Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 36 страниц)
Но он там.
Господи, Майлз стоит, привалившись к парапету своего балкона – я отчетливо вижу его боковым зрением.
И пока я делаю вид, будто разглядываю высотки, пронзающие ночное небо, он неотрывно смотрит на меня.
– Привет, Лайвли.
Держи себя в руках.
– Привет.
Я поворачиваюсь к нему, зеркально повторяя его позу. При этом замечаю, что между его указательным и большим пальцами зажата сигарета. Он делает долгую затяжку и тушит окурок в стоящей рядом пепельнице.
– Выходные вне дома? – интересуется он.
Понятия не имею, куда он клонит этим новым спектаклем, но сдается мне, эта игра чертовски мне по душе, и любопытство всё равно возьмет верх.
– Мой брат женился.
Его лицо озаряется улыбкой:
– Ого. Поздравляю!
– Спасибо. А твои выходные как прошли?
Он делает несколько выверенных, лениво-элегантных шагов и останавливается в самом углу, вплотную к моей террасе:
– Я летал в Калифорнию на свадьбу брата моей фальшивой девушки.
Я едва удерживаюсь, чтобы не прыснуть со смеху. Беру себя в руки и напускаю на себя озадаченный вид:
– Никогда о подобном не слышала.
– Да? Я тоже. Но я чертовски круто провел время. Честно говоря, мне кажется, я даже успел соскучиться по этой безумной семейке, с которой провел всего каких-то два дня.
От этих слов у меня щемит сердце.
– М-м-м.
– И по своей фальшивой девушке я тоже соскучился.
– «Соскучился»?
– Соскучился быть ее фальшивым парнем, – добавляет он тише.
Я медленно киваю, взвешивая каждое его слово; делаю глоток вина, чтобы потянуть время и понять, как мне следует ответить. Жизнь научила меня просчитывать каждый шаг в разговорах с парнями, когда речь заходит о чувствах, свиданиях и отношениях. Тщательно фильтровать свое поведение и каждое слово, слетающее с губ, лишь бы убедить их не сбегать и доказать, что я стою их внимания.
Но неужели так должно быть на самом деле?
С Майлзом я буду просто собой – без заученных ролей и просчитанных ходов.
– Значит, ты хотел бы продолжить притворяться, что встречаешься с ней? – шепчу я.
Черные омуты впиваются в меня с такой сокрушительной силой, будто он уже схватил меня руками и прижал к себе.
– Я хотел бы встречаться с ней по-настоящему, – чеканит он вслух, громко и отчетливо, вкладывая в слова такую непоколебимую уверенность, какой ради меня еще ни один мужчина в жизни не проявлял. – Я хочу покончить с этим цирком и сделать всё настоящим.
– Правда хочешь?
Он подается вперед через перила, его руки повисают в метре пустоты, разделяющем наши балконы.
– Позволь мне показать тебе, чего я хочу, Лиззи.
В мгновение ока он разворачивается ко мне спиной и скрывается в глубине своей квартиры, оставив меня стоять посреди ночи с отвисшей челюстью. Бокал едва не летит на пол. Я окликаю его по имени, но в ответ – тишина.
Ответ, впрочем, не заставляет себя ждать, но прилетает совсем не так, как я рассчитывала. В прихожей раздается резкая трель дверного звонка.
Неужели он…
Я бросаю бокал прямо на столике террасы и срываюсь с места. Распахиваю входную дверь настежь, даже не подумав заглянуть в глазок или спросить, кто там. Потому что и ежу понятно, кто стоит за порогом.
Майлз. Он стоит передо мной, и его глаза горят именно тем пламенем, которое я всю жизнь мечтала увидеть во взгляде смотрящего на меня мужчины.
– Хватит притворяться, – хрипло выдыхает он.
– «Хватит притворяться», – повторяю я как эхо.
– И к черту эти дурацкие поцелуи в уголок губ.
В одно мощное движение он всем телом вжимается в меня; его ладони смыкаются на моем лице, намертво фиксируя голову, и он с животной жаждой сталкивает наши рты. В этом поцелуе нет ни капли романтичной нежности и уж тем более скромности. Он сминает мои губы с той исступленной нетерпеливостью, которая обнажает всё копившееся и сдерживаемое безумие последних дней.
Ударом ноги он с грохотом захлопывает за собой дверь и, не разрывая поцелуя, властно вжимает меня спиной в стену прихожей. Он накрывает меня своим горячим телом, сливаясь со мной так тесно, будто стремится сделать нас единым целым.
Я отвечаю на поцелуй с той же дикой страстью, с какой он его начал, поражаясь тому, как отчаянно я его хочу, тому, как отзывается каждая клеточка моего тела.
Майлз тяжело дышит мне в губы, пока его руки скользят вниз, оглаживая изгибы моего тела, и замирают на талии. Я пользуюсь моментом и зарываюсь пальцами в его каштановые, художественно растрепанные волосы.
– Я соврал тебе, – шепчет он. – Та девчонка вовсе не отказывалась уходить из моей квартиры. Я всё выдумал – чисто чтобы предложить взаимовыгодную сделку и провести с тобой несколько дней, а не высиживать каждый вечер на террасе в ожидании тебя. Мне безумно жаль, но это был единственный способ узнать тебя поближе, удержать рядом и не дать тебе сбежать, как ты вечно делаешь.
Уж чего-чего, а подобного признания я точно не ждала. Я слегка отклоняю голову назад, вглядываясь в его лицо.
– Ты злишься? – спрашивает он. – Я не хотел…
На этот раз я целую его первой. Он не колеблется ни секунды и отвечает, сминая мои губы с прежним исступлением. Его пальцы впиваются в мои бока, проскальзывая под ткань рубашки. Подушечки пальцев обжигают кожу жаром, вызывая наслаждение, в котором даже самой себе признаться чертовски неловко.
Он отрывается от моих губ:
– Лиззи, скажи, что ты не злишься…
– Ни капли, – тихо смеюсь я. – Это как раз то подтверждение, в котором я так нуждалась. Пусть даже ты нагло мне наврал и заставил устроить тот дешевый спектакль в твоей спальне.
Бедная девчонка. Я наверняка нанесла ей психологическую травму на всю жизнь. И ради чего? Ради парня, который строит столь изощренные многоходовки только ради шанса побыть со мной и узнать меня получше.
О боже.
Майлз шумно выдыхает с явным облегчением и невесомо касается поцелуем моих губ:
– Я должен тебе кое-что рассказать.
– М-м-м?
Мои глаза прикованы к очертаниям его губ, и ничто другое в мире меня сейчас не волнует.
– Потом я снова буду тебя целовать, обещаю. Я не отлипну от тебя до самого утра – да и то только потому, что нам обоим придется тащиться на работу.
Мы синхронно улыбаемся.
– Я только что слушал Creep у Radiohead. Ту самую песню твоих родителей, да?
Я едва заметно напрягаюсь – исключительно потому, что не догоняю, куда он клонит.
– Знаешь, когда вышел трек, который так обожал твой отец? Двадцать первого сентября.
Я вопросительно смотрю на него:
– И?..
– В этот день родился я.
Всё мое тело каменеет. И сколько бы разочарований я ни пережила за эти годы, во мне так и не умерла та наивная девочка, свято верящая, что совпадения – это знаки Вселенной, и что в нашей жизни всё еще есть место настоящей магии.
В голове моментально вспыхивает четкая мысль: папа послал его мне. Да, ему потребовалось на это время, он никуда не спешил, чего уж там… Но он это сделал.
– Я не могу пообещать, что стану той самой сказочной любовью из книг твоего детства – о принцах и принцессах. Но могу поклясться, что ты можешь мне доверять. И что каждый внимательный жест по отношению к тебе не был частью спектакля. Это настоящий я, и именно так я хочу вести себя с тобой.
Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы не расплакаться как последняя идиотка.
– Тебя больше никто и никогда не посмеет обидеть, – обещает он. – Я залечу всю ту боль, которую тебе причинили, и отдам тебе всю ту любовь, в которой тебе отказывали. Ты веришь мне, Веснушка? Я говорю чистую правду. Я так отчаянно хочу тебя, что с трудом могу связать мысли во что-то красивое.
Я торопливо киваю, охваченная жадным желанием снова почувствовать его губы.
Майлз без труда подхватывает меня на руки. Он несет меня к дивану, бережно опускает на подушки и устраивается рядом. Мы двигаемся абсолютно синхронно: он притягивает меня к себе, а я с готовностью падаю в его объятия. Ни у одного из нас нет ни малейшего желания отдаляться хоть на миллиметр.
– Хватит притворяться, – повторяет он мягким, нежным шепотом. – И хватит с нас этого дурацкого проклятия.
Наши губы снова смыкаются в поцелуе – на сей раз бесконечно трепетном:
– «Хватит притворяться», да.
Крошечные осколки моего сердца, разбитого за долгие годы, начинают медленно, бережно срастаться воедино.
– А теперь ты, может, соблаговолишь объяснить мне, что там за «криминал», «смертельные игры» и «Минотавр с мачете»?
Я задорно морщу нос:
– Забудь, Майлз.
И мы синхронно заливаемся смехом.
ИГРА ПОСЛЕСВЕЧИЯ. Арес
Глава 1. «ОДИН, ЧЕТЫРЕ, ТРИ»
Арес был, пожалуй, самым непопулярным из всех олимпийских богов из-за своего буйного нрава, агрессивности и неутолимой жажды раздоров. Однако он же оставался и одним из самых человечных среди двенадцати владык Олимпа, о чем свидетельствуют многочисленные произведения греческого искусства. Еще большую славу бог снискал в римскую эпоху, когда обрел куда более грозный облик Марса – бога войны.
Арес
– Как он? – доносится глухой, но до боли знакомый мужской голос.
– Мать или отец? – отзывается та самая милая медсестра, которая последние полчаса откачивала меня на кушетке.
Тяжелый вздох, затем:
– Оба.
– У нее схватки, роды займут не один час. А вот ее благоверный хлопнулся в обморок в ту же секунду, как роженице развели ноги. Приложился затылком, но череп, кажется, цел. Сейчас вон там, в конце коридора, приходит в себя.
– Не переживайте, если этот идиот приложится головой об пол, мозги у него только на место встанут.
Ясно, сто процентов Хайдес. Ну, семьдесят процентов Хайдес и тридцать – Аполлон. У них обоих поразительно схожее мнение о моей скромной персоне.
Оборачиваться я даже не пытаюсь. Я всё так же распластан на больничной каталке, приткнутой к стене коридора в паре метров от родильного зала. Из которого я позорно катапультировался без чувств, как последний кретин, стоило мне краем глаза зацепить расширившуюся вагину и жуткие железные клешни в руках у акушеров.
Я парень впечатлительный, тут уж ничего не поделаешь. В моих влажных фантазиях этот знаменательный день рисовался совершенно иначе: я должен был стать эталонным партнером, сжимать ладонь Хелл, пока она тужится и орет, истекая потом, прямо как в голливудских фильмах, и со слезами на глазах встречать рождение наших дочерей.
Сейчас же от одной мысли о лысой башке, протискивающейся наружу прямо из вагины Хелл, у меня предательски подгибаются колени.
Я изо всех сил стараюсь отвлечься и перебираю в голове имена для двойняшек. Раз уж в палате от меня толку как от козла молока, будет куда лучше, если к финалу у меня появится хоть пара вменяемых вариантов, как назвать девчонок. Мы ломали над этим головы месяцами, накатали сотни списков, но ни одно имя так и не легло на душу.
Каюсь: когда нам озвучили пол, во мне теплилась слабая надежда назвать хотя бы одну Бритни. Но Хелл даже договорить мне не дала, а у гинеколога глаза на лоб полезли прямо посреди вождения датчиком УЗИ по нашему гигантскому пузу.
У нас будет две девочки. И ни одна из них не получит имя моей любимой певицы.
В паре сантиметров от моего носа резко щелкают пальцы. Следом в поле зрения выплывает непроницаемая физиономия Аполлона.
– Здорово, Джаред. Как сам?
– Ты просто невыносим.
– Ты что, клеишься ко мне?
Рядом с ним материализуется Афина, скептически вздернув бровь:
– Ты еще и жалкий.
– А ты у нас просто мымра страшная.
– Давай, соберись уже в кучу. Твоей девушке прямо сейчас предстоит протолкнуть две головы через свою вагину, так что обычный обморок ты как-нибудь переживешь, – чеканит она, после чего железной хваткой впивается мне в предплечье и рывком усаживает на каталке.
Стоит принять вертикальное положение, как комната делает плавный кульбит, но через пару секунд голова проясняется.
– Встань и иди, давай, – командным тоном давит Аполлон.
Я тычу в него указательным пальцем:
– А потом ты сам же будешь психовать, когда я начну шутить про Иисуса!
И хотя Афина тут же резко отворачивается, пытаясь скрыть реакцию, я успеваю заметить, как дергаются вверх уголки ее губ: верный знак того, что даже ей иногда смешно с моих перлов. Ума не приложу, как она держится. В смысле, я же чертовски уморительный, но у нее выработался железобетонный иммунитет к моему сарказму. Ну или она мастерски притворяется.
Пока я безуспешно пытаюсь доказать медсестре, что уже в полном адеквате и готов вернуться в родовой бокс к Хелл, на горизонте появляется моя мать – она подлетает к Хайдесу, застывшему у стойки регистрации. Отлично, еще больше зрителей в моем персональном цирке уродов, где я официально признан главным посмешищем больницы: срубился еще до того, как успел стать батей. Судя по всему, второй попытки мне не светит: если я снова грохнусь в обморок и пробью себе черепушку, пользы для Хелл и ее двойных родов от этого не будет никакой.
Если верить врачам, пичкавшим нас информацией последние девять месяцев, для первых родов норма – от четырех до двенадцати часов. Если, конечно, обойдется без сюрпризов вроде неправильного предлежания, которое мигом отправит нас на экстренное кесарево сечение.
Хотя с кесаревым я бы, наверное, справил…
О господи. Нога моментально подкашивается, едва в воображении всплывает распоротый живот Хелл.
Аполлон тут же сечет это движение и намертво перехватывает меня за локоть, нахмурив брови.
– Всё под контролем, – торопливо заверяю я его. – Премного благодарен, Господь мой, ты всегда рядом, стоит мне потерять вер…
– Я сейчас самолично отправлю тебя в нокаут, если ты не завалишься.
– Всё, молчу.
С того дня, как он заставил нас играть в «Виселицу» на футбольном поле Йеля, прошли годы. Повторять этот аттракцион сегодня посреди больницы у меня нет ни малейшего желания. Хотя толпа реаниматологов под боком слегка внушает оптимизм.
Я тут же ищу глазами знакомый силуэт матери, и она с разбегу налетает на меня, стискивая в объятиях с такой сокрушительной силой, что из легких выбивает весь воздух:
– Как там Хэз? А ты? Нам сказали, ты свалился без чувств! Какой же у меня чувствительный мальчик!
Она стискивает мое лицо ледяными ладонями, сжимая щеки так, что челюсть сводит от боли:
– Я в порядке, – невнятно шамкаю я сквозь ее пальцы. – Никто в обморок не падал, брехня всё.
В ответ на меня обрушивается шквал обреченно закатанных глаз.
И ровно в эту же секунду из дальнего конца коридора доносится звонкий, беззаботный вопль:
– Здорово, ребзя! Где тут у вас раздают попкорн?
Гермес несется к нам легкой рысцой, словно поддатый жеребец, а Локи неспешно вышагивает следом на почтительном расстоянии, сдержанно ухмыляясь.
Мой кузен тормозит прямо передо мной, щурит глаза и отвешивает мне смачную пощечину:
– Ты бледный, как кусок моцареллы. Живой вообще, Арес?
Я с размаху отбиваю его клешню встречным шлепком:
– Лучше всех, блять!
Мимо нас как раз проплывает медсестра и, фальшиво покашливая в кулак, нарочито громко бросает в воздух:
– Грохнулся со страху.
У вас тут понятие «врачебная тайна» вообще существует, не?
Губы Гермеса расползаются в ехидной ухмылке:
– О-о, бедняжка. На сколько сантиметров уже раскрытие у Хэз? Есть новости? Головка уже показалась?
Я предпочитаю пропустить его треп мимо ушей. Правда в том, что мне хреново: стоит мне хоть на миг заглянуть в самую искреннюю глубину своей души, как та моя часть, что привыкла делать вид, будто всё зашибись, испуганно затыкается и дает высказаться настоящему мне.
Дело не в обмороке и даже не в приступах вертолетов, которые накатывают, едва я представляю младенца, вылезающего из вагины моей дев… О господи, меня снова мутит.
Я судорожно хватаюсь за первое, что попадается под руку, – мускулистое предплечье Хайдеса.
Нет, загвоздка вовсе не в физиологии родов. Дело в том, что я, блять, становлюсь отцом. Через считаные часы мне придется взять на себя заботу о двух детях. Двух крошечных существах, которых нужно научить жить в этом мире. А положа руку на сердце: я и сам-то так до конца и не научился существовать в этом гребаном мире. На сколько меня хватит, прежде чем все поймут, что отец из меня фальшивый?
Я становлюсь отцом.
Эту беременность мы не планировали, всё вышло совершенно случайно, но мы ни секунды не думали о том, чтобы прервать ее. Мы захотели этих малышей с самого первого теста на беременность. Который Хелл переделывала дома пять раз подряд, прежде чем отправиться в клинику за окончательным, железобетонным вердиктом.
Там я, кстати говоря, тоже хлопнулся в обморок. До сих пор поражаюсь, как Хелл Фокс меня до сих пор не бросила нахрен.
Я понятия не имею, как быть отцом. Нет, заботиться о коте по кличке Тринадцать я умею отлично, но сдается мне, уровень сложности тут принципиально иной.
У меня будет две девочки. Две дочери.
– Арес? – окликает меня далекий голос.
– Он что, опять отключается? – подает голос кто-то из девчонок.
– По-моему, смачная пощечина быстро вернет его в реальность. Я готов принести себя в жертву, – это Аполлон.
– Разыграем право на пощечину в «камень, ножницы, бумага», – парирует Хайдес. – Я ни за что не упущу шанса ему врезать.
– Ладно, готов?
Я вздрагиваю всем телом и отшатываюсь назад, выставив перед лицом ладони щитом:
– Отвалите от меня оба!
– Ты в порядке? – в сотый раз интересуется Хайдес.
И сколько бы он ни строил из себя циника и ни подкалывал меня, в его глазах отчетливо читается то самое доброе сердце, которое он всегда проявлял ко мне – даже когда я этого ни капли не заслуживал. Он реально за меня переживает. И мне до боли хочется просто уткнуться ему в плечо, разреветься и спросить, как ему удается быть таким охренительным отцом.
– Лучше всех, – выдавливаю я пересохшим горлом, едва не давясь воздухом.
– Твой голос говорит об обратном, – комментирует Локи.
– Когда ты был глухим, ты нравился мне куда больше, – ляпаю я, не подумав.
К счастью, самоиронии у него не меньше моего, и он лишь беззвучно посмеивается; Тейя же за этот выпад смачно щиплет меня за бок.
Едва заметив фигуру Зевса в инвалидном кресле, которое толкает Лиам, я окончательно прихожу к выводу: мне жизненно необходимо побыть одному. Я физически не вывезу сейчас толпу вокруг себя. Нет, я до гроба благодарен семье за поддержку, но это вопрос пары минут, когда кто-нибудь допрет, какая чернуха творится у меня в башке.
Вот черт, уже поздно.
Хайдес Гребаный Лайвли.
Он обменивается с Аполлоном коротким выразительным взглядом – из тех, что между братьями значат больше тысячи слов. В следующую секунду один вырастает у меня справа, а второй – слева.
– Мы отведем его подкормить углеводами, а то у него уровень сахара упал, – бросает Аполлон в сторону родни.
У меня нет сил даже на то, чтобы огрызнуться. Что со мной творится?
Никто не задает лишних вопросов, никто не идет следом и не пытается спорить. Мы отшагиваем весь коридор и сворачиваем налево, в маленькую неприметную комнатку отдыха. Один-единственный двухместный синий диванчик и столик из светлого дерева, заваленный глянцевыми журналами со сплетнями.
Я машинально цепляюсь взглядом за обложку:
– О, у Ким Кардашьян новый хахаль. И кто этот хрен с горы?
Стоит мне нагнуться, чтобы разглядеть фото, как Аполлон рывком вздергивает меня за шкирку:
– Давай сосредоточимся на главном.
Логично. В стене прямо передо мной тускло светится кофейный автомат.
– Горячий шоколад с двумя пакетиками сахара вполне сойдет, – заявляю я, будто выдаю заказ личному официанту в лице Аполлона.
Он саркастично выгибает бровь:
– Я вообще-то пошутил.
– А я вообще-то реально хочу горячего шоколада. Метнись и купи, Джаред.
Он полностью игнорирует мой выпад и плюхается на диванчик рядом с Хайдесом. Я даже не успеваю задаться вопросом «а мне-то куда падать?», как они оба синхронно и с силой дергают меня вниз. В итоге я плюхаюсь прямо на колени к Хайдесу – как сопливый детсадовец на коленках у папаши.
Судя по их наглым ухмылкам, эту парочку происходящее дико забавляет.
– Ты ссешься от страха, – нарушает тишину Хайдес.
– Чего?
Аполлон тут же добивает:
– Ты в полнейшем ужасе.
– А?
– Не строй из себя дурачка, – бурчит Хайдес. – Короче, тебе пиздец как страшно. Так что вырубай свою комедию. У тебя есть редкий шанс вывалить наружу все свои загоны, а мы посидим и послушаем. Давай, рожай.
Я на секунду зависаю, пораженный точно в самое уязвимое место, и всерьез собираюсь вывернуть душу перед кузенами. Но ровно в этот миг в дверях материализуется Гермес. На нем стерильный медицинский халат, кудрявая шевелюра наглухо упрятана под шапочку, а сам он на ходу натягивает резиновые перчатки.
– Я в родовую палату – ассистировать! – звенит он на всю комнату.
Я закатываю глаза к потолку. Хайдес тихо выдыхает:
– Опять двадцать пять.
Ровно ту же херню он устроил, когда рождалась Ника. Мы до сих пор так и не разгадали природу этой необъяснимой страсти Гермеса к рожающим женщинам, но для него этот зов, кажется, сильнее любых законов логики – буквально прописан на генетическом уровне. Во время родов Хейвен он включил шаманские ритуальные ритмы и под бой барабанов выплясывал хороводы вокруг кровати роженицы. Он был свято убежден, что накачивает тело матери положительными вибрациями Вселенной, чтобы стимулировать потуги.
Шоу продлилось недолго – врачи выперли его взашей, когда он стал тупо путаться под ногами. Зато неделю спустя Хейвен призналась, что от него и правда была колоссальная польза: желание родить ребенка как можно скорее подстегивалось единственной мечтой – чтобы Гермес наконец заткнулся со своими барабанами.
– На этот раз никаких танцев с бубном, зуб даю! – торопливо заверяет он, будто читает мои мысли. – Бывайте!
Он испаряется со скоростью молнии, оставив нас троих ошарашенно переглядываться.
Хайдес снова переводит тяжелый взгляд на меня:
– Так, вернемся к нашему великовозрастному дитятку и его персональным кошмарам.
– Как же я сука ненавижу эту ситуацию.
– А мы от нее в полном восторге.
– Кто бы сомневался.
– Давай, Арес, выкладывай, – голос Аполлона внезапно теплеет, теряя менторские нотки.
– У тебя сейчас уникальная возможность задать мне любые вопросы и вывалить все свои страхи, – продолжает Хайдес.
Я выразительно киваю на Аполлона:
– А этот здесь с какой целью сидит?
– У него, если ты забыл, тринадцать детей было.
Аполлон тяжело вздыхает:
– Ты серьезно? Теперь еще и ты начнешь петросянить про Иисуса?
– Вообще-то я не уверен, что апостолов можно на полном серьезе считать «сыновьями Иисуса». Да и было их двенадцать… – рассуждаю я. – Шутка так себе, незачет. Пожалуйста, оставь мне священную обязанность быть смешным и стебать его по поводу и без.
Хайдес на мою провокацию не ведется:
– Так с чего начнем? И только не вздумай ляпнуть, что ты планируешь дать деру.
Я дергаюсь, оскорбленный до глубины души:
– Да я хочу этих детей! Правда хочу, до безумия, и я люблю их уже сейчас так, будто знаю всю жизнь! Просто… – Я с шумом выпускаю воздух из легких: – Я просто до смерти боюсь стать хуевым отцом.
– Это нормально. Все боятся стать плохими родителями, – успокаивает меня Аполлон.
Хайдес молча поддерживает его коротким кивком головы.
– Нет, вы нихрена не понимаете. Я всю сознательную жизнь ходячая катастрофа. Мой страх – это не то, что чувствуют нормальные люди; это чистый, животный ужас. Перед моими глазами всегда стоял пример лучшего отца на свете. Что бы я ни сделал, я и близко не дотянусь до его планки.
Гиперион.
Стоит упомянуть его имя – пусть даже косвенно, – как у обоих моих кузенов мгновенно отнимается язык. Нас накрывает густая, наэлектризованная тишина, будто они до смерти боятся нарушить ее хоть единым звуком.
Приходится выручать их самому.
– О чем ты думал, – я поворачиваюсь к Хайдесу, – когда стал отцом? В те бесконечные часы, пока Коэн рожала, а ты приближался к черте, которая перевернет всю вашу жизнь?
Он отвечает не задумываясь:
– Я думал только об одном: я хотел стать для Ники тем отцом, каким Кронос никогда не был для меня. Я хотел дать ей всю ту любовь, которой меня намертво лишил собственный отец. Хотел, чтобы она чувствовала себя так, как он мне никогда не позволял. И поверь мне, Арес: одного благого намерения тут было мало.
– А я хочу стать для двойняшек тем, чем для меня был Гиперион. Но как мне, блять, дотянуться до стандартов, которые задал мой отец?
Он был… просто лучшим человеком на всей этой планете. Тем самым отцом, которому хватало одного взгляда, чтобы понять: тебе паршиво. Одного слова, чтобы облегчить неподъемный груз твоей боли. А иногда – просто мармеладного вишневого мишки. Он был отцом, который безупречно чувствовал, когда тебе нужна тишина, немного хорошей музыки и стакан какао, а когда жизненно необходимо выговориться и выплеснуть всё дерьмо наружу.
Когда они с Тейей усыновили меня, вся моя жизнь разделилась на «до» и «после». Всю дорогу в машине я был на сто процентов уверен, что эта сказка долго не продлится: не пройдет и недели, как они вернут меня обратно в приют, потому что я был трудным, невыносимым волчонком. Но в ту самую секунду, когда наши взгляды встретились, я всем своим существом взмолился о том, чтобы всё получилось. С первого же мига я понял: величайший подарок, который мне когда-либо могла преподнести жизнь, – это стать его сыном и быть им любимым.
Если у меня получится стать хотя бы на четверть таким же отцом, каким был Гиперион, я сочту свою жизнь прожитой не зря. Если я смогу заслужить от своих дочерей хотя бы четверть той любви, которую испытывал к нему сам, я уйду из этого мира с железной уверенностью, что сотворил нечто прекрасное.
– Арес, – выдергивает меня из омута мыслей Хайдес. – Идеальных родителей не существует. И дети ждут от отца и матери вовсе не этого. Всё, чего они хотят…
– …чтобы ты их любил, – договаривает за него Аполлон. Его хриплый голос наполняется глухой, далекой горечью – той самой детской болью, что въелась в него с малых лет и так никогда и не отпустила. – Дети не требуют от тебя быть безупречным отцом. Они просят быть добрым отцом, который подставит плечо.
Я вот-вот разрыдаюсь. А я сука ненавижу пускать слезы на глазах у семьи – позволяю себе такую слабость разве что под сопливые драмы в обнимку с Хелл.
– Ты не обязан быть безукоризненным, – продолжает Хайдес. – Ты обязан просто быть рядом.
Я беспомощно хватаю ртом воздух, не зная, что ответить. Правда в том, что в их словах есть кристально ясный смысл, мне даже переваривать это не нужно. В глубине души я и сам прекрасно знаю, что всё именно так.
Наш сеанс душевного стриптиза прерывает новое действующее лицо, бесцеремонно вкатывающееся в нашу крошечную коморку. Зевс в инвалидном кресле буравит нас подозрительным, прищуренным взглядом:
– Вы реально думали устроить разговор по душам с моим родным братом без меня?
– Да нет, я просто говорил им, что…
– В курсе я, я всё подслушал, – обрубает он на корню.
У меня отвисает челюсть:
– Твою мать, я даже не услышал, как ты подъехал. Твоя коляска пиздец бесшумная.
Он сдержанно усмехается, слишком привычный к моим тупорылым выпадам:
– Ты справишься на отлично, Арес. Ты очень вырос за эти годы…
– Думаешь? По-моему, я остался ровно того же роста. Вы заметили разницу? – обращаюсь я к кузенам.
Оба смотрят на меня так, будто я умственно отсталый.
– Я имел в виду мозги, – холодно чеканит Зевс. – Но, видимо, я поторопился с выводами, надо бы перепроверить.
Оу.
М-да.
Черт, это всё гребаная паника. Нельзя требовать от меня молниеносной сообразительности и тонкого понимания контекста, пока Хелл выталкивает наружу из своего живота двух живых младенцев.
– Ты повзрослел, – делает вторую попытку брат. – И будь наш отец сейчас здесь, я уверен на все сто: он сказал бы тебе, что тебе незачем гнаться за призрачными стандартами. Ты хорош ровно такой, какой есть – за вычетом твоих убогих шуточек, которые я настоятельно советую не повторять при дочерях.
Кажется, это самое трогательное признание, которое я когда-либо слышал от Зевса. Именно поэтому я даю себе мысленный подзатыльник, чтобы не испоганить момент, и прикусываю язык. Когда дело касается меня, лучше заткнуться к чертовой матери, пока не ляпнул лишнего.
Я просто улыбаюсь ему – той самой улыбкой, в которой плещется чистая, безграничная благодарность.
Финальный контрольный выстрел прилетает, когда он негромко добавляет:
– Ты молодец. И будешь отличным отцом.
– Оставим его, пусть похлюпает носом от наплыва чувств в одиночестве, без зрителей, – негромко роняет Хайдес, по-свойски хлопнув меня по плечу.
Я двигаюсь на автопилоте, толком не фиксируя, что происходит вокруг. Хайдес и Аполлон уходят первыми, Зевс задерживается еще на несколько секунд, пока я твердо не заверяю его, что я в порядке и со мной всё будет тип-топ.
Оставшись один на опустевшем диванчике, в звенящей тишине наедине с собственными демонами, я упираюсь локтями в колени и роняю лицо в ладони. Мой единственный зрячий глаз тупо гипнотизирует торговый автомат напротив – слабая попытка зацепиться за что-то постороннее и выкинуть всё из башки.
Ты не обязан быть идеальным, ты обязан быть рядом.
Никаких стандартов нет.
Я долблю эти фразы в мозгу до тошноты. До тех пор, пока в моей голове эти спасительные слова не начинают звучать теплым голосом самого Гипериона.
Как же мне хочется, чтобы он был сейчас здесь. Чтобы обнял меня, чтобы просто постоял рядом. Хочется увидеть, как он стал бы дедушкой, снова почувствовать его несокрушимое плечо. Хочется, чтобы та музыка, которую жизнь сочинила для нас двоих, звучала чуточку дольше, а не оборвалась этой глухой, ранней тишиной. Но за одну вещь я благодарен судьбе: моя тишина – светлая. Это не та сосущая пустота, когда трек заканчивается и ты понимаешь, какое же это было дерьмо, вычеркивая его из плейлиста навсегда. Это то благоговейное послевкусие, которое остается после песни, которую ты любил до безумия и которая стала гимном всей твоей жизни.
И ровно в тот миг, когда я кручу эту мысль, взгляд цепляется за одну странную деталь.
Словно удар молнии средь ясного неба, она выбивает из легких весь воздух и разгоняет пульс до такой бешеной скорости, что мне кажется: сейчас схватит инфаркт.
Колени превращаются в желе, но я всё равно поднимаюсь на ноги. Делаю шаг за шагом, как завороженный идя на тусклый свет автомата со снеками. Я настолько ослеплен увиденным, что напрочь забываю про журнальный столик и со всего размаху впечатываюсь в него голенью, едва не пропахав носом пол.
Приходится вцепиться в металлический корпус аппарата, чтобы не рухнуть.
Десять рядов по восемь ячеек.
В четвертом ряду, на третьей позиции – пачка жевательных мармеладных мишек с фруктовым вкусом.
Десять рядов. Десять.
Четвертый ряд. Четыре.
Третье место. Три.
Один, четыре, три.
Совпадений не бывает, но мой рациональный рассудок сейчас летит ко всем чертям. Сердце орет куда громче: оно вопит во все связки, что это гребаный знак свыше. Что даже если я не верю в загробную жизнь, там определенно что-то есть – и папа прямо сейчас смотрит на меня оттуда и передает мне свой привет.
