Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)
Дионис обреченно машет головой, а его жестикуляция становится всё более истеричной.
– Кажется, она на кухне, – тихо роняет Хелл с тем самым выражением лица, по которому сразу ясно: причину она знает от и до. – Сходи к ней?
– Что-то стряслось?
– Да, но пусть она расскажет тебе сама. Иди. – Она ласково проводит рукой по моему предплечью, плавно трансформируя поглаживание в ощутимый пинок с дивана.
– Не знаю… Вряд ли она станет со мной откровенничать.
– А ты попробуй.
Я доверяю чутью Хелл больше, чем себе. Если она что-то утверждает – в девяноста девяти процентах случаев так оно и есть. Если умную мысль пытаюсь родить я – можно ставить сотку на то, что это редкая хуйня. Поэтому я аккуратно отлипаю от клана, который слишком увлечен расшифровкой невнятных конвульсий Ниса, чтобы заметить мое исчезновение, и иду искать дочь.
Она обнаруживается на кухне – сидит на высоком барном стуле у кухонного островка из темного дерева и белого мрамора. Смартфон лежит перед ней на столешнице, и она сверлит взглядом светящийся дисплей так, будто ждет спасительного звонка, нервно обкусывая ноготь.
У нее настолько убитый вид, что у меня внутри всё скручивается в тугой узел. Родительство – паршивая штука в том плане, что ты быстро осознаешь: вся боль, которую ты перелопатил за свою жизнь, – сущая ерунда по сравнению с тем, что ты чувствуешь, когда видишь, как твои дети тонут в тоске.
Мои семь испытаний? Да я бы прошел их еще тысячу раз подряд, если бы это могло стереть хоть одну слезинку с лиц моих девочек.
Я знаю, что отец из меня хреновый, когда дело доходит до тонких задушевных бесед, но любовь к моим дочерям – абсолютно безусловная, и она пульсирует во мне каждую секунду моего существования.
Я замираю на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку, и складываю руки на груди.
– Всё пучком, Куколка?
Она терпеть не может, когда я ее так зову. Впрочем, на этот раз она даже не пытается огрызнуться. Слишком загруженная тем ураганом, что прямо сейчас бушует у нее в голове, она лишь вздрагивает всем телом и каменеет.
– Да. Иди обратно к остальным.
Она снова косится на экран смартфона. Тяжело вздыхает.
– Что-то не похоже, что всё пучком, Куколка.
– Ну, наверное, так и есть. Но мне не хочется об этом говорить…
– «…с тобой»? – заканчиваю я за нее фразу. – Тебе в лом говорить об этом с папой, потому что папа ни хера в твоих делах не смыслит, да?
Она смеривает меня взглядом из-под ресниц. Если по характеру на меня как две капли похожа Эос, то внешность она подчистую содрала с Хелл – особенно форму глаз. Селена же, будучи моей полной противоположностью по натуре, внешне – моя стопроцентная копия. Тот же смоляной оттенок волос, аккуратный вздернутый нос и тонкие губы.
Я молча пялюсь на стрелки настенных часов, считая про себя секунды в ожидании, ответит ли она хоть что-то. Спустя почти семь минут глухой тишины я плюю на приличия, прохожу на кухню и решительно направляюсь к кладовке.
– Пап… – слабо протестует она.
Я показательно игнорирую ее – ровно так же, как она игнорировала меня. В конце концов, родитель здесь я; и раз уж ей не сдалось мое общество… полагаю, я имею полное законное право ей его навязать. Исключительно ради ее же блага, само собой.
За коробками с сухими завтраками обнаруживается именно то, за чем я пришел. Пачка мармеладных мишек с фруктовым вкусом. Селена буравит меня взглядом, словно я опасный хищник, готовый вцепиться ей в глотку, опусти она бдительность хоть на миг. И не сводит глаз даже тогда, когда я усаживаюсь напротив нее и шлепаю пачку ровно посередине кухонного островка.
Папа, умоляю тебя: где бы ты там сейчас ни был, подсоби мне. Пошли мне правильные слова и, главное, сделай так, чтобы эти чертовы мармеладки сработали на ней так же безотказно, как когда-то сработали на мне.
Я выуживаю одну конфету и закидываю в рот, хотя она со вкусом зеленого яблока. Выразительным жестом киваю дочери, чтобы она повторила за мной, и Селена послушно вытягивает красную – вишневую, мой любимый вкус. Следом тянется за второй, на этот раз целенаправленно выискивая в пакете именно красную.
Я улыбаюсь:
– Твои любимые?
Она кивает:
– Я ем только вишневые.
Я запускаю руку в недра пачки и изо всех сил стараюсь выцепить любую мармеладину, только не этого цвета:
– Забавно. А я вишневые на дух не переношу.
На мгновение ее лицо светлеет:
– Правда? Тогда оставь их все мне.
Я переворачиваю пачку кверху дном и высыпаю всё содержимое прямо на столешницу. Несколько минут мы сидим в полной тишине. Я методично сдвигаю в ее сторону вишневых мишек – моих обожаемых, которых я прямо сейчас самоотверженно поливаю грязью, – а Селена уплетает их с жадностью голодающего. Последние две штуки бережно откладывает про запас.
Она задумчиво вертит в пальцах конфету, катая ее подушечкой указательного пальца:
– Тут есть один парень…
О нет. Только не дела сердечные, блять. Пункт первый: я морально не готов слушать, как какой-то сопливый кретин посмел оказаться недостойным моей девочки. Пункт второй: в делах амурных из меня советчик как из говна пуля. По идее, это мой звездный час – укрепить нашу связь и доказать ей, что сопли можно мотать на кулак не только перед мамой. Но сдается мне, я сделаю только хуже.
– Он тебя поцеловал? – выпаливаю я с чересчур яростным напором.
Она мнется:
– Нет, вообще-то нет. Хотя мне хотелось.
– Отлично. Значит, никакого секса, так? Моя дочь всё еще девственница.
Ее щеки моментально заливает густой краской:
– Папа!
Когда я был мелким и Тейя с Гиперионом впервые назвали меня «наш сын», мне показалось, что это самое прекрасное слово, каким меня только могли окрестить в этой жизни. Быть желанным ребенком у таких невероятных родителей стало для меня величайшим счастьем на свете.
Потом Хелл назвала меня «любимый», и я открыл для себя совершенно новую грань блаженства.
Но ничто, слышите, вообще ничто на свете не способно переплюнуть простое «папа».
– Ну а чего ты хотела: ты слишком мелкая. Тебе всего пятнадцать, Сэл.
– А ты во сколько девственность потерял?
Блять. В пятнадцать.
– В двадцать пять.
– Ты врешь.
– Я никогда не вру.
– Ты врешь постоянно. Но это не страшно, потому что врать ты толком не умеешь и тебя сразу видно насквозь.
– Я не вру. Я просто выдаю улучшенную версию реальности.
Она закатывает глаза:
– Ага, конечно, как скажешь.
Я предостерегающе тычу в нее пальцем:
– Поклянись мне, что займешься сексом только когда…
– Я займусь сексом тогда, когда буду к этому готова, – обрубает она.
– Нет, ты займешься сексом тогда, когда я буду морально готов с этим смириться!
Я прекрасно вижу лукавую ухмылку, которую она отчаянно пытается скрыть в уголках губ:
– Хватит, пап.
Я громко хлопаю в ладоши, пытаясь вернуть разговор в конструктивное русло:
– Итак, есть некий парень. Кто он?
– Его зовут Мэддисон, он учится в моей школе.
– Что еще за имя дурацкое? Одного этого должно быть достаточно, чтобы послать его нахрен и жить дальше. – Моя дочь заслуживает куда большего, чем какой-то сопливый Мэддисон. Положа руку на сердце, моя дочь заслуживает самого идеального парня во всей Вселенной.
Она, разумеется, пропускает мой выпад мимо ушей:
– Мы познакомились и начали общаться просто как друзья. Больше переписывались, чем виделись лично. Он… ну, уверенности он мне никогда особо не внушал, если честно. Он не фанат торчать в телефоне, и ответы от него порой приходили через несколько дней.
О господи боже. Годы летят, наука совершает прорывы, цивилизация шагает вперед, а у мужиков – одни и те же тупорылые отмазки.
– Забудь эту чушь раз и навсегда: никто на этом свете не «мало пользуется телефоном» и никто не откладывает его на несколько суток. Просто есть люди, которые для нас значат меньше других, когда встает вопрос о том, чтобы найти сраную минуту на ответ. Усекла?
Селена медленно кивает, поджав губы в тонкую полоску. Я мысленно даю себе смачную «пять», ликуя от того, как четко попал в цель. Звучало чертовски зрело, прямо как у настоящего мудрого родителя.
– Но он всегда был таким милым и веселым. Никогда не подавал виду, что я нравлюсь ему больше, чем просто подруга, да и я первой шагов не делала. В итоге пять дней назад мы наконец-то сходили на свидание. И вот уже пять дней он мне не пишет. Вообще. Испарился в никуда. – На последней фразе ее голос предательски дает петуха.
Прекрасно, блять. Сегодня именно тот вечер, когда мне предстоит разжевать собственной дочери понятие «гостинг» и объяснить, что мужики в подавляющем большинстве случаев – редкостные скоты, которые будут разбивать ей сердце. Донести эту мысль не составит труда. Меня самого выворачивает от одной необходимости озвучить вслух, что ее отшили самым подлым и трусливым способом из всех существующих.
– Умняшка… – тихо выдыхаю я.
Она испуганно закрывается, скрещивая руки на груди:
– Я чувствую себя круглой дурой. Пожалуйста, только не надо меня жалеть.
– С какой стати мне тебя жалеть? Я в бешенстве. Я прямо сейчас готов найти этого Гэррисона и переломать ему всю кабину.
Она скептически вздергивает бровь.
– Ладно, я попрошу дядю Хайдеса и тетю Афину переломать ему кабину, потому что они сильнее, а я даже пощечину по-человечески отвесить не умею, но суть…
На ее губах мелькает робкая улыбка.
Я перегибаюсь через остров и аккуратно накрываю ее ладони своими:
– Селена, единственный, кого здесь стоит пожалеть, – это он сам, поняла? Бывает, что люди не сходятся, это жизнь. Но давать деру – удел трусов. Пудрить мозги – удел мудаков. А играть в молчанку – удел сопливых малолеток.
– Значит, мне стоит поискать кого-то повзрослее?
Меня прошибает ледяной пот:
– Нет-нет-нет! Твои ровесники – отличный вариант. К тому же, открою тайну: некоторые и к пятидесяти годам не отращивают достаточно мозгов, чтобы относиться к людям по-человечески, с честью и уважением.
– Не особо-то это утешает. По сути, ты говоришь, что впереди меня ждет сплошная боль.
– Именно так. – Так, ладно, искренность искренностью, но пора срочно родить какую-нибудь вдохновляющую телегу, чтобы дать ребенку хоть каплю надежды: – Любовь – самая запутанная и неблагодарная херня на свете. И тебе, увы, довелось хлебнуть лишь крошечный глоток – дурацкую невкусную закуску перед банкетом из двадцати блюд.
Она начинает заметно бледнеть.
Так, ладно, что-то меня не туда занесло. Слишком много беспросветного пессимизма. Соберись, Арес, включи мозги.
Правда ведь в том, что когда мы молоды и любовь впервые дает нам под дых, мы свято верим, будто во взрослой жизни всё волшебным образом переменится. Будто мы научимся на своих шишках, а люди вокруг станут чище и благороднее. В девяти случаях из десяти это нихрена не так. Мы и взрослыми ловим ровно такую же адскую боль от любви, как и в сопливом пубертате. Любовь по своей природе корява, несовершенна и не меняется никогда. Но порой жизнь решает сделать тебе царский подарок – когда невидимая нить вдруг с размаху притягивает тебя прямо к твоему человеку. Такое выпадает далеко не каждому, с этим стоит просто смириться, но шанс всё же есть.
– Послушай меня, – негромко начинаю я. – Там, за порогом, бродит целая куча парней. К моему огромному отцовскому сожалению – ведь мне до смерти хочется уберечь тебя от любых страданий. И многие из них разобьют тебе сердце. Но среди этой толпы – если ты будешь внимательно смотреть по сторонам и научишься знать себе цену, не соглашаясь на меньшее, – обязательно найдутся те, кто будет по-настоящему достоин твоего времени и твоей души. Найдутся настолько невероятные парни, что даже твой придирчивый батя с искренней радостью пожмет им руку.
– Думаешь?
– Да я уверен на все сто! Этот недоумок Гэррисон…
– Мэддисон.
– Да насрать мне, как его зовут.
Селена не выдерживает и прыскает со смеху, и меня мгновенно отпускает – волна облегчения смывает ком в горле.
– Суть в другом: на твоем пути встретится вагон людей, которые не оправдают твоих надежд. Люди, которые растопчут твое сердце, которые будут преследовать исключительно свои мелкие корыстные цели. И папа при всем желании не сможет начистить рыло каждому из них, сечешь? Ну или дядя Хайдес с тетей Афиной, пока я стою на стреме и машу помпонами. – Я назидательно кручу пальцем в воздухе: – Да и ты сама в этой жизни не раз станешь причиной чьей-то боли, давай смотреть правде в глаза. Мы все по очереди бываем то охотниками, то дичью. То злодеями, то героями. Поэтому я могу дать тебе лишь один-единственный совет, Умняшка.
– Я слушаю.
– Когда тебе делают больно – ты просто идешь дальше.
Она замирает на пару секунд, задумчиво покусывая нижнюю губу:
– Легко тебе говорить. Я кручу это в голове по кругу без остановки, и мысли просто не дают мне покоя.
– Я знаю. Через это проходят абсолютно все.
– И как все с этим справляются?
– Универсальной инструкции нет, Куколка. Все люди устроены по-разному, и сердца у всех бьются на свой лад. Боюсь, тебе еще только предстоит нащупать свой собственный способ выживания. Но при всем при этом я прошу об одном: всегда приходи за разговором ко мне или к маме. Ну или к подруге, которой безоговорочно доверяешь. Держи фокус на собственных желаниях, на той жизни, которую ты сама хочешь построить, на том, насколько ты чертовски молода и сколько всего охренительного ждет тебя впереди.
Селена бессильно роняет голову на сложенные руки, и я тут же перехватываю ее пальцы, крепко сжимая в своих ладонях. Она с готовностью сжимает их в ответ:
– Это тяжело. Он заставил меня почувствовать себя полным ничтожеством. Словно я сломанная кукла, которую место только на помойке.
– Эй, – строго окликаю я ее, вынуждая поднять подбородок и встретиться со мной взглядом. – То, как с тобой обходятся другие, ни на йоту не определяет твою ценность. Зато с потрохами выдает их собственную. Человек, который проявляет к тебе неуважение, поступает так не потому, что ты чего-то недостойна, а потому, что он сам – пустое место. Раз у него не хватило духа даже на банальное объяснение и честный разговор.
Кажется, внутри нее наконец-то щелкает тот самый тумблер. Сдается мне, я подобрал идеальный кусочек пазла – тот самый, что встает намертво и собирает всю картину воедино.
– Пап, можно я тебя кое о чем спрошу? Только без вранья, честно.
– Валяй. Если только ты не собираешься выпытывать, во сколько лет я лишился невинности…
С ее губ срывается еще одна робкая улыбка:
– Я хотела спросить… ты правда считаешь меня симпатичной? Может, я просто недостаточно красивая для Мэддисона? Или недостаточно веселая? Или скучная? Вдруг он нашел кого-то в сто раз лучше меня? Почему я вдруг перестала быть ему нужна? В чем, черт возьми, причина? Я ломаю над этим голову уже который день и не нахожу ни одного ответа. Может, дело во всем этом разом?
Я хмурюсь. Я уже и забыл, каково это – быть подростком и впервые в жизни на собственной шкуре прочувствовать, что такое отвержение. Не то чтобы во взрослом возрасте что-то кардинально менялось, но первый удар наотмашь навсегда выбивает из тебя детскую невинность и разбивает в прах наивную сказку об идеальной любви.
– Ты безумно красивая, ты чертовски остроумная, и у тебя потрясающий, живой ум – настолько глубокий и тонкий, что мне доставляет чистый кайф наблюдать за тобой, даже когда ты просто сидишь на ковре и читаешь очередную книжку, – чеканю я.
– Ты мой отец, твое мнение не в счет.
– Мое мнение – единственное на этой гребаной планете, которое имеет реальный вес, заруби себе на носу.
Она раздраженно фыркает – как и всегда, стоит мне включить самовлюбленного индюка. В этом она до жути похожа на свою мать, да уж.
– В правильных глазах ты будешь совершенством. И главное: единственное мнение о тебе, которое реально имеет значение, – это твое собственное.
Селена ничего не отвечает, лишь упрямо надувает губы с детской обидой, пока я наконец не решаюсь обойти остров. Я притягиваю ее к себе со спины, смыкая руки вокруг ее хрупких плеч, и прижимаю к груди. Роняю поцелуй ей в макушку и замираю, втягивая носом знакомый запах ее волос, в сотый раз задаваясь вопросом: как у такого ходячего пиздеца, как я, могло получиться столь прекрасное чудо?
– Это ведь пройдет, правда? – шепчет она мне в руку.
– Пройдет. Сейчас кажется, будто небо рухнуло на землю, но со временем боль притупится. Настанет день, когда ты вспомнишь об этом с улыбкой и сама поразишься, как могла так убиваться из-за какого-то кретина.
– Скорей бы уже этот день настал.
– Мы дождемся его вместе, – обещаю я.
– А если придется ждать… не знаю, месяцев пять? Или целый год?
– Значит, будем ждать. Вдвоем.
Она издает тихое, неопределенное мычание, словно до конца не веря моим сказкам.
– Знаешь, что я тебе скажу? Каждый раз, когда тебе покажется, что тебя снова накрывает с головой, когда появится зуд написать ему и потребовать ответов или когда ты начнешь сомневаться в себе – сразу иди ко мне.
– Ты же знаешь, я никогда в жизни так не сделаю. Я не из таких. Я не Эос.
Ее правда. Селена куда горделивее, особенно когда дело касается слабости и тоски. Она замыкается в себе, потому что до смерти боится показаться обузой. Не просит о помощи, панически опасаясь наткнуться на равнодушие или обесценивание своей боли. Точно так же, как всю жизнь делаю я сам.
– Давай договоримся так: тебе не придется говорить об этом вслух, – предлагаю я. – Достаточно будет просто попросить у меня вишневого мишку.
Она слегка поворачивает голову, глядя на меня снизу вверх:
– Вишневого мишку?
– Да. Подходишь ко мне и говоришь: «Пап, я хочу вишневого мишку». И я сразу всё пойму: пойму, что тебе хреново и тебе нужно выговориться. Или, вернее, помочь вытащить наружу те слова, которые ты упорно держишь внутри. Это будет наш секретный шифр. Вишневый мишка.
С каждой новой деталью в ее глазах появляется всё больше доверия к моей безумной затее. В конце концов она едва заметно кивает – знак, который я с чистой совестью принимаю за «да». А затем снова приваливается ко мне всем весом, отвечая на мои объятия.
Я прикрываю глаза, упиваясь этим теплом, словно путник в пустыне – последним глотком ледяной воды.
– Я и не думала, что ты умеешь быть таким же чутким, как мама.
Укол под дых.
– Это еще почему?
– Иногда я боюсь, что я слишком непохожа на тебя, чтобы ты любил меня так же сильно, как любит мама. Эос – твоя копия, с ней тебе наверняка в сто раз веселее и проще. С ней тебе легко быть папой. А со мной – нет. Я слишком закрытая и совсем другая.
А вот это уже чистый контрольный выстрел в висок. Будто мне мало было видеть, как мою девочку растоптал какой-то малолетний придурок с дурацким именем.
Я мягко разжимаю руки, беру ее за плечи и заставляю смотреть себе прямо в глаза:
– Выбрось эту дурь из головы, Селена. Слышишь? Да, ты не похожа на меня, чистая правда. Но я бы не изменил в тебе ни единой черточки. Ты вовсе не усложняешь мне жизнь. Ты заставляешь меня до безумия гордиться тем, что я имею право называть тебя своей дочерью.
К концу фразы мой голос предательски сбивается на запинку – в конце концов, я всё тот же Арес, который органически не переваривает телячьи нежности. Я научился им только рядом с Хелл, хотя образцом слащавого романтика так и не стал.
Селена смущенно опускает глаза, затем выуживает одного из двух оставшихся на столешнице мишек и с явным наслаждением отправляет в рот.
– И вообще-то мы не настолько уж разные, – доверительно шепчу я ей на ухо. – Вишневые – мои самые любимые. Я с самого детства ел только их и никакие другие.
Я чувствую, как ее тело моментально деревенеет от изумления:
– В смысле? А зачем ты тогда соврал, что…
– Чтобы отдать их тебе.
Ее губы расплываются в теплой улыбке, и я готов поклясться, что в глазах блестят слезы. Она сдерживает их из последних сил.
– Спасибо, пап. Я люблю тебя.
– А я тебя сильнее. – Я показываю ей язык и звонко целую в лоб.
В эту же секунду на кухню вихрем влетает Гермес:
– Ребзя, вы тут уснули, что ли? У нас игра в самом разгаре! Вы что, реально сольете победу этим выскочкам из «Див»?
– Сердечные драмы, – коротко бросаю я, незаметно для Селены кивая в ее сторону.
Беззаботная физиономия Херма меняется в долю секунды, уступая место неприкрытой, слепой ярости:
– Кто тебя посмел обидеть? Мы нахрен переломаем ему все кости, блять. – Он зависает на секунду, прикидывая расклады: – Точнее, мы запряжем дядю Хайдеса и тетю Тену переломать ему кости. Но мы всё равно сделаем это, слышишь? Выкатывай имя, Сел.
Хелл вырастает прямо за его спиной и решительно отпихивает его локтем, протискиваясь в дверной проем:
– Никто никому ничего ломать не будет! Остыньте оба. – Она подходит вплотную к дочери: – Всё хорошо, милая?
Селена бросает на меня заговорщический взгляд – пожалуй, первый за долгие годы:
– Папа со всем разобрался.
– Ну еще бы папа не разобрался, – охотно соглашается Хелл, привстает на цыпочки и невесомо касается поцелуем моих губ. – Наш папа вообще молодец.
Я мгновенно перехватываю ее за талию, силой продлевая поцелуй, который категорически не желаю отпускать так быстро. Если бы только Селена не подскочила со стула, издавая картинный звук рвотного позыва:
– Снимите себе номер в мотеле, фу, какая мерзость!
– Ты просто завидуешь, потому что тебя задинамили, а мы по уши влюблены, – ехидно подкалываю я.
– Папа! – визжит она, пока Гермес сгибается пополам от хохота.
– Арес! – одновременно одергивает меня Хелл, изо всех сил стараясь не заржать сама.
Селена подходит ближе, воинственно уперев руки в бока:
– Мам, вот только не надо лыбиться! Ты же знаешь, что только подначиваешь его, когда ржешь над его тупорылыми шутками!
Я забавно морщу нос, всё еще не убирая ладоней с бедер Хелл:
– «Тупорылыми»? Говорится «ебанутыми», Селена. Изъясняйся как нормальные подростки твоего возраста, ради всего святого!
Гермес тут же подхватывает ее под локоть:
– Погнали, Сэлли, дядя Херми проведет тебе экспресс-курс отборного мата, чтобы ты органично вписалась в стадо невоспитанных зумеров.
– Останови его! – с мольбой в голосе бросает мне Хелл.
– Не-не-не, я с ним абсолютно солидарен.
Я ловлю ее прежде, чем она успевает броситься им вдогонку, и намертво прижимаю спиной к краю кухонного островка. Упираюсь ладонями в столешницу по бокам от ее бедер и нависаю над ней. Должен признать: к Хелл время отнеслось куда милосерднее, чем ко мне. В моих смоляных волосах уже проглядывают серебряные нити седины, тогда как она выглядит ровно той же девятнадцатилетней девчонкой, которую я встретил в Йеле посреди самого темного, кромешного ада в моей жизни.
Или я просто люблю ее так сильно, что для моих глаз она останется прежней до скончания веков. Разве не в этом суть настоящей любви – той самой, правильной, исцеляющей, которая выжигает дотла любые сомнения? Вот бы суметь объяснить это Селене. Если мне когда-нибудь придется расписывать ей, какую любовь стоит искать и боготворить, я расскажу ей о том, что чувствую к ее матери. Как-нибудь в другой раз. Потому что я уверен на все сто: поводы еще обязательно будут. Даже если ради этого мне придется забить пачками мармеладных мишек всю кладовку от пола до потолка.
Хелл доверчиво утыкается лбом мне в грудь – прямо туда, где бешено колотится сердце.
– Гиперион гордился бы тем, каким отцом ты стал.
– Правда?
– На все сто.
Я мягко перебираю пальцами ее пряди – она так и не стала отращивать волосы с тех пор, как остригла их еще в колледже. Неизменное небрежное каре чуть ниже мочек ушей, которое так изумительно подчеркивает мягкие черты ее лица и эти огромные оленьи глаза, с первого же взгляда сведшие меня с ума.
Мы никогда не расписывались официально: для нас обоих штамп в паспорте всегда был пустой формальностью, не имеющей никакого отношения к истинной любви. Но порой… порой мне до зуда хочется увидеть ее в белом подвенечном платье, со свадебным букетом в тонких пальцах и дурацким, ничего не значащим обручальным кольцом на руке.
– Давай поженимся, – выпаливаю я на одном дыхании.
Она моментально каменеет в моих руках. Отстраняется назад и уставляется на меня так, будто я только что на полном серьезе предложил ей открыть публичный дом посреди Бронкса:
– Без венчания в церкви и прочей пафосной мишуры, – торопливо вношу я ясность. – Сыграем свадьбу в нашем стиле, чисто по-нашему – как умеют только Арес и Хелл. Нарядим Аполлона Иисусом Христом и силой заставим его объявить нас мужем и женой. Чисто по фану, всё как мы любим.
Она тихо фыркает и качает головой, сдерживая улыбку:
– Ты конченый придурок.
– Я на полном серьезе.
– О господи, я знаю, что ты на полном серьезе, в том-то и ужас.
– Ну давай, скажи «да».
– Я подумаю.
– Ты разбиваешь мне сердце.
– Для начала нам нужно выиграть сегодняшнюю игру.
Твою мать. Я про нее уже напрочь забыл.
– Твоя правда. Если я еще раз увижу самодовольные рожи Коэн и Макаки, я самолично вышвырну диван в окно.
– Тогда погнали в бой, Аресик.
Стоит ей попытаться выскользнуть из моего кольца, как я намертво перехватываю ее и снова накрываю ее губы поцелуем. На этот раз – без нашей дочери-подростка поблизости, которую тошнит от родительских нежностей, – я позволяю себе зайти чуточку дальше. Уверенным движением размыкаю ее губы языком, находя ее собственный. Дразню, сплетаясь с ней в тягучем, горячем танце, пока в легких окончательно не кончается воздух.
– Один, четыре, три, – едва слышно выдыхает она прямо мне в губы.
– И я тебя.
ИГРА КОРОН. Кронос
Глава 1. «ДОБРОТА – ЭТО СЛАБОСТЬ»
Еще до того, как пожрать собственных детей, Кронос жил под гнетом Урана, пока мать, Гея, не убедила его поднять восстание. Таким образом, явившись миру освободителем, он сам впоследствии превращается в тирана, истязающего собственное потомство. Эта цикличность словно намекает: порожденный насилием неизбежно рискует продолжить его цепь, превращаясь из жертвы в палача.
Вспышка молнии распарывает небосвод, и следом раскатывается оглушительный грохот грома. Карден наблюдает за тем, как тяжелые струи дождя хлещут по стеклу, и едва заметно вздрагивает.
Девкалион возвращает его внимание к уроку:
– Карден, я объясняю материал.
Мальчик послушно переводит взгляд на наставника, дающего частные уроки ему и его брату Гэвину. На человека, которому Уран платит за то, чтобы он вбивал в их головы всё, чему учат в обычной школе, – куда отец категорически отказывается их отдавать, желая держать под неусыпным надзором двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю.
Он панически боится, что школьные учительницы заметят на детях неладное – например, темные синяки, усеивающие кожу после показательных наказаний за малейшую провинность или недостаточно проявленную силу. Боится он и того, что общение со сверстниками сделает их мягкотелыми, слишком открытыми и дружелюбными. Ему жизненно необходимо держать их взаперти, чтобы своими руками вылепить из них тех чудовищ, которых он нарисовал в своем воображении, когда оформлял усыновление.
Девкалион – рослый мужчина средних лет, обладающий самым мягким и добрым лицом, какое только доводилось видеть этим двум мальчишкам. Впрочем, когда единственный пример мужчины перед глазами – Уран, разглядеть доброту можно в ком угодно. Вот только Девкалион действительно глубоко порядочный человек. Он безупречно образован во всех науках: от математики, английского и литературы до физики и всемирной истории, не обходя стороной и те дисциплины, которые Уран строжайше запретил преподавать. Например, музыку, которую тот считал абсолютным мусором в воспитании истинного лидера.
Круглые лазурно-голубые глаза Девкалиона словно светятся изнутри тихим, ровным теплом. Тонкая паутинка морщин залегла на его розоватой коже, обрамленной каштановыми волосами до основания шеи, которые он неизменно гладко зачесывает назад.
Поскольку ему приходится заниматься с подопечными изо дня в день, с понедельника по пятницу, за ним закреплена собственная комната в особняке на Олимпе. Родом из Арты, города на северо-западе Греции, он без колебаний согласился поселиться в крыле для гостей. Жалованье назначено более чем щедрое, а деньги нужны ему слишком отчаянно, чтобы позволить себе тонуть в тоске по родине. Ему крупно повезло урвать место у Урана Лайвли – люди на коленях молят о шансе снискать его благосклонность.
Пока Девкалион склоняется над партой Гэвина в глубине библиотеки, помогая тому справиться с заковыристым упражнением, Карден слегка приподнимается на стуле, чтобы сквозь оконное стекло разглядеть происходящее во дворе, у самого входа в лабиринт.
Похоже, два дня назад хозяева привезли в дом очередного ребенка, которого ни он, ни Гэвин еще ни разу не видели. Стандартный протокол, ровно так же всё происходило и с самим Гэвином: держать взаперти в полной изоляции, пока кандидат не пройдет кровавое испытание лабиринтом и не заслужит право на место за семейным столом.
Карден даже боится представить, как завершился этот отбор. Стены дождя и грохот бури наглухо заглушают любые звуки снаружи. Он до рези щурит глаза, надеясь, что зрение не подведет его так же, как слух, но различить удается немногое. Самого мальчишки нигде не видно; зато у выхода из гигантского живого лабиринта отчетливо угадывается знакомый силуэт отца.
Ладонь Девкалиона с мягкой, но непреклонной твердостью опускается на его столешницу:
– Карден, некоторые вещи лучше не видеть. Возвращайся к уравнению и допиши его, вас ждет ужин.
Девкалион никогда не повышает голос и не срывается на грубость, даже когда отчитывает их. Что неизменно сбивает мальчика с толку, ведь Уран с пеленок вбивал ему в голову иное: если ты ошибся или повел себя дурно, кара обязана быть жестокой, физической, доводящей до истошных слез. Иначе щенок никогда не уяснит, чего делать нельзя.
«Доброта – это слабость, – звучит в ушах его вечный рык. – Добротой ты не добьешься ни капли уважения. Люди должны не восхищаться твоим мягким сердцем, они обязаны в ужасе ссаться от той жестокости, на которую ты способен».
Кардену с трудом дается эта философия, однако спорить с ней он не смеет и лишних вопросов не задает.
Порой он ловит себя на мысли: есть ли дети у самого Девкалиона? – и изо всех сил пытается нарисовать их в воображении. В такие минуты его обжигает укол тихой детской зависти, ведь их отец – не бессердечный монстр, лишенный тепла, в отличие от его собственного.
Он уже почти выводит финальную цифру в уравнении, когда тяжелые двери библиотеки с грохотом распахиваются настежь. Стремительные, тяжелые шаги Урана отмеряют комнату и замирают точно за спинами сыновей.
– За мной, – единственное, что он отрывисто рявкает.
Гэвин и Карден испуганно переглядываются. Для ужина слишком рано. Трапеза предстоит не из приятных, и к бабке не ходи: Уран останется в бешенстве еще на несколько дней. А значит, им придется ступать словно по тонкому льду – следя за тем, чтобы не сорвалось ни единого лишнего слова и даже тон голоса не показался дерзким.
