стану.
Чтобы мы понимали друг друга: вожу я нихера не плохо. Ту тачку я размотал исключительно потому, что мне взбрело в голову догнать Урана и Гею после предпоследнего испытания, на котором они обезглавили мою биологическую мать. Мой воспаленный мозг решил, что пойти с ними на лобовой таран и сдохнуть всем разом ради спасения семьи – отличная идея.
Тим тогда вовремя привел меня в чувство, я крутанул руль, и мы эпично кувыркнулись в кювет. Если искать во всем плюсы: не случись той аварии, мы бы в жизни не подобрали Тринадцать – нашего черного кота, который до сих пор жив, здоров и прекрасно себя чувствует.
– Советую пересдать экзамен и восстановить корочку, – подытоживает он. – Неужели ты готов упустить шанс лично научить дочерей водить?
– Эй, времена изменились. Я более чем уверен, что Хелл отлично подменит меня на этом поприще. Дорогу эмансипации, нет?
По правде говоря, у меня банально не хватило бы терпения. Хотя… черт, признаю: мне чертовски не хватает возможности катать девчонок по городу или забирать их из школы. Пусть даже водит Хелл просто охренительно, а мне дико в кайф быть ее личной «принцессой на пассажирском».
– Это всё? – окликает он меня снова.
Мне безумно хочется крикнуть «нет», лишь бы оттянуть прощание. Да и кто мне запретит? Никто, кроме меня самого. Но я слишком долго топтался на месте все эти годы. Я обязан сделать это – ради себя, ради тех, кого я люблю, ради собственного душевного спокойствия и ради светлой памяти о Тиме. Я больше не имею права держать его на привязи в своих мыслях. Пора дать ему покой.
– Бывай, Термос, – едва слышно шепчу я.
– Бывай, мелкий.
Нижняя губа предательски дрожит, и слезы вот-вот хлынут по щекам, как у сопливого мальчишки, содравшего коленку об асфальт.
Тим кивает на брошенный на скамейке фастфуд:
– Рано или поздно попробуй его с горчицей, не пожалеешь.
Я не отвечаю. Открой я сейчас рот – и это прощание, разрывающее душу на куски, затянется еще дольше. Я годами глумился над Хайдесом, называя его сопливым нытиком, но по факту я сам оказался куда хуже. Сдается мне, внутри я куда более ранимый и привязанный к людям, чем все те, над кем я потешался всю жизнь.
Тимос Лиакос разворачивается ко мне спиной в последний раз.
В самый последний раз, когда я сижу на этой скамейке и жду его.
В самый последний раз, когда я позволяю себе выкраивать этот час глухого одиночества, чтобы упиваться своей болью.
Но любые финалы неизменно расчищают место для новых начинаний. И начиная с сегодняшнего дня у меня появится один лишний час в неделю – чтобы жить в настоящем и делать что-то по-настоящему охренительное.
Не знаю, сколько минут проходит с тех пор, как образ Тима растаял в воздухе, но резкая вибрация смартфона в кармане заставляет меня вздрогнуть. Сообщение от Хелл.
Хелл: Ты в порядке? Мы ждем тебя дома.
Арес: Уже лечу, Умняшка.
Зов Хелл и моих дочерей сильнее чего бы то ни было на этом белом свете. Ноги сами несут меня вперед, безошибочно выбирая путь к нашему дому.
Я шагаю по улицам этого бешеного, бурлящего жизнью мегаполиса, оглядываясь вокруг совершенно иным взглядом – с ощущением, будто с сердца наконец-то свалился неподъемный булыжник.
Поравнявшись с тележкой с уличной едой, я ловлю внезапную мысль. Торможу и заказываю четыре хот-дога: один себе, один для Хелл и два для наших двойняшек. Когда доходит очередь до соусов, я не колеблясь ни секунды прошу щедро бахнуть горчицы.
Без пива, впрочем. Оно мне отродясь не нравилось. Я давился им исключительно ради того, чтобы выглядеть несгибаемым крутым парнем перед Тимосом, и вечно отворачивался, чтобы он не спалил мою перекошенную от отвращения физиономию.
Стоит мне переступить порог квартиры, как Селена и Эос с визгом бросаются мне навстречу и намертво облепляют мои ноги.
– Привет, мои маленькие Умняшки, – выдыхаю я, изо всех сил сдерживая предательские слезы.
Хелл наблюдает за нами с дивана, рядом на подушке лежит раскрытый ноутбук. Она вечно что-то строчит, и от этой ее привычки я тащусь просто до безумия. Она тепло улыбается, глядя на нашу возню, но знает меня настолько досконально, что мягко просит девчонок оставить нас на минутку вдвоем.
Я даже не утруждаю себя банальным «привет». С порога вываливаю на нее всё, что только что произошло с моим воображаемым Тимом, и признаюсь в своем маленьком секрете, который тянулся за мной все эти годы. Она не осуждает меня. Она молча слушает – чутко, внимательно, пока не убеждается, что я выговорился до самого донышка.
А потом просто прижимает меня к себе. Обнимает своим хрупким телом так крепко, будто способна закрыть собой от всего дерьма и всей боли этого мира.
И ровно в эту секунду я чувствую это. Чувствую то, о чем говорил Тим.
Я кожей ощущаю, как вся та любовь находит новое русло; та самая любовь, что бесприютно металась по свету, не зная, куда приткнуться, потому что человека, которому она предназначалась, больше нет среди живых. Она мягко оседает прямо здесь, между нашими телами, впитывая новое тепло, новую надежду, новую жизнь. Она возрождается прямо у меня в руках, даря мне силы двигаться дальше.
– Я тут хот-догов на ужин захватил, – говорю я, когда нас наконец отпускает момент. – На всех.
Мне хватает одного-единственного укуса, чтобы понять: этот ублюдок был чертовски прав.
С горчицей они реально вкуснее.
Глава 3. «НАРЦИСС, ЭГОИСТ, ИМПУЛЬСИВНЫЙ, ХАМ, ЛИЦЕМЕР, ХАОТИЧНЫЙ, САРКАСТИЧНЫЙ НА ГРАНИ ОСКОРБЛЕНИЯ, ЭГОЦЕНТРИК И ПИРОМАН»
Среди самых известных детей Ареса и Афродиты была Гармония, олицетворявшая романтическую любовь – знак диалектического восприятия бытия как извечной борьбы противоположностей, из которой рождается сложная ткань природы и человеческих судеб, балансирующих между красотой и войной.
Арес
Вернись я сейчас в тот день, когда принимали роды, я бы выбил всю дурь из Хайдеса и Аполлона. Зуб даю. Единственное, над чем бы я завис, – это с кого из них начать. Кому первому прописать в челюсть.
Причина банальна: эти двое запудрили мне мозги, убедив, будто всё будет легко и естественно. Я сейчас не о родительстве в глобальном смысле – понятное дело, это самая адовая задача, с какой только можно столкнуться в жизни. Они убедили меня в том, что я справлюсь. Что я, Арес Кейден Лайвли, смогу быть охренительным отцом.
И вот в этом, сдается мне, они нагло мне напиздели. Положа руку на сердце, я ни капли не чувствую себя лучшим папой на свете для своих дочерей. Ну вот серьезно: я смотрю на Хайдеса – и я ему в подметки не гожусь. Смотрю на Хелл – и отчетливо осознаю, что мать из нее получается в сто раз круче, чем из меня отец.
С Эос всё куда проще, признаю. И дело вовсе не в том, что я люблю ее сильнее, просто со мной она выглядит счастливее. А вот Селена – совсем другой коленкор. Когда она только родилась и я взял ее на руки, она залилась таким надрывным ревом, будто ее режут. Ладно, младенцы вечно орут дурниной, это базовые заводские настройки, но стоило забрать ее из моих рук, как она мгновенно заткнулась. И этот номер повторялся далеко не единожды.
С самых первых лет жизни Селена питает к Хелл слепую преданность, природу которой я так и не смог разгадать. Вернее, мозгами-то я понимаю, почему она выбирает мать. Хелл идеальна – самое прекрасное создание, когда-либо ступавшее по этой гребаной земле. Будь я на месте дочери, я бы тоже выбрал Хелл, а не себя. Но почему с Эос всё работает иначе?
Меня это до сих пор слегка задевает. Заставляет снова чувствовать себя тем сопливым пацаном, которого никто никогда не выбирал и которого не смогла полюбить даже собственная биологическая мать.
Со временем стало полегче, не спорю. Штука в том, что, хоть они и близняшки, каждая из них умудрилась стать точной копией одного из нас. В Эос я безошибочно узнаю свои повадки: то же искрометное, слегка ядовитое чувство юмора, вечный моторчик в заднице, тяга к цифрам, баранье упрямство и дикая обидчивость. Чего стоит один только эпизод, когда она на полном ходу впечаталась в стену на игрушечной тачке, подаренной Лиамом и Зевсом на ее шестилетие.
Пересказывать весь шквал подколок, обрушившихся на меня в тот вечер от родни, не имеет смысла. «Яблочко от яблоньки», «Водит всё равно лучше бати», «Хелл, учи ее водить сама, пока до морга не дошло», «Арес, признайся: ты бы хоть с этой педальной каталкой совладал?»
Селена – куда более закрытая, запойный книжный червь, ювелирно владеющий словом. Ей не в кайф беситься на детской площадке с одноклассниками, и друзей она заводит со скрипом. Стоит чему-то пойти не так – она пулей несется к Хелл.
Эос – это ходячий ураган. Господи, если что-то не по ней, пусть самая ничтожная мелочь, – гарантирую: ходуном будет ходить весь этаж. Она возмущается с той же бешеной экспрессией, что и я всю жизнь; она импульсивна и сначала орет, а потом думает. Селена же, напротив, взвешивает каждую букву перед тем, как открыть рот.
Сейчас, когда им стукнуло по пятнадцать, я наконец всем нутром прочувствовал фразу «самый трудный возраст». Пубертат со скоростью света превращает моих невинных ангелочков в форменных чудовищ, готовых перегрызть мне глотку, если я выдам обычное «привет» не с той интонацией.
Хелл, правда, вставила мне пистон, строго-настрого запретив употреблять слово «чудовища» в их присутствии. Исключительно при них, ага. За глаза, насколько я понял, называть вещи своими именами вполне себе можно.
– Тот раз, когда дядя Арес ослеп на один глаз! – визжит Ника.
Посейдон звонко хлопает в ладоши и перестает корчить из себя сопливого меня времен Йеля посреди семи испытаний деда Урана.
Вечер пятницы. Со дня свадьбы Хейвен и Хайдеса мы ни разу не изменили железной традиции собираться на наши семейные игры. Взрослая жизнь то и дело вставляет палки в колеса и не дает приходить полным составом, но чаще всего нам удается стянуть весь этот табор в одну точку. Сегодня недосчитались пары-тройки человек из вторых половинок и отпрысков, но в нашей гостиной яблоку уже негде упасть.
Рано или поздно фантазия дает сбой, поэтому в какой-то момент нам пришлось поднять лапки кверху и достать из пыльного сундука старые форматы. Сегодняшний – мой безоговорочный фаворит: мы по очереди показываем пантомимой дичь, творившуюся с нами в золотые годы, а баллы лутает тот, кто первый разгадает загадку.
Ника только что урвала победное очко в копилку команды «Дивы», состоящей из нее самой, Хайдеса и Хейвен.
– Я был в шаге! – стонет Лиам, в сердцах хлопая себя ладонью по бедру. Их с Зевсом команда «Санторини» безнадежно торчит на нулевом счете.
– Я до сих пор не въезжаю, откуда Ника знает всю эту подноготную, – подозрительно щурится Гера. – Вы что, вывалили на ребенка всё дерьмо, через которое мы прошли? На полном серьезе? Без единой цензуры?
Хайдес картинно закатывает глаза. Всем нам уже глубоко за тридцать, и меня откровенно бесит этот факт, но чем старше он становится, тем больше превращается в ходячий секс. Шевелюра у него всё та же, но мы с Гермесом и Аполлоном упорно гнобим его подозрениями в тайной пересадке волос. В конце концов, мемы про Тамблер с годами протухли, и нам пришлось изобретать новые подколы.
– По-вашему, наша дочь могла не унаследовать от своей матери эту невыносимую маниакальную дотошность? – парирует он. – Хейвен сдалась и сама ей всё слила, чисто чтобы та от нее отстала.
– Прямо вообще всё знаешь? – встревает Поси, подаваясь вперед.
Гермес, растянувшийся во всю длину дивана прямо поверх ног кузена, Хэрин и Лав, противно хихикает:
– И про то в курсе, как твоя мамка засветила титьки перед папашей в театре, зная его без году неделю?
– Да. И про то, как дядя Арес спалил дотла гроб моего деда, я тоже знаю, – без запинки отбривает Ника, после чего запинается и кривит нос: – Ну, если его вообще можно назвать «дедом». Ваши родственные связи хрен без стакана разберешь.
Затем она поворачивается ко мне, и мы обмениваемся заговорщическими ухмылками.
Вот, кстати, к вопросу о светлых сторонах жизни: я ее любимый дядя. Новость, которая в свое время морально уничтожила Хайдеса и наполнила мою душу неизмеримым триумфом. Понятия не имею, как так вышло, но мы с Никой спелись с первой же секунды. Если у нее стрясся завал – она бежит ко мне, пусть даже в девяти случаях из десяти мои советы делают ситуацию только хуже. Мы перекидываемся мемами, а с ее малых лет частенько устраиваем чисто наши совместные вылазки.
– Я ведь самый охрененный дядя во Вселенной, сечешь?
Мы со стуком стукаемся кулаками.
– Только у дочурки Хейвен мог оказаться настолько всратый вкус… – подает голос Афина.
Гермес шумно и театрально стонет:
– Вы вообще смирились с тем, что ее краш среди дядей – Арес? Лично я – ни хера. Это один из главных экзистенциальных провалов в моей жизни.
– Дядя Херми, ты мне тоже очень нравишься, не ной! – смеется она. – К тому же ты уже числишься лучшим другом мамы. Нельзя заграбастать себе всё на свете.
Я подскакиваю на месте, будто меня огрели хлыстом:
– Это я ее лучший друг!
Прежде чем разгорится очередная семейная потасовка, Аполлон властно хлопает в ладоши, призывая зал к порядку:
– Итак, очко уходит «Дивам». Двигаем дальше? – Он опускает руку в холщовый мешочек с нашими именами, выуживает свернутую бумажку и зачитывает: – Нис, твоя очередь выходить на сцену.
Дионис, до этого аморфной массой растекавшийся по креслу, кажется, вообще с трудом отдупляет суть происходящего. Он с титаническим усилием отскребает себя от обивки и вываливается в центр гостиной, вокруг которого мы все и рассредоточились – кто прямо на ковре, кто на диванах.
Судя по лицу, он не думает над заданием ни доли секунды. Что наводит меня на подозрение: сейчас он начнет выдавать рандомную дичь, лишь бы поскорее скинуть с себя эту обузу. Нис начинает выделывать какие-то нелепые кренделя, расшифровать которые выше моих сил – и судя по озадаченным физиономиям остальных и повисшей тишине, туплю здесь не я один.
Когда я оборачиваюсь к своим бойцам из команды «Умняшки», чтобы толкнуть мотивационную речь о том, что нам позарез нужна победа, мой взгляд натыкается на пустоту. Хелл сидит рядом, Эос тоже тут, а вот второй сестры и след простыл. Я сканирую комнату метр за метром, пытаясь понять, куда она слилась, пока до меня не доходит: она ушла.
– Где Селена? – шепчу я на ухо Хелл.
– Зевс кубарем летит с колеса обозрения в Мексике! – во все горло орет Гермес, войдя в экстаз.
