Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"

Автор книги: Хейзел Райли

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

– Не думаю, что сорвала тебе крышу откровением. Ты и так наверняка догадывался, что моя жизнь пресна до тошноты – ни секса, ни нормальной близости.

Он неопределенно мычит и приваливается плечом к стене рядом со своей балконной дверью:

– Сказать по правде – вообще нет. Я бы поставил на то, что у тебя есть какой-нибудь вежливый, правильный бойфренд из тех, с кем сходятся еще со школьной скамьи и потом тянут лямку до гробовой доски. Я как-то не сообразил, что твои истерики из-за моих потрахушек – это банальная зависть.

– Что?! – визжу я. – Да я на пушечный выстрел не хотела бы оказаться на месте тех шлюшек, которых ты к себе таскаешь!

Он ухмыляется:

– Я этого и не говорил. Я брал шире, Лайвли.

Проклятье.

От позорного провала меня спасает безымянная девица в его постели, которая подает голос из глубины комнаты:

– Ты куда пропал? Всё нормально?

Я шумно выдыхаю:

– Проваливай к ней. Еще пара глотков вина – и я просто рухну на диван без чувств, отключусь так крепко, что даже ее визги меня не разбудят.

Он даже не думает двигаться с места; напротив, сверлит меня взглядом настолько пристально, что я отвожу глаза от неловкости, в душе молясь, чтобы мои щеки не залило предательским румянцем. Алкоголь делает меня безоружной, вытаскивая наружу ту неуверенную девчонку-подростка. Ту самую версию себя, которую я старательно закопала глубоко под землю, когда повзрослела. Теперь-то я Гера – ну, или Лиззи, – выковавшая вокруг себя непробиваемую броню отстраненного пофигизма.

И это опять же из-за вина мой взгляд слишком нагло скользит по рельефным очертаниям его груди, спускаясь к едва заметным кубикам пресса и впадинке пупка. И снова его вина в том, что я застреваю на его чертах лица: прямой крупный нос, волевая тяжелая челюсть, взлохмаченные назад волосы, как у сказочного принца, и эти огромные черные глаза – две бездонные чернильные лужи.

– Если расскажешь, как умудрилась потерять девственность лишь наполовину, я выставлю ее за дверь и отменю следующие заходы, чтобы не сбивать твой сон.

Предложение звучит настолько дико для наших привычных терок, что мне кажется, будто спьяну у меня начались слуховые галлюцинации. Я демонстративно подаюсь ухом в его сторону, требуя повторить. Он спокойно повторяет – и я убеждаюсь, что со слухом пока все в порядке.

– Твоя внезапная благотворительность выглядит стремно. В чем подвох? – прищуриваюсь я. – Завтра у тебя по расписанию оргия на двадцать голосистых девок?

Он заливается смехом:

– Ты всегда прешь напролом, да? Нет, никакой оргии. Завтра у меня разгрузочный день. И так, к сведению: моя доброта вовсе не внезапная. Это ты никогда не даешь шанса на нормальное общение, потому что способна только облаивать меня с порога.

– Естественно, ты же конченый мудак.

– А ты душная заноза в заднице.

– Если бы я вела себя так же, как ты, – шиплю я, размахивая в воздухе указательным пальцем как полоумная, – и ты по пять ночей в неделю слушал мужицкие вопли из моей спальни, которые мешают тебе спа…

– Если бы ты вела себя так же, – перебивает он с невозмутимой наглостью, – я бы от души поздравил тебя с выдающимися талантами и попросил дать мастер-класс на пробу лично мне.

– Я сдаюсь, – фыркаю я. – Иди закатывай свои следующие раунды. А байка про мою половинчатую девственность останется при мне. К тому же я уже достаточно накидалась, чтобы вырубиться, даже если ты заставишь ее орать как Халк.

Майлз задумчиво кивает:

– Отдай ее сюда, давай.

Я свожу брови к переносице:

– Ты о чем вообще?

Он с трудом давит смешок:

– О бутылке вина. У меня стойкое предчувствие, что ты продолжишь хлестать, а тебе уже явно хватит. Ну же, давай сюда.

Он шагает вплотную к парапету и протягивает через него длинную руку. Я отдаю ему стекло исключительно потому, что на донышке там остались жалкие капли, а сил собачиться с ним у меня больше нет.

Мы не желаем друг другу спокойной ночи, не расшаркиваемся в вежливостях. Просто коротко киваем и одновременно захлопываем свои балконные двери.

Аристотель сладко дрыхнет на диване и даже ухом не ведет на мои шаги. Комната утопает в темноте, если не считать одинокого спота, все еще горящего над кухонным островком.

По-хорошему, надо бы поступить как взрослая: доползти до душа, почистить зубы и залезть под одеяло в пижаме. Но голова идет кругом, и каждый гребаный шаг требует титанических усилий. Я просто валюсь на диван, свернувшись калачиком, чтобы не потревожить кота, прямо в расстегнутом платье и со штукатуркой на лице.

Я отключаюсь прямо посреди дуэли взглядов с черным потухшим экраном телевизора перед глазами.

Утром меня выдергивает молот, дробящий виски, и мерзкий перегар во рту. Я переворачиваюсь на спину и лишь по мере того, как туман рассеивается, начинаю понимать: мое тело вышибло из сонного царства вовсе не по доброй воле.

Кто-то настойчиво колотит во входную дверь. Я проверяю время на телефоне. Шесть утра – кого, блять, принесло в такую рань?

– Умоляю, открой, – раздается жалобный мужской голос.

Голова еще слишком чугунная, чтобы сразу сообразить, чей он. Я сползаю с дивана, спотыкаюсь о собственные ноги и плетусь в прихожую. Заглянув в глазок, я обнаруживаю нарушителя спокойствия: это Майлз. Опять в той же расстегнутой на груди рубашке и строгих черных брюках – правда, на этот раз ширинка застегнута.

Я поворачиваю замок:

– Чего тебе? Ни свет ни заря!

На его лице застыл неподдельный ужас. Он без малейшего приглашения влетает в мою квартиру и прижимает указательный палец к моим губам, призывая замолчать:

– Тише, тише, она же услышит!

– Кто услышит? И с какого хрена ты вообще сюда ввалился?

Майлз даже не делает вида, что слушает меня. Он мечется взад-вперед по коридору, тяжело вздыхая на каждом шагу.

– Лайвли, мне нужна твоя помощь. Никогда в жизни не думал, что приползу сюда умолять о чем-то подобном, но только ты способна вытащить меня из этого кромешного ада.

– О чем ты вообще мелешь?

Он наконец замирает на месте – от его мельтешения меня уже начинало подташнивать. Он разворачивается ко мне лицом, но, попытавшись заговорить, зависает, медленно сканируя меня взглядом с головы до пят. Волосы торчат во все стороны, глаза заплыли от сна, а макияж превратился в кашу.

– Да, я вырубилась на диване, прикинь.

– Зашибись.

– Так чего тебе надо? Утро субботы, шесть часов – ради твоего же блага надеюсь, что там реальное ЧП.

Он делает неопределенный жест куда-то в сторону:

– Девчонка, с которой я был этой ночью… она не уходит.

– Не уходит?

– Не уходит.

– Не уходит?

Он закатывает глаза:

– Не желает сваливать. Из моей постели. Из моей квартиры. Она вбила себе в башку, что втрескалась в меня по уши, и что это был не просто секс. Теперь дошло, Лайвли?

Я сжимаю губы в тонкую линию.

Он предостерегающе тычет в меня пальцем:

– Это не смешно. Ни капли не забавно. Не смей…

– Ой, да вообще-то это дико смешно! Только объясни, почему ты приперся ко мне? Я тут каким боком?

– Ты должна мне помочь.

– Что-то мне подсказывает, что это сугубо твои половые трудности, – отшиваю я его, пытаясь протиснуться мимо. – Я пойду в душ, потом завалюсь в постель и не вылезу оттуда минимум до полудня. А ты выкручивайся сам как умеешь.

Горячая ладонь обхватывает мое запястье, удерживая на месте:

– Лайвли.

– Чего тебе еще? Теперь ты превратился в того, кто не хочет убираться из моей квартиры.

– Ну вот, видишь, каково это? – усмехается он.

Я выдергиваю руку, но все же выделяю ему еще пару секунд своего времени:

– Чего ты хочешь?

Он скребет затылок – нервный жест, а не реальная потребность.

– Ты могла бы ворваться ко мне в спальню и заявить, что ты моя жена. Ну или моя девушка. Наорешь на нее, покроешь меня матом, хорошенько ее напугаешь – и ей придется смыться.

– Ты шутишь?

Он выразительно указывает на свое лицо:

– Я похож на человека, у которого в шесть утра есть настроение шутить? Нет. Вруби свои лучшие актерские таланты и выдай мне перформанс всей своей жизни.

У меня отвисает челюсть.

Он снова оглядывает меня с ног до головы:

– И… может, сначала приведешь себя в порядок? Если зайдешь в таком виде, тебя примут за бомжиху, подобранную на помойке.

Одна часть меня рвется заржать, другая – вытолкать его взашей за порог. Какая потрясающая наглость: разбудить меня в субботу в шесть утра, потребовать сыграть обманутую невесту, да еще и облить помоями напоследок. Мой пыл остужает лишь случайный взгляд в зеркало у входа.

Да уж, выгляжу я и правда так, словно всю ночь провалялась на тротуаре в невменяемом состоянии.

– Слушай, я не…

– Лайвли, я умоляю. – Он сокращает дистанцию и берет обе мои ладони в свои, крепко сжимая их и глядя на меня жалобным щенячьим взглядом. – Сделай это ради меня, очень прошу. Взамен проси всё что угодно. Вообще всё, серьезно.

– Мне от тебя ничего не нужно, Майлз.

– Да брось! Я же должен хоть в чем-то тебе пригодиться. В чем угодно.

– Нет.

– Ты даже подумать не успела!

– Если я начну думать, я просто выставлю тебя за дверь и даже рассматривать эту дичь не стану.

Он моментально бледнеет:

– Всё-всё, ладно, не думай. Отключи мозг. Иди смой в ванной тушь, которая уже до подбородка стекла, и погнали на сцену, а?

– Майлз, я…

Внезапно он стискивает мои пальцы с такой силой, что я тихо взвизгиваю от боли. Он азартно встряхивает моими руками:

– Придумал! – выпаливает он, расплываясь в улыбке. – Я знаю, как вернуть должок. Сегодня утром ты изображаешь мою девушку, а я притворюсь твоим бойфрендом на свадьбе твоего брата.

Теперь уже кровь отливает от моего лица:

– Что, прости? Ты с дуба рухнул?

– Ты только вдумайся! – не унимается он, повышая голос на целую октаву. – У них будет живое доказательство, что я существую! Никто больше не станет доставать тебя дурацкими речами о том, что всё еще наладится, невеста перестанет показательно целиться букетом тебе в лоб, от тебя наконец отстанут… да и все остальные просто удавятся от зависти. В конце концов, ты только посмотри на меня.

Я понимаю, что последнюю фразу он бросил просто ради хохмы, но мой мозг отказывается это переваривать. Как ему вообще пришла в голову такая чушь?

– Мне не нравится этот план. Ты хоть соображаешь, что это значит? Тебе придется лететь со мной в Калифорнию в следующую субботу и торчать там до вечера понедельника. Тебе придется познакомиться с моей семьей, изображать бешеную страсть ко мне, играть во всю эту парочковую романтику и…

Он кивает – серьезный как никогда:

– Я справлюсь. Это не проблема. Что угодно, лишь бы отделаться от этой бабы. Она меня пугает.

План дерьмовый. Всё может пойти по пизде в любую секунду; если кто-то нас заподозрит, если мы сфальшивим, это будет космический позор. Я не просто останусь вечной неудачницей-одиночкой – я выставлю себя настолько отчаявшейся и жалкой, что ей пришлось арендовать фальшивого парня.

С другой стороны, если они поверят, мне дадут пожить спокойно хотя бы какое-то время. И, положа руку на сердце, явиться под ручку с таким типом – повод для нехилой гордости. Красивый, обаятельный, с улыбочкой того самого идеального мальчика, которого так и хочется познакомить с родителями.

О боже.

Рука Майлза, властно опустившаяся мне на талию, выдергивает меня из мыслей. Его пальцы сминают ткань расстегнутого платья, подушечки ощутимо вдавливаются в кожу, притягивая меня к нему так близко, что между нашими телами остаются считаные миллиметры. Я запрокидываю голову и натыкаюсь на его черные глаза, неотрывно впившиеся в мои. Он слегка наклоняется – ровно настолько, чтобы наши носы едва соприкоснулись.

– Я чертовски убедительно притворяюсь, – шепчет он. Его дыхание обжигает мои губы. – Чувствуешь?

– Майлз…

– Если этого кастинга мало, могу поцеловать тебя – чисто чтобы доказать, что я вживаюсь в роль безупречно. К тому же у нас целая неделя на дрессировку: введешь меня в курс семейных дел, расскажешь про каждого из них и выдашь четкие инструкции, как не спалиться.

Познакомить его с моей семьей? Рассказать ему о них? Он не понимает, что подобные заходы точно не подтолкнут меня согласиться.

– Твое тело говорит за тебя: ты уже на полном серьезе обдумываешь мое предложение.

Его слова напоминают о том, что его рука всё еще покоится на моей талии, а сам он непозволительно близко. Я сбрасываю его ладонь и делаю шаг назад. С шумным вздохом тру лицо и зачесываю пальцами волосы назад.

– Тебе придется сыграть убедительнее всех оскароносных актеров за всю историю кино, – предупреждаю я. – Без права на ошибку. Моя семья совсем не наивна, за редким исключением, а некоторые из них чуют пиздеж и сплетни за версту. Ты даже не представляешь, в какое осиное гнездо лезешь.

Он ухмыляется:

– Любопытно. Раз это сложно, адреналина будет только больше. Теперь я просто сгораю от нетерпения.

Я пожалею об этом, к гадалке не ходи.

Но я слишком вымотана и слишком сильно хочу завалиться спать, чтобы размышлять об этом сейчас. Велю ему подождать меня в гостиной и приземлиться на диван, а сама запираюсь в ванной и привожу себя в порядок. Переодеваюсь, выбрав джинсы и свитер. Собираю волосы в хвост и смываю остатки размазанного мейкапа.

Когда я возвращаюсь, Майлз сидит на диване с блаженно мурлычущим Аристотелем на коленях.

– Ну всё, погнали.

Он даже головы не поднимает, залюбовавшись моим котом:

– Не хочешь по-быстрому отрепетировать реплики? Подобрать пару правдоподобных деталей для фальшивого скандала?

– Управимся за пару минут, незачем репетировать. Шевели поршнями.

Майлз вздыхает и чмокает Аристотеля в макушку, прощаясь с ним так трогательно, будто это его собственный питомец. Поднявшись на ноги, он упирается взглядом в меня и застывает. Он слегка прищуривается, разглядывая меня так, словно видит впервые в жизни.

– У тебя веснушки.

Я заминаюсь:

– Да, в курсе.

Он прижимает подушечку указательного пальца к моей щеке, легонько растирает и смотрит на свой палец:

– Оу. Замазываешь их тоналкой? Жаль. Веснушки – это же так красиво.

– Я их не замазываю, просто тональный крем их перекрывает, тут уж ничего не поделаешь. – Я выхожу в коридор и жестом уступаю ему дорогу, чтобы дальше вел он.

Он доходит до своей входной двери; связка ключей лениво покачивается на его длинном тонком пальце.

– Ну и почему бы тебе тогда не перестать им мазаться? Он тебе вообще не нужен, только веснушки прячет, а они же прекрасн…

Я с глухим стуком припечатываю ладонь к косяку:

– Мы собираемся выставить девицу из твоей берлоги или так и будем стоять тут и обсуждать мои веснушки?

– Выставим девицу. Но к теме веснушек мы еще вернемся, учти.

Я до боли прикусываю щеку изнутри, чтобы не покрыть его трехэтажным матом. Или чтобы не заржать. У этого мужика есть редкий дар: рассмешить и взбесить тебя до белого каления одной и той же фразой.

В его квартире царит полумрак, хоть шторы в гостиной и распахнуты. Я успеваю заметить угловой черный диван – великоватый для человека, живущего одного, – огромную плазму на стене и ломящийся от книг угловой стеллаж. Разглядеть что-то еще не удается: Майлз быстрым шагом идет по коридору к дальней двери.

Он вскидывает ладонь, приказывая мне замереть на месте:

– Готова? – шепчет он едва слышно.

– Да.

– На твоем лице ноль ярости бабы, застукавшей чужую шлюху в постели своего парня, – придирается он. – Вруби хоть каплю злости.

Я пытаюсь состряпать зверскую физиономию, но Майлзу приходится зажать рот ладонью, чтобы не прыснуть от смеха. Я с силой пихаю его в плечо:

– Завали и дай мне самой всё сделать.

Считаю про себя до трех и распахиваю дверь настежь.

– И это кто еще, блять, такая?! – истошно ору я.

Незнакомка, валявшаяся на кровати в чем мать родила, подрывается как ошпаренная и садится. Ее испуганные оленьи глаза в ужасе таращатся на меня.

– Ты кто вообще нахуй такая?! – повторяю я, взвинчивая голос.

Она судорожно хватает ртом воздух:

– Я… я… а ты кто?

– Девушка Майлза! Мужика, с которым ты трахалась всю ночь! – Я резко оборачиваюсь к двери: – А ты где шляешься? Майлз! А ну иди сюда, кусок дерьма!

Он вбегает в спальню мелкой трусцой. На его лице написано настолько неподдельное, филигранное чувство вины, что я на секунду сбиваюсь с мысли. Мелькает шальная догадка: наш цирк на свадьбе Посейдона вполне может выстрелить с оглушительным успехом.

– Гера… послушай, я всё объясню.

– Я не знала, что у него есть девушка, клянусь! Он мне ни слова не сказал! – оправдывается девица, сползая с кровати и судорожно прикрываясь простыней. Она начинает лихорадочно сгребать с пола свои шмотки.

Я скрещиваю руки на груди:

– И давно вы кувыркаетесь? Это первый раз или вы уже давно развлекаетесь?

– Первый, я клянусь! Прости меня, я сама не знаю, что на меня нашло…

– Подтверждаю, первый! Я его до сегодняшней ночи в глаза не видела! Боже мой, прости пожалуйста! – бормочет незнакомка, уже натянув платье. Она нелепо прыгает на одной ноге, пытаясь как можно быстрее влезть в туфли.

Я выцепляю взглядом первый попавшийся под руку предмет – ночник на тумбочке – и со всей дури дергаю шнур из розетки. Тщательно следя за траекторией, чтобы не задеть его, но создать полную иллюзию броска на поражение, я швыряю лампу в Майлза. Ночник со звоном врезается в гардероб и разлетается на три куска прямо по полу.

Майлз округляет глаза и беззвучно одними губами артикулирует: «Полегче!»

– И это после всего, через что мы прошли, Майлз?! – продолжаю орать я. – После всего, что я для тебя сделала?! Я была с тобой рядом, пока твои родители со скандалом разводились! Я переехала сюда ради нас! Я даже терпела твои вечные проблемы с кишками, и каждый раз, когда мы куда-то идем, именно я не забываю положить в сумочку таблетки от твоих внезапных приступов поноса!

Майлз ошарашенно поворачивается к девице:

– Вот это последнее – чистый пиздеж, нет у меня никакого поноса!

Я хватаю с тумбочки следующий предмет – AirPods в белом глянцевом кейсе – и метко запускаю в него. Он ловит наушники на лету, озадаченно сводя брови, в которых явно пляшут смешинки:

– Не очень-то эпично для броска, Гера.

– Ты ублюдок! Чертов урод, которому я отдала всю свою жизнь, всю заботу и верность, не говоря уже о сердце! А я ведь пришла сказать тебе, что беременна, понял?!

Девица начинает надсадно кашлять, словно подавившись собственной слюной:

– Твою мать… Мне так жаль, прости меня, ради всего святого, я не…

– Пасть закрой! – рявкаю я на нее.

И снова перевожу бешеный взгляд на Майлза.

Я тычу пальцем в свой живот:

– Тройня, мудила! Трое детей! А ты что творишь?! Изменяешь мне! И черт знает с кем еще! Не поверю, что она у тебя единственная, а?! Угадала?! Признавайся!

Сказать по правде, я сама в полном восторге от своего таланта. Может, мне бросить всё, записаться на актерские курсы и стать звездой кино? Притворяться кем-то другим чертовски весело, а если за это еще и бабки платят, да премии вручают… О, мне определенно нравится эта мысль.

– Прости меня, я правда не знала, – всхлипывает возникшая передо мной девица с полными слез глазами. – Я сейчас же ухожу, вы меня больше никогда в жизни не увидите!

Затем она разворачивается к Майлзу и отвешивает ему такую смачную, звонкую пощечину, что его голова мотается вбок.

К счастью, девица больше не оглядывается и пулей вылетает из спальни – потому что в эту секунду моя концентрация летит к чертям, и я выпадаю из образа. У меня от изумления отваливается челюсть. Я отчаянно давлю дикий ржач ровно до тех пор, пока входная дверь с грохотом не захлопывается.

– Ох, бля-я-ять, – выдыхаю я, заливаясь хохотом.

Майлз потирает горящую щеку, тоже выходя из амплуа застуканного на измене неверного муженька:

– «Ох, блять» тут должен говорить я, Лайвли! Ты мне лампу расколотила! Ты ебанутая?

Я с усмешкой оглядываю осколки ночника, валяющиеся на полу:

– Она была уродливой. А я сыграла безупречно: убедительно, эмоционально и достойно стоячих оваций. Так что на твоем месте я бы проявила хоть каплю благодарности и осыпала меня заслуженными комплиментами.

Он шумно выдыхает и бросает кейс с AirPods на кровать. Я замечаю насмешливую ухмылку на его губах, которая тут же гаснет, когда он снова поворачивается ко мне:

– Спасибо, Лайвли. Всё было потрясающе. Кроме поноса.

Я одариваю его ослепительной язвительной улыбкой:

– Что-нибудь еще?

– Жду тебя в понедельник вечером на ужин. Начнем твою дрессировку, чтобы на свадьбе твоего брата я выглядел идеальным парнем.

– На ужин? – переспрашиваю я.

– Придешь ко мне, я состряпаю что-нибудь по-быстрому, а потом вплотную возьмемся за дело.

Глава 3. ВЕСНУШКИ

Священным животным Геры был павлин. Согласно мифу, когда стоокий великан Арг Панопт был убит, богиня в память о нем поместила его глаза на павлиний хвост. Отсюда берет начало символика перьев с «глазками».

Гера

– Ты ведь в курсе, что мы могли заказать доставку? Не обязательно было стоять у плиты ради нас обоих, – замечаю я, проглатывая последний кусочек ньокки с томатным соусом.

Майлз замирает с вилкой на весу:

– Почему? Тебе не понравилось?

– Да нет, было вкусно. Очень, очень, очень вкусно. Я просто к тому, что ты не обязан был утруждаться.

Он пожимает плечами и подливает воды в стаканы:

– Я люблю готовить, особенно итальянскую кухню. Моя мама родилась и выросла в Италии, а потом познакомилась с отцом – коренным лондонцем до мозга костей, – и они переехали в Соединенное Королевство.

– Ого. Здорово.

И вот она снова – его фирменная самодовольная ухмылочка, замешанная на наглости и неприкрытом веселье.

– Скажем твоей семье, что ты без ума от моего томатного соуса и лазаньи, и по воскресеньям постоянно клянчишь, чтобы я тебе их приготовил.

– Ты этот соус для ньокки сам сделал? С нуля? Не купил готовую банку в супермаркете? – ахаю я.

Он прыскает со смеху:

– Ну естественно. Что за псих станет жрать мерзкую магазинную химию, когда можно сделать всё дома самому – из свежих продуктов и с нормальным балансом калорий?

Мое лицо, должно быть, слишком красноречиво выдает вину.

– Я так и знал.

Я громко фыркаю и поднимаюсь из-за стола. Но стоит мне потянуться за своей тарелкой, намереваясь отнести ее в раковину и помочь ему прибраться, как его пальцы ловко перехватывают мое запястье, заставляя вернуть посуду на место.

– Я сам. Жди меня на диване и начинай готовить первый вводный урок. «Лайвли 101».

Я послушно топаю к дивану, втайне радуясь, что от меня не требуется ничего, кроме как растечься по подушкам и переваривать потрясающий ужин.

Майлз щелкает языком, насмешливо глядя мне вслед:

– Не очень-то ты и рвалась помогать, а?

– Твой дом – твои правила. Кто я такая, чтобы лезть со своим уставом?

Он качает головой:

– Нет, вы только посмотрите на нее…

– Кстати говоря, вчера ни один сладострастный вопль не нарушил покой моего воскресенья. Да и в субботу, если подумать, тоже было тихо. Что стряслось? Натянул пояс верности с амбарным замком вместо трусов?

– Господи, Петросян нервно курит в сторонке. Я изо всех сил держу себя в руках, чтобы не лопнуть со смеху, Лиззи, честно.

Это был наш самый первый урок. Называть меня Лиззи перед семьей будет куда естественнее и убедительнее, чем Гера. Пока это рабочий вариант номер один. Мы как раз подбираем ласковое прозвище, которое мне подойдет.

– В общем… – продолжает он.

Сейчас он стоит ко мне спиной и сгружает грязную посуду с приборами в раковину. Мне видна лишь его широкая спина, обтянутая простой белой футболкой, заправленной в строгие темно-коричневые брюки. Короткие рукава открывают рельефные мускулы сильных рук, играющие при каждом малейшем движении.

Если бы только он не был конченым, невыносимым бабником… Впрочем, даже будь он другим, ничего бы особо не изменилось.

– Короче, начинай с того, со сколькими родственниками мне придется знакомиться.

– У тебя есть ручка и бумага?

Он подходит ближе, вопросительно выгибает бровь, упирает руки в бока и нависает надо мной сверху вниз:

– Я не настолько тупой, чтобы мне требовались картинки, Лайвли.

– Нет, поверь мне, чтобы перечислить мою семью и разложить все родственные связи, тебе реально понадобятся картинки. – Я сужаю глаза. – И я Лиззи, запомни уже. Не Лайвли.

Он небрежно отмахивается и уходит в глубь коридора. Я вслушиваюсь в звук его шагов, пытаясь заучить их ритм – привычка, оставшаяся у меня с самого раннего детства по отношению ко всем близким людям. Именно так я когда-то безошибочно понимала, когда Нис замирал перед моей дверью, а затем шел звать папу.

Майлз вручает мне чистый лист и черную ручку, после чего опускается прямо на ковер. Я устраиваюсь рядом с ним и использую журнальный столик между диваном и плазмой как подставку для схемы нашего безумного генеалогического древа.

По ходу рассказа я вывожу имена на бумаге, чтобы ему было проще ориентироваться:

– Уран и Гея – наши бабушка с дедушкой. Они усыновили Кроноса, Гипериона и Крио. Гиперион женился на Тейе, и вместе они усыновили меня, Ниса, Ареса, Посейдона и Зевса. Кронос женился на Рее, и они усыновили Хайдеса, Афину, Афродиту, Гермеса и Аполлона. Но Рея сейчас мотает пожизненный срок в тюрьме. История долгая, не для чужих ушей, так что без лишних вопросов.

Его глаза округляются:

– «Пожизненный»?

– Не сбивайся на расспросы, иначе потеряешь нить. Хейвен замужем за Хайдесом, но ее удочерил Крио. Нет, это не инцест, и да, юридически всё законно. – Лицо Майлза вытягивается от растущего недоумения. – Арес встречается с Хелл. Аполлон – с Лав, которая приходится родной сестрой Тимосу, а Тимос был с Афродитой, и она была беременна.

– Оу…

– И все трое погибли. Тим, Афродита и их нерожденный ребенок…

Внезапный спазм перехватывает горло, не давая выговорить ни слова. Он, кажется, всё понимает без слов, потому что не давит, не лезет с расспросами и просто терпеливо ждет в тишине.

– И Гиперион, мой отец, тоже мертв. Как и Кронос, Крио, Уран и Гея.

Майлз молча наблюдает за тем, как я перечеркиваю их имена крестами.

– Мне… мне пиздецки жаль, Лиззи, правда. Если я правильно понял, вы потеряли безумно много близких? Должно быть, это был сущий ад.

– Только в случае с Афродитой, Тимом и Гиперионом. Смерть Урана, Кроноса, Геи и Крио стала для нас чистым спасением.

Он озадаченно хмурит брови.

– Забей, тебе незачем вникать в подробности.

Да и как, черт возьми, я могла бы объяснить ему, что творилось за фасадом нашей семьи? Олимп с его залами, мифологический культ, лабиринт, смертельные игры на выживание, не говоря уже обо всех тех преступлениях, за которые Рея сейчас расплачивается за решеткой. Он должен знать ровно столько, сколько требуется для роли идеального фальшивого бойфренда, и ни граммом больше.

– Я могу спросить, как они погибли? Хотя бы твой отец.

– Лучше не надо.

– Понимаю. Прости.

– Ты лучше попроси прощения за все те бессонные ночи, которые ты мне устроил, отмахиваясь от моих претензий к твоим громким потрахушкам.

Я выдавливаю смешок, но он не подхватывает улыбку. Майлз пристально, предельно серьезно смотрит мне в глаза, и я с ужасом понимаю, что он раскусил мой маневр: попытку съехать на легкий язвительный треп, потому что выворачивать душу о собственном семейном кошмаре невыносимо больно.

– Так вот… – Я перевожу дух и вывожу крупными буквами имя ЛИАМ. – Лиам учился с нами в Йеле, и он парень моего брата, Зевса. Про Лиама тебе нужно знать главное: у него совершенно уникальное видение мира и своя собственная логика жизни. С непривычки он может вызвать у тебя кучу вопросов или даже слегка выбесить, но он потрясающий парень и очень добрый. Никогда не оставляй еду без присмотра, если он рядом: сметет не раздумывая.

– Принято, сделал пометку. А что насчет твоих родных братьев? – Он проводит пальцем по свеженачерченной схеме, наглядно показывая, что схватывает всё на лету.

Улыбка сама собой касается моих губ, и на мгновение я залипаю на этих именах – просто черные чернила на белом листе. Отрешаюсь я ровно до тех пор, пока не чувствую на себе его вопросительный взгляд темных глаз.

Чертовски трудно подобрать нужные слова, когда говоришь о тех, кого любишь больше всего на свете – главным образом потому, что на свете просто нет таких слов, которые могли бы описать их по достоинству.

Первым делом я рассказываю про Зевса. Он старший брат не только по свидетельству о рождении, но и по своей сути. Тот самый цербер, который лично знакомился с каждым пацаном, зовущим меня на свидание, исключительно ради того, чтобы предупредить: если я не вернусь домой в целости и сохранности, он достанет ублюдка хоть из-под земли. Ответственный, вечно перегибающий палку, сделавший своей жизненной миссией нашу защиту и поставивший семью превыше всего на свете. Тот тип людей, о чьей любви ты знаешь не по громким речам или нежным телячьим нежностям, а потому, что он нутром чует, в чем ты нуждаешься, и его молчаливые поступки кричат об этом громче тысячи пустых фраз.

Затем идет Поси – с его чарующим, свободным взглядом на жизнь, родственная душа Лиама. Я объясняю, что банда из Посейдона, Лиама и Гермеса – это убойный коктейль: душа любой пьянки и главный источник всех наших семейных катастроф. Рассказываю о его запутанной и мучительной лавстори с лучшей подругой Хэрин и о его бешеной страсти к океану. О том, какой он гениальный серфер, но сколько дерьма ему пришлось перелопатить, чтобы выгрызть свое место под солнцем в мире, который упорно считал его тупым и ни на что не годным.

– Голубые волосы? – перебивает меня Майлз.

– Да, по ним ты узнаешь его без малейших сомнений.

– А Арес? В мифологии он был богом войны – воинственным и сеющим хаос. Он похож на свой прототип?

В памяти тут же вспыхивает картина: Арес поджигает гроб Кроноса, запуская ту самую цепочку испытаний, которая стоила ему глаза и поставила под удар всю семью. Я старательно гоню воспоминание о том, как погиб наш отец; я уже не первый год хожу к психотерапевту, но до сих пор с трудом способна переварить эту потерю.

– Арес… Арес – это ходячий хаос, чистая правда. К слову, он ослеп на один глаз.

Майлз передергивает плечами:

– Что за дичь вообще творилась в твоей семье?

– Отличный вопрос, который я благополучно проигнорирую.

Об Аресе я выкладываю ему правду, опустив самые болезненные и глубокие раны. Биологическая мать, которая никогда его не любила, вбила ему в голову установку: в этой жизни его вообще никто не сможет полюбить. Из-за этого он привык относиться к отношениям поверхностно и отстраненно, до смерти боясь даже заикнуться о вещах, причиняющих ему боль. Он привык прятаться за глухой стеной сарказма и злых подколок, лишь бы никто не разглядел, как сильно он страдает внутри. Я предупреждаю Майлза, что у Ареса длинный язык и напрочь отсутствуют какие-либо фильтры – он рубит правду-матку прямо в лоб, даже когда тема на грани фола и благоразумнее было бы просто заткнуться.