Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Девкалион едва сдерживает дрожь, когда поднимает глаза на вошедшего хозяина и вежливо склоняет голову в приветствии. Его веки на долю секунды испуганно вздрагивают – мимолетный жест, который не ускользает от внимательного взгляда Кардена. Мальчик тоже оборачивается через плечо и моментально понимает причину.

Уран одет в свой привычный безупречно скроенный дорогой костюм, однако само его лицо и резкие, хищные движения буквально сочатся яростью. Дети давно научились не лезть на рожон: они слишком часто застают его в таком бешенстве. Они пока не знают, какой кошмар творится в недрах живого лабиринта и что сегодня еще один ребенок завалил смертельную игру. Вот уже много лет он маниакально одержим идеей возродить величие Олимпа со всеми его мифологическими узами, но до сегодняшнего дня сумел отобрать лишь Кардена и Гэвина.

Его цель – с маниакальной точностью воссоздать генеалогическое древо древних греков с двенадцатью титанами, порожденными Ураном и Геей: Кроносом, Реей, Гиперионом, Тейей, Коем, Фебой, Океаном, Тефией, Крием, Мнемосиной, Фемидой и Иапетом. Родить их естественным путем невозможно – не только потому, что Гея банально не выдержит двенадцать беременностей подряд, но и потому, что между первенцем и младшим образуется непреодолимая возрастная пропасть, не говоря уже об отсутствии гарантий нужного пола младенцев.

Но превыше всего Уран жаждет абсолютного совершенства. Несмотря на слепую веру в собственный гений, величие и в то, что взял в жены равную себе породистую женщину, генетика – штука капризная и слишком непредсказуемая, чтобы полагаться на случай. Ему нужны отпрыски с исключительными врожденными задатками, конкретными физическими данными и доказанным выдающимся интеллектом.

Вся загвоздка в том, что Кардену только-только стукнуло десять, а Гэвину – девять. Уран уже расписал сценарий так называемой «Ночи престолонаследия», назначенной на день их двадцатиоднолетия, когда он торжественно наречет сыновей новыми именами, дав официальный старт своему великому замыслу. Однако истинным триумфатором станет лишь тот, кто сумеет первым усыновить тринадцать детей, с помощью которых будет воссоздан новый пантеон Олимпа. Тот из троицы будущих вождей, кто первым заслужит имя Кроноса, получит расчищенную дорогу, прямые выходы на приюты и доступ к «зеленому коридору», лично подконтрольному Урану.

Заветный рубеж в двадцать один год неумолимо приближается, а у него на руках – лишь двое из двенадцати запланированных титанов.

– Мне нужно повторять дважды, что мои приказы выполняются сию же секунду?! – рычит Уран.

Карден и Гэвин испуганно спрыгивают со стульев. Девкалион не смеет издать ни звука, хотя в нем всё кричит от протеста. Не из-за сорванного урока – из-за леденящего страха, что Уран прямо сейчас собирается подвергнуть этих несчастных мальчишек очередной изощренной экзекуции. В тот единственный раз, когда учитель с предельной учтивостью попытался вступиться за воспитанников, он чудом избежал немедленного увольнения с волчьим билетом. Лишиться места он не имеет права, но главное – он всем сердцем успел привязаться к маленьким Лайвли.

Гэвин робкий, часто заикается и не выдерживает зрительного контакта слишком долго. При этом он невероятно умен, безумно влюблен в книги и музыку – больше всего на свете. Но музыка под запретом: по мнению хозяина дома, это занятие недостойно мужчины и является пустой тратой времени.

Карден знает его дольше – около года. Он более общителен, говорит всегда уверенно и обладает на редкость притягательным для своего возраста даром убеждения. В отличие от брата, у него, кажется, нет какой-то особой страсти – чего-то, что зажигало бы изнутри, тайной любви, способной облегчить тяготы этой жизни.

Каждый раз, когда уроки подходят к концу и мальчики расходятся, Девкалион с горечью думает лишь об одном: в какую бессмысленную пропасть брошены жизни этих двоих детей. В руках лучших родителей – более добрых и не столь жестоких – они могли бы вершить великие дела.

Каждую ночь учитель молится за них, надеясь, что взросление рядом с чудовищем не превратит в чудовищ и их самих. Случается же так, что яблоки падают далеко от гнилой яблони.

Дети следуют за Ураном из библиотеки вниз по лестнице. Они направляются вовсе не в столовую, как ожидали, а выходят наружу – в сторону лабиринта.

Напуганный Гэвин перехватывает руку Кардена, пользуясь тем, что Уран идет впереди спиной к ним. Тот терпеть не может проявления физической нежности, а уж тем более на людях. Он вбивает им в головы, что семью нужно ставить превыше всего на свете, но при этом никогда не показывать слабость через привязанность.

Гэвин застывает как вкопанный, едва они доходят до входа в лабиринт и он замечает это.

– Смотреть, – шипит Уран.

Труп. Прямо здесь, на земле. Ростом чуть больше метра, с ослепительно светлыми волосами и широко распахнутыми черными глазами. В грудь вонзен острый клинок, расплывшийся багровым пятном крови.

Гэвин резко отворачивается, отказываясь смотреть.

Карден не двигается с места, не отводя взгляда от безжизненного тела. Он знает: отец приходит в бешенство от любой слабости, он слишком хорошо помнит боль от последующих наказаний и быстро научился подчиняться – даже когда выворачивает наизнанку, даже когда потом приходится убегать, чтобы в одиночестве блевать и выть от ужаса.

Уран коршуном налетает на Гэвина, вздергивает его за шиворот над землей и силой разворачивает к мертвецу:

– Я сказал: смотреть! Что, сердечко слишком слабое, чтобы выдержать вид мертвого тела? Впечатлительный выискался?! Я что, удочерил девку и сам об этом не знал?!

Карден старается незаметно сместиться, вставая на линии взгляда брата, чтобы своей спиной закрыть от него мертвого ребенка. Про себя он неистово молит, чтобы отец не заметил этой уловки.

– Я ращу вас не для того, чтобы вы выросли размазней! – орет Уран прямо в лицо Гэвину. – Вам предстоит привыкнуть к вещам похуже! Я не потерплю в своем доме сопливых сопляков!

Но мы и есть дети, думает Карден, не отрывая взгляда от трупа. Мы всего лишь дети, и взрослые у гроба должны испытывать точно такую же разрывающую боль.

Гэвин начинает плакать – всё громче, надрывным воем, от которого у Кардена сжимается сердце, а Уран звереет еще сильнее. Титан подтаскивает его вплотную к телу ребенка, не прошедшего испытание, и с силой швыряет на колени прямо у ног мертвеца.

Он рявкает, что тот слабак, что он никогда в жизни не заслужит имя Кроноса и что одни лишь радости ему приносит Карден – послушный, сильный и образцовый сын. Гэвин заходится в рыданиях, а следом его выворачивает прямо на траву, вызывая новую волну хозяйской ярости.

Уран брезгливо кривится и оборачивается к старшему. Карден вытягивается в струну, на лице застыла маска абсолютного спокойствия, пока отец одобрительно хлопает его по плечу и криво ухмыляется. В его глазах нет ни следа рассудка, ни крупицы человечности – лишь беспросветное безумие.

– Молодец, – единственное, что он цедит сквозь зубы.

Но Карден почти не слышит похвалы, целиком поглощенный истерикой Гэвина.

За ужином никто не смеет проронить ни слова. Уран восседает во главе стола, и на его лице всё еще полыхает та же слепая ярость, что и в библиотеке.

Гэвин сидит опустив голову и не притрагивается к тарелке.

Карден через силу запихивает в себя еду, прекрасно зная, что в спальне его вырвет всем съеденным. Он давится только потому, что пустая тарелка может спровоцировать новую вспышку гнева отца.

– Гэвин, если ты сейчас же не сожрешь то, что лежит на тарелке, я лично протолкну это тебе в глотку силой, – обманчиво спокойным тоном предупреждает Уран. – Живее.

Гея безучастно наблюдает за происходящим, медленно допивая свое вино и даже бровью не ведя.

Гэвин цепляет вилкой овощи и долго пережевывает их в безвкусную кашицу, после чего сглатывает комок, будто раскаленную лаву, судорожно морщась.

Карден отводит глаза: он физически не может смотреть на мучения брата. Он сотни раз повторял приемному братишке: делай в точности то, что требует Уран, повторяй за мной. Он учил его держать осанку, настраивать тон голоса, правильно ступать и прятать любые эмоции, не позволяя им проступать на лице.

Но сколько бы Гэвин ни старался изо всех сил, стать таким же он не способен. И Карден даже не винит его за это – он понимает, что люди разные. В глубине души его пугает другое: то, с какой пугающей легкостью у него самого получается быть тем, кем хочет видеть его отец – бездушным монстром, лишенным сердца и жалости; и то, что для Гэвина даже притвориться таким – задача непосильная.

Уран уже знает: своим Кроносом он сделает именно Кардена. И плевать, что единственной альтернативой на данный момент остается лишь Гэвин. Он уверен на все сто: даже если удастся разыскать остальных десятерых детей, никто из них не заставит его гордиться так, как Карден.

Карден первым опустошает тарелку и получает разрешение выйти из-за стола, но ему до боли хочется помочь Гэвину, который едва осилил четверть порции.

Один из многочисленных подручных отца конвоирует его до спальни, следит за тем, чтобы мальчик почистил зубы и лег в постель. Едва Карден оказывается под одеялом, охранник закрывает за собой дверь, оставляя его одного сверлить взглядом потолок.

Он вымотан, сон медленно берет свое, но мальчик стискивает зубы и борется с усталостью. Садится на кровати и отвешивает себе пару звонких пощечин, чтобы не отключиться. Ему нужно дождаться звука шагов, когда Гэвина поведут по коридору в соседнюю комнату.

Но вместо шагов снизу доносятся раскатистые крики Урана. Нечеловеческая ярость в его голосе леденит кровь, будто угрозы сыплются на него самого, а не на беззащитного младшего брата. Спуститься и вмешаться он не может – однажды он уже совершил эту фатальную ошибку. Но и лежать пластом в тишине комнаты – невыносимая пытка.

Иногда достаточно натянуть подушку на голову и со всей силы вдавить ее руками в уши.

Иногда приходится забиваться в самый дальний угол шкафа.

Сегодня ночью не помогает ни то, ни другое. Карден распахивает балконную дверь, выходящую на общую террасу, и шагает в прохладный весенний воздух. Босые ступни касаются ледяных плит пола – мороз моментально прошибает всё его щуплое тело крупной дрожью.

Даже здесь отчетливо слышен звериный рев Урана, но мерный плеск набегающих волн и серебристая лунная дорожка на темной глади воды помогают отсечь хотя бы часть того кошмара, что творится в стенах особняка.

Каждый раз, когда Карден видит вспышки ярости и насилия отца, наступают жуткие мгновения, когда на его месте он представляет самого себя. Взрослого, стоящего во главе клана. Он видит себя точно таким же тираном, таким же безжалостным чудовищем. Этот образ выбивает почву из-под ног, пугает настолько, что мальчик давно перестал смотреть на свое отражение в зеркалах. Он до ужаса боится, что однажды из рамы на него взглянет монстр. Тот самый монстр, которого Уран так старательно выкармливает и дрессирует, словно бойцовского пса.

Он видит это и во снах. В настоящих, липких кошмарах, от которых просыпается в холодном поту с бешено колотящимся сердцем. Ему снится он сам – на двадцать лет старше, одетый в дорогие костюмы Урана, с тем же безумным блеском в глазах. Перед ним на коленях застыли дети, трясущиеся от ужаса, пока он громко хохочет и кричит. А за его спиной тянется кровавый след – он не знает, чья это кровь, но точно уверен, что пролил ее сам.

В этих снах он превращается во всё то, чего так жаждет отец. Во всё то, ради чего его растят и муштруют, словно подопытную крысу.

Выхода нет.

Погруженный в тяжелые мысли, Карден внезапно цепляется взглядом за темное пятно неподалеку. Что-то пошевелилось.

Что-то крошечное, копошащееся на холодных плитах террасы. Мальчик на цыпочках подходит ближе и щурит глаза. Птица, породу которой он в темноте не может разобрать. Она лежит на боку, даже не пытаясь встать на лапки или взлететь; причина становится ясна, когда левое крыло судорожно дергается и бессильно падает вдоль тельца.

Сломано? Ранено?

Птенец не издает ни звука, лишь судорожно и часто дышит.

Твердо решив помочь, Карден осторожно подхватывает комочек перьев в ладони и бежит в дом. Он точно знает, к кому нужно идти за советом. Комната Девкалиона находится этажом выше, в гостевом крыле. Мальчик крадется бесшумно, стараясь не скрипнуть ни единой половицей: попадись он кому-то на глаза в такой час – проблем не оберешься.

Он негромко стучит в дверь учителя.

– Кто там?

– Это Карден. Мне нужна помощь, – задыхаясь, шепчет он в щель.

Услышав имя, наставник тут же распахивает дверь. В руке зажата книга, на лбу залегла тревожная складка. Взгляд мужчины моментально падает на птицу, которую ребенок бережно прижимает к груди.

– Я нашел его на террасе, – шепотом объясняет Карден.

– Это ласточка.

– Кажется, у нее сломано крыло. Ее нужно спасти. Ты поможешь мне?

Девкалион тихо вздыхает:

– Конечно. Вот только я не ветеринар. Это бедное создание мы сами вылечить не сможем.

Лицо Кардена тут же вытягивается от разочарования.

– Мы можем облегчить ее боль и подержать в безопасности, – торопливо добавляет Девкалион. – А послезавтра, когда закончится учебная неделя, я заберу ее с собой в город и отнесу к врачу. Договорились?

Карден расплывается в такой улыбке, какой учитель у него еще отродясь не видел, и на несколько секунд Девкалион замирает, борясь с непреодолимым желанием разрыдаться. Он ловит себя на мысли: улыбался ли этот ребенок хоть раз так открыто с тех пор, как его усыновил Уран?

– Я сам всё сделаю, не бесп…

– Нет, я тоже хочу, – перебивает мальчик. – Я хочу ее спасти.

Девкалион прекрасно понимает, почему.

Эта птичка – крошечный осколок доброты, которую Уран клеймит слабостью, посреди жизни, выстроенной на сплошном насилии и кошмаре. Для Кардена это единственный шанс сотворить нечто светлое, милосердное, человеческое.

Следующий час они хлопочут над раненой ласточкой. Устраивают ее в картонной коробке, проделав отверстия для притока воздуха и выстелив дно мягким пледом, чтобы создать удобное гнездо. Затем накрывают коробку тканью, обеспечивая птице необходимые темноту и покой.

Девкалион объясняет Кардену, что тот может забрать коробку к себе в спальню, но нужно строго следить, чтобы рядом не было громких звуков, яркого света и сквозняков. Мягкое, сухое тепло помогает сбить шок от травмы.

– А кормить мы ее не будем? – спрашивает Карден, пытаясь заглянуть внутрь через одну из дырочек в картоне.

– Лучше не стоит. Ласточки питаются насекомыми… любая другая еда может только навредить. Но вот водой напоить мы обязаны – буквально по крошечной капельке.

– Понял. А крыло? Оно срастется само?

– Нет, Карден. Крылом должен заняться ветеринар, поэтому ни в коем случае не трогай его и не пытайся вправить. Сделаешь только хуже.

Карден кивает, сидя на полу и прижимая колени к груди:

– Мне так жаль эту птичку.

– Мне тоже. Но ты поступил правильно, когда подобрал ее. Она поправится. Ты должен гордиться собой: ты совершил очень добрый, благородный поступок.

Слышать в свой адрес такие слова… Мальчик резко вскидывает голову. Отец никогда не говорит с ним в подобном тоне – скорее наоборот. Если Уран и пускает в ход эти определения, то исключительно как ругательства, и всегда – в адрес Гэвина.

– Можно я кое-что спрошу? – шепчет он после долгой паузы.

– Конечно. Но потом ты сразу пойдешь к себе и ляжешь спать. Твой отец не должен ничего узнать.

Мальчик кивает:

– Как мне стать таким же добрым, как ты, а не злым, как папа?

Девкалион так и застывает с приоткрытым ртом. Весь мир вокруг словно погружается в абсолютную, звенящую тишину после столь наивного и одновременно сокрушительного вопроса из уст десятилетнего ребенка.

– Как мне научиться беречь вещи и людей так, как умеешь ты, – он выразительно косится на коробку с ласточкой, – а не ломать и калечить, как делает папа?

Девкалион мысленно благодарит полумрак за то, что тот скрывает исказившую его лицо боль. Он опускается на колени и садится на пол рядом с Карденом. Долго молчит, мучительно подбирая слова. Это слишком недетские, глубокие вопросы, от которых невозможно просто отмахнуться дежурной фразой.

– Понимаешь, Карден… мы всего лишь люди. Мы не рождаемся абсолютно добрыми или абсолютно злыми. Но мы способны выбирать, какую сторону в себе выпускать наружу. Даже тогда, когда весь мир силой толкает нас ко злу.

– Но папа наказывает меня за доброту. У меня нет выбора. Я злой, точно как он, и он хочет видеть меня именно таким.

Девкалион знает это слишком хорошо. Именно поэтому отвечать сейчас так невыносимо тяжело. Как остаться человеком, если вырастивший тебя отец методично вытравливает из тебя всё светлое, заставляя быть худшей версией самого себя?

– Карден, пока в твоей душе живет желание выбирать добро – ты остаешься добрым человеком. Твои нынешние поступки продиктованы не твоей собственной волей. Помни: всё, что тебя заставляют делать и говорить, – лишь слепое подчинение воле твоего отца. Ты всё еще можешь спастись от этой участи.

– Правда могу?

Девкалион инстинктивно понижает голос до едва слышного шепота. Порой ему чудится, будто Уран способен слышать каждое слово, произнесенное в стенах этого дома, если не на всем гребаном острове.

– Если ты не дашь ему сломать себя изнутри, то когда вырастешь и примешь имя Кроноса, ты сможешь разорвать этот порочный круг. Сможешь восстать против него и сокрушить его – точно так, как поступают настоящие герои. Ты ведь помнишь, о чем гласят мифы?

Карден утвердительно кивает. Он всегда слушает уроки с предельным вниманием – еще и потому, что отец каждую неделю устраивает жесткие допросы, проверяя, как они усваивают нужные ему знания. Сказание о Кроносе, который свергает отца и берет власть над Олимпом в свои руки, – его любимое. В нем теплится слабый огонек надежды. Вот только есть в этом мифе одна мрачная деталь, которая не дает ему покоя:

– Но ведь потом Кронос точно так же сходит с ума, как и Уран, и сжирает собственных детей из страха, что они свергнут его с трона. В мифе он сам превращается в чудовище, точь-в-точь как его отец.

– Умница, – Девкалион грустно улыбается. – Ты обязан помнить об этом каждую секунду своей жизни, чтобы история не повторилась вновь. Только ты сам решаешь, кем тебе стать, Карден. Ты понимаешь меня?

Ребенок сидит не шелохнувшись, уставившись янтарными глазами на свои босые, замерзшие ступни. Наконец он поднимает взгляд на учителя – в глазах наставника стоят слезы и та затаенная боль, которую ему строжайше запрещено показывать днем, даже когда хозяина дома нет рядом.

– Ты поможешь мне? Поможешь мне остаться добрым?

Одна слезинка всё же срывается с ресниц Девкалиона, пока он бережно, по-отечески гладит мальчика по макушке. Для Кардена это странное, пугающе непривычное ощущение: никто и никогда не прикасался к нему с такой нежностью. Ни Уран, ни Гея.

Карден с пеленок усвоил: если Уран пускает в ход руки, то лишь затем, чтобы ударить.

– Я помогу тебе. Хотя мне кажется, что в глубине души тебе это даже не нужно.

Карден возвращается в свою комнату, но почти до самого утра не смыкает глаз, наблюдая за ласточкой. Он пристраивает коробку в дальнем углу и ложится на ковер прямо рядом с ней. Птица дышит уже куда ровнее и спокойнее, ей явно лучше, чем в тот миг, когда он нашел ее на балконе. Мысль о том, что это его рук дело, что он спас живую душу вместо того, чтобы пройти мимо, как учил отец, отзывается в груди горячей волной гордости. Адреналин бурлит в венах, не давая расслабиться ни на миг.

Он сидит и сторожит ласточку, которая стала для него живым воплощением его собственной доброты, его человечности. Неопровержимым доказательством того, что он не обречен стать монстром. Если эта птица сдохнет – вместе с ней умрет и его последняя надежда остаться человеком.

Сон срубает его лишь на рассвете, когда первые ленивые солнечные лучи начинают просачиваться сквозь оконные стекла. Веки медленно тяжелеют, и он проваливается в небытие, убаюканный мерным дыханием раненого птенца.

И кошмары отступают. Впервые в жизни ему снятся настолько прекрасные сны, что просыпаться и возвращаться в реальность не хочется вовсе. Ему снится, будто он уже взрослый, стоит во главе семьи рядом с доброй, любящей женой с золотым сердцем. Снятся дети, которых он сам учит всем наукам на свете, не вычеркивая ни одной, ведь они должны познать всё разнообразие мира, чтобы найти свое истинное призвание. Снится Гэвин, стоящий плечом к плечу рядом с ним.

Ему снится огромная счастливая семья, в которой больше нет ни Урана, ни Геи, где все они могут быть просто нормальными людьми. Где доброта – не позорная слабость, а великая сила. Где милосердие не лишает тебя уважения, а заставляет людей искренне тянуться к тебе.

Ему снится та любовь, которую ему так и не довелось испытать наяву.

Но просыпается он оттого, что чья-то пудовая хватка с силой вздергивает его за ворот ночной рубашки.

Безумные, остекленевшие глаза Урана впиваются в него в упор:

– Что за цирк ты здесь устроил, черт тебя дери?!

Он не услышал будильник, заведенный, как и каждое утро, ровно на семь тридцать. Часы показывают десять утра. Он не услышал, как слуги Урана колотили в дверь, пытаясь дозваться его. Не услышал, как отец с ноги распахнул дверь, выкрикивая его имя, и двинулся на него через спальню.

Детскому телу просто требовалось доспать свое после бессонной ночи у коробки с ласточкой.

– Прости меня, отец… я смог уснуть только на рассвете и был слишком уставшим, чтобы встать вовремя.

Хлесткая пощечина с размаху прилетает ему по лицу:

– Я не потерплю под своей крышей ленивого ублюдка, дрыхнущего до полудня! Какого хера ты вообще не спал до рассвета?!

Карден отчаянно молится про себя, хотя прекрасно понимает: шансов скрыть тайну нет. Уран разжимает кулак, роняя мальчика на пол, и его взгляд падает на картонную коробку.

– Нет! – вырывается у ребенка истошный вопль. Он кричит с такой отчаянной яростью – интонацией, которой он отродясь не смел повышать голос на отца, – что тут же с ужасом осознает: он только что собственноручно подписал смертный приговор.

А за распахнутой дверью спальни уже застыли Девкалион, Гэвин и Гея. Первые двое прибежали на шум, боясь, что Карден заболел. Геей же двигало лишь холодное любопытство.

Уран встряхивает коробку, вызывая новую волну истошных воплей Кардена.

Ласточка выскальзывает наружу и с глухим, едва слышным стуком падает на пол. Уран смотрит на нее так, словно перед ним какое-то омерзительное чудовище.

– Что это?

– Птица. У нее сломано крыло, и я ухаживал за ней.

Уран застывает без движения, переводя немигающий взгляд с лица сына на лежащего на полу птенца. С каждой секундой брезгливая гримаса всё сильнее искажает его черты.

Он хватает ласточку, зажимая ее тельце в пальцах, и силой впихивает в руки Кардену:

– Убей ее.

Этот приказ – настолько внезапный и беспощадный – заставляет мальчика онеметь. И впервые в жизни он видит, как отец смотрит на него в точности тем же взглядом, каким обычно одаривает Гэвина. Это жутко, но в то же время дарит слабую надежду: значит, в глубине души он вовсе не такое исчадие ада, каким себя считал. В нем есть доброта.

– Убей ее, – повторяет тиран. – Задуши.

– Она же ничего не сделала. Это просто птица… – пытается возразить мальчик.

– Доброта – это слабость! Если ты будешь жалеть животных, ты начнешь жалеть и людей. А ты не имеешь права щадить никого на этом свете, Карден! Жалость делает тебя слабаком!

Девкалион делает шаг вперед, хотя Гея и делает попытку удержать его на месте:

– Мистер Лайвли, позвольте мне…

– Пошел вон! Ты всего лишь жалкий голодранец, нанятый учить моих щенков! Знай свое место! – рявкает он на учителя.

– Не требуйте от ребенка убийства животного. Это нанесет ему тяжелейшую душевную травму, – не отступает тот. – Это несправед…

Уран намертво игнорирует его слова. Он впивается взглядом в Кардена:

– Убей ее. Или я убью твоего брата.

Ноги Девкалиона подкашиваются от столь сокрушительного шока, что ему приходится опереться о стену, чтобы не рухнуть:

– Что?.. – едва слышно шепчет он. Затем в панике поворачивается к Гее: – Остановите его!

Гея бесцеремонно хватает Гэвина за плечи, заталкивает в спальню и толкает прямо в руки Урана. Заметив, как ребенок трясется мелкой дрожью и заливается слезами, она лишь брезгливо закатывает глаза:

– Опять этот жалкий сопляк распустил нюни.

Уран сжимает пальцы на шее Гэвина, бросая на Кардена красноречивый взгляд.

Глупая птица или твой брат – выбирай.

Эта ласточка была живым символом его человечности, но Гэвин не должен сдохнуть из-за его упрямства.

Детские ладони Кардена мелко дрожат в тисках парализующего ужаса, пока пальцы всё сильнее сжимаются вокруг птичьего тельца.

– Сильнее! – командует Уран.

Гэвин надрывно всхлипывает.

Карден не сводит глаз с ласточки – ровно так, как всегда учил отец: смотреть прямо в лицо любой ситуации, особенно самой кровавой и чудовищной. Но делает он это не из покорности, а потому, что чувствует немой долг перед этой крошечной жизнью. Он убеждает себя: если в нем осталась хоть капля человеческого, он обязан смотреть ей в глаза и лично нести груз содеянного.

Он чувствует это физически: жизнь по капле уходит из тельца ласточки. С каждой секундой дыхание угасает. И ровно в этот миг все его мечты разлетаются в прах. Медленно растворяется в небытии та семья, о которой он грезил еще несколько часов назад. Каждый образ, каждая крупица любви и человеческого тепла тают прямо у него в руках – точно так же, как он сейчас душит эту жизнь.

Сухой, неестественный хруст заставляет его замереть.

Должно быть, сломалась косточка.

Ласточка больше не шевелится.

Одного довольного взгляда Урана достаточно, чтобы получить подтверждение: она мертва. По его вине.

Его человечность, его доброта были безжалостно задушены его собственными руками. Его первое убийство – в жалкие десять лет. Убийство беззащитного существа, неспособного дать сдачи, изувеченного и лишенного шанса на побег.

Уран разжимает хватку на шее Гэвина, и Гея небрежным рывком подхватывает плачущего мальчика, уводя его прочь из спальни.

– Девкалион, – сухо роняет она, не добавляя больше ни слова. Недвусмысленный приказ убираться с глаз долой.

Уран презрительно кривит губы:

– Раз ты настолько привязался к этой дохлой твари, что посмел забить на свои обязанности и распорядок, ты останешься с ней в одной комнате. Выйдешь отсюда только завтра утром. Еды до завтра ты не получишь. Захочешь пить – хлебай воду из-под крана в раковине.

– Сэр… – делает робкую попытку Девкалион.

Уран молча проходит мимо него. Но уже за порогом вдруг передумывает и резко разворачивается. Он железными клешнями вцепляется в горло учителя и с размаху припечатывает его к стене. Глухой стук затылка о камень заставляет Кардена вздрогнуть. Слезинка срывается с ресниц, и мальчик торопливо смаргивает ее, боясь навлечь на себя новые кары.

– Ограничься тем дерьмом, за которое тебе платят, Девкалион. Еще раз сунешься не в свое дело – я отрублю тебе руки к чертовой матери.

Багровый от удушья Девкалион покорно кивает. Уран выдерживает еще несколько томительных секунд, прежде чем разжать пальцы и отпустить его.

Карден остается в комнате один. Он ложится на кровать, так и не выпустив ласточку из рук.

Его терзает мысль: не сдался ли он слишком быстро? Вдруг это была всего лишь очередная садистская проверка? Неужели отец и правда свернул бы шею Гэвину, откажись он подчиниться? Да, он выполнил приказ, но готов был поклясться жизнью, что сделал это исключительно ради спасения младшего брата.

И всё же… поступил бы Гэвин так же? Или отказался бы наотрез – и выяснил бы, что Уран блефовал и не стал бы их убивать?

Как и всегда, мальчика до ужаса пугает его собственная безоговорочная покорность перед бесчеловечными, зверскими приказами этого монстра.

Он чувствует себя оскверненным, заклейменным грязью.

Он сжимает мертвую птицу в ладонях до самой глубокой ночи, не вставая даже ради того, чтобы сходить в туалет или сделать глоток воды. Он греет ее теплом своих рук, хотя прекрасно знает, что это уже просто остывший трупик. Он отчаянно пытается удержать крупицы собственной доброты и человечности.

Вот только часть его души уже знает наверняка: они умерли вместе с ней.

Глава 2. НОЧЬ ПРЕСТОЛОНАСЛЕДИЯ

Имя Гиперион означает «пребывающий на высоте» или «тот, кто ступает в вышине». Оно ассоциируется с первозданным небесным сиянием – еще до того, как солнце обрело личностное воплощение. Он не само Солнце, но изначальная светоносная мощь небес.

Он – отец трех великих светил небосвода: Гелиоса-Солнца, Селены-Луны и Эос-Зари.

Единственные звуки, нарушающие тишину столовой, – это резкий звон приборов о фарфор и сухое тиканье настенных часов.

Впрочем, едят далеко не все. Карден и Гэвин неподвижно застыли на своих местах. Зато третий брат, появившийся в особняке двумя годами позже, – Тайлер – уплетает так, словно голодал целую вечность. Он заталкивает в рот кусок за куском, время от времени одобрительно мыча себе под нос.

Характером Тайлер в корне отличается от старших. Если Гэвин робкий и тихий, а Карден расчетливый и отстраненный, то Тайлер наделен юмором скорее ядовито-тошнотворным, чем смешным, и спесью, действующей на нервы абсолютно всем – порой даже самому Урану.

Там, где Гэвин судорожно фильтрует мысли, боясь ляпнуть лишнее, а Карден филигранно взвешивает каждое произнесенное слово, Тайлер без тормозов вываливает наружу всё, что всплывает в его бестолковке.

От сегодняшней ночи каждый из них ждет совершенно разного. Уран свято уверен, что победу в игре одержит Карден и заслужит имя Кроноса. Сам Карден жаждет того же, потому что до зуда любит тотальный контроль. Гэвин мечтает лишь об одном – выбраться из этой мясорубки живым. Тайлер же одержим властью. Вовсе не ради высоких целей, а скорее чтобы насолить Кардену. Его не волнует нихрена, кроме возможности отобрать у других то, что им дорого. Лишь в этом он черпает истинный кайф.

Именно поэтому Уран видит в Кардене идеального наследника. Тот всегда беспрекословно подчинялся и делал всё, чтобы соответствовать ожиданиям тирана, тогда как Гэвин вечно оставался слишком хрупким. В глазах отца он безнадежно болен добротой – качеством, которого Уран не выносил органически. Тайлер же попросту опасен: дай ему слишком много власти, и он без колебаний разнесет семью в щепки.

«Ночь престолонаследия», как ее величает Уран, – событие, которого все ждали годами. Она решит дальнейшую судьбу империи Лайвли – разумеется, через смертельное испытание в лабиринте. Правила и лазейки известны одному лишь Урану; братьям назвали только место и час.