Текст книги "Игра Олимпа: Освобождение (ЛП)"
Автор книги: Хейзел Райли
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)
Именно он открывает шоу со своей неизменной Gasolina Daddy Yankee.
Он выбрал платье чуть выше колена – облегающее, с V-образным вырезом и жёлтого цвета.
Спина открыта, а платье завязывается вокруг шеи, где Хейдес попытался сделать ему красивый бант.
На ногах у него – пара босоножек на каблуке, которые он носит крайне неумело.
Они слишком маленькие, и пятка полностью вываливается наружу.
Он проходит через всю гостиную туда и обратно, время от времени останавливаясь, чтобы принять позу.
Судя по тому, как Сторми хлопает и подбадривает его, ей это безумно нравится.
– Ладно, теперь я. Освободите сцену, лузеры, – заявляет Арес, расталкивая всех, чтобы занять место.
Гермес включает ему песню Бритни.
Арес надевает джинсовую мини-юбку с низкой посадкой, которая на несколько размеров ему мала и даже не застёгивается.
Сверху – пастельно-зелёная блузка с пышными рукавами.
Ступни едва помещаются в пару вьетнамок.
Перед началом своего выхода он надевает солнечные очки.
Сторми внимательно изучает его, а потом, встретившись со мной взглядом, говорит:
– Вьетнамки – это просто ужасное падение стиля…
– Согласен, – отвечаю я.
Даже смотреть на них вызывает у меня тошноту.
Годы эволюции моды, люди, которые полностью меняли правила стиля… чтобы после 2000 года всё ещё носить вьетнамки.
Аполлон выходит как человек, которого ведут на эшафот.
Улыбка у него натянутая, и из-за неё он выглядит ещё более несчастным, чем выглядел бы без этой попытки казаться счастливым.
На нём белое льняное платье до пола.
Лиам собрал на себе набор вещей, которые вообще не сочетаются.
Чёрное пальто поверх коричневой толстовки и длинная юбка до щиколоток.
Хейдес выходит предпоследним.
На нём застёгнутая кожаная куртка, настолько тесная, что она подчёркивает его накачанные мышцы, чёрная юбка и высокие сапоги до колен.
Сбоку они расстёгнуты, потому что иначе он в них просто не помещается.
Когда наступает моя очередь, взгляд Сторми становится ещё ярче.
Я взял единственный элегантный костюм – пиджак и брюки, – который нашёл в шкафу.
Он чёрный, очень классический, но с ужасно сделанными швами.
Зато я настолько худой, что размер Лав для меня не такой маленький, как для тела моих кузенов и братьев.
Когда мы заканчиваем свои выходы, мы заставляем Сторми примерить каблуки Лав, необычные солнечные очки, браслеты и ожерелья.
Она говорит, что на нас это смотрится лучше.
Лиам воспринимает это как комплимент, не понимая, что его просто подкололи.
После окончания этого маленького спектакля мы выстраиваемся рядом друг с другом – как обычный американский бойбэнд – и ждём вердикта Сторми.
Сегодня вечером мы поставили на кон собственное достоинство.
Нас оценивает десятилетняя девочка, а на нас одежда девушки Аполлона.
Гермес держит пальцы скрещёнными.
– Выбери меня, выбери меня, выбери меня!
Как всегда.
– Победитель показа…
Она делает паузу, растягивая последнюю гласную.
Её щёки краснеют, как только взгляд останавливается на Хейдесе.
О нет.
Кто-то влюбился.
Или дело в том, что именно он подстриг ей волосы, поэтому теперь она поставила его выше всех остальных.
– Хейдес!
– Какого хрена? – кричит Арес, уперев руки в бока.
Гермес драматично вопит:
– Нет!
Аполлон уже исчез в спальне переодеваться.
Лиам стоит в кухонном углу с половиной маффина red velvet во рту.
– Кто победил? – с трудом бормочет он, разбрызгивая крошки вокруг.
– Сторми, ты ещё можешь передумать и сделать правильный выбор.
Арес опускается перед ней на колени.
– Ты ошибаешься, мелкая.
Она щипает его за щёку.
– Вообще-то нет. Хейдес очень красивый, обаятельный, красивее любого принца!
Хейдес довольно ухмыляется, явно наслаждаясь моментом.
– Спасибо, малышка. Не позволяй дяде Аресу себя подкупить. Он неудачник, который уже много лет пытается убедить себя, что красивее меня.
Мой телефон вибрирует в кармане, сообщая о новом сообщении.
Рори: Всё хорошо??? Сторми в порядке??
Я: Кто такая «Сторм»?
Рори: Дионсус.
Я: Поела, разбила сердца Ареса и Гермеса, призналась в любви Хейдесу. В полном порядке. Сейчас уложим её спать.
Рори: Хорошо, спасибо.
Я: Когда ты приедешь за ней?
Рори: Как можно скорее. Прости.
Я: Нет, дело не в том, что она обуза или что-то такое. Я просто хочу, чтобы ты тоже пошла поспала и отдохнула.
Рори: Каждый час сна – это час меньше рядом с моей мамой.
Я: Ей совсем плохо?
Рори: Да.
Я: Насколько?
Рори: Настолько, что пришлось связаться с похоронным агентством.
Чёрт.
Я несколько раз перевожу взгляд с экрана на Сторми.
Единственное, что мешает мне ответить Рори, – младшая сестра, за которой я сейчас должен присматривать, уже зевает в третий раз.
Не знаю, дело ли в сонливости или Гермес и Арес просто довели её до смертельной скуки.
Они, кажется, этого не замечают.
В отличие от Аполлона, который бросает на меня взгляд.
Он специально сменил постельное бельё в кровати Лав для Сторми.
Я подхожу к ней, отодвигая своих невыносимых родственников.
– Закончите уже, вы двое. Вы жалкие.
Я беру Сторми за руку.
– Пойдём спать, мелкая.
Пока мы укладываем её в кровать, а Аполлон проверяет, хорошо ли она укрыта, я поворачиваюсь к двери и обнаруживаю, что все остальные последовали за нами.
Они стоят, прислонившись к дверному косяку, и заглядывают внутрь так, будто я укладываю редкое мифическое создание, а не десятилетнего ребёнка.
– Может, почитаем ей сказку, чтобы она уснула? – предлагает Лиам.
– Аполлон, расскажи ей Евангелие, давай, – поддевает его Арес.
Лёгкое посапывание заставляет нас всех замолчать.
Сторми уже в мире снов.
Спокойная так, как я хотел бы быть всю жизнь.
И так, как я никогда не буду.
Мы выходим на цыпочках, шёпотом напоминая друг другу вести себя тихо.
Остальные возвращаются в кампус.
Мы с Аполлоном остаёмся в доме Лав.
Он – потому что он её парень.
Я – потому что… ну, мне нужно дождаться Аврору.
Аполлон мне нравится, потому что он похож на меня.
Он не испытывает потребности заполнять тишину бесполезными разговорами или какой-нибудь ерундой.
Он занимается своими делами, отвечает только когда к нему обращаются, и от него исходит аура абсолютного спокойствия и умиротворения.
Мы сидим и смотрим телевизор, переключая бесполезные программы, пока не находим что-то менее бессмысленное, чем остальные. Я потягиваю своё вино и допиваю всю флягу, а он никак это не комментирует. Через час он уже храпит.
А я бодрее, чем когда-либо.
Я забираю два маффина, лежащих на кухонной стойке, последние оставшиеся, как я только сейчас замечаю. Лиам уничтожил минимум три, если не четыре.
Я выхожу через пожарную лестницу и съедаю один, сидя на ступеньках, над головой – звёздное небо, а внизу, пять этажей ниже, доносятся редкие звуки ночных прохожих.
Я сразу замечаю машину Авроры, которая припарковалась прямо там. Я высовываюсь за лестницу и свищу ей, пока она выходит из машины, а потом начинаю махать руками в воздухе, чтобы она меня увидела. Показываю ей подняться сюда, и через несколько минут она уже стоит передо мной.
Она выглядит уставшей так, как я не видел её последние месяцы. Так, как она не выглядела ещё несколько часов назад, возле школы Сторми.
– Она спит? Я заберу её и уйду, обещаю.
Она выглядит как беззащитный щенок. На ней лежит тысяча обязанностей, пока она сталкивается с потерей матери и вынуждена казаться сильной перед младшей сестрой.
– Сядь немного здесь и отдохни.
Я постукиваю по свободному месту рядом с собой.
– Не думаю, что…
Я машу белым бумажным пакетом, внутри которого лежит последний маффин.
– У меня ещё есть сладкое, если тебе нравится торт «Красный бархат».
Её брови взлетают вверх.
Попался.
– Давай, я сам его приготовил, – продолжаю я. – Тебе не интересно узнать о моих кулинарных талантах?
Аполлон никогда об этом не узнает, и вообще, что тут такого? Это маленькая безобидная ложь.
Рори садится рядом со мной и берёт пакет. Несколько минут слышен только звук того, как она жуёт, издавая довольные звуки. Иногда к этому добавляется шум проезжающих машин.
– Там случайно нет вина в качестве секретного ингредиента? – спрашивает она, уже на середине.
– Нет, но это был бы интересный эксперимент. Спасибо за идею, blondinette.
Рори закатывает глаза и доедает сладкое одним укусом, потом сминает уже пустой пакет. Её взгляд падает на меня, и сначала я не понимаю, почему она так долго медлит.
Возможно, она впервые за месяцы нашего знакомства действительно рассматривает меня. Возможно, именно сегодня ночью, под луной и звёздами, она понимает, насколько я красив и…
– На тебе женская одежда, Дионсус?
– Только не начинай тоже с этим «Дионсус», пожалуйста.
– Ты называешь меня «блондиночкой»!
– Это гораздо милее, чем «Дионсус», хотя, ладно… Моя сестра, когда хочет меня позлить, называет меня «Дори».
Что со мной не так?
Почему я вообще рассказываю вещь, которую она может использовать против меня?
Аврора широко раскрывает рот.
– О боже, «Дори» ещё лучше!
– Нет, нет, нет, нет… – начинаю быстро повторять я.
– Почему на тебе женская одежда, Дори?
Я поднимаю костлявый указательный палец вверх.
– Вопрос не в том, почему на мне женская одежда, а в том, почему я ношу костюм настолько ужасного кроя и настолько плохо сделанный.
Она фыркает.
– Как скажешь, Дори, но ответь.
– Я и остальные устроили для Сторми показ мод. Мы выбрали одежду из шкафа хозяйки дома, а она оценила нас и выбрала лучший образ.
У Авроры непроницаемое выражение лица.
– Вы все переоделись в женскую одежду и устроили показ для Сторми?
– Да. С музыкой на фоне.
– Как на настоящем подиуме?
– Именно. Ещё и с движениями и поворотами.
Она кусает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.
– Это очень мило.
– Я не понимаю, почему ты сегодня не доверяла мне, когда я предложил посидеть с ней. – Я задумываюсь. – Хотя, если честно, часто кажется, что ты вообще мне не особо доверяешь. И всё же, думаю, Сторми никогда не рассказывала тебе обо мне ничего плохого. Я всегда хорошо с ней обращался.
– Сторми говорит о тебе только хорошее, – подтверждает она. – Но можешь меня винить? Однажды вечером я вышла из комнаты мамы и увидела свою младшую сестру, которая разговаривала с двадцатилетним парнем, пьющим вино прямо из бутылки. Это не тот человек, с которым ты оставишь младшую сестру…
Я киваю.
– Вообще-то да.
– А теперь посмотри на нас. Дионсус, или Дори, – отличный нянь для моей сестры.
– Хватит уже так трагично искажать мои прекрасные имена, – шиплю я.
– У тебя много имён, да.
– Это, скорее, много разных версий меня. Дионис, Дионсус, Нис, Дориан, Дори, Американец – так меня называли в Париже…
– А какое тебе нравится больше всего?
Я не знаю, что заставляет меня выплюнуть свои самые сокровенные мысли, но это происходит.
– К сожалению, мне кажется, что каждая версия меня – это разочарование. Поэтому у меня нет любимой.
Я чувствую её взгляд на себе. В обычных обстоятельствах трудно смотреть ей в глаза, а сейчас это просто невозможно.
– Дионсус не является разочарованием для Сторми.
– Хотя бы так.
– И для меня тоже.
Каждая мышца в моём теле замирает.
Она действительно это сказала?
Аврора отдаётся долгому зевку – настолько сильному, что у неё выступает слеза.
– Как ты вообще справляешься со всем этим? – спрашиваю я тихо, боясь потревожить её даже слишком громким голосом.
– Не знаю. Возможно, если я физически изматываю себя, мне не приходится думать о том, насколько я устала морально. Беготня туда-сюда по делам не оставляет времени размышлять о том, что происходит. Игры со Сторми и попытки казаться счастливой и спокойной заставляют меня верить, что я действительно такая, а не просто куча негативных мыслей.
– Ты хорошо справляешься. Правда хорошо.
Она слегка поворачивается ко мне, изучая меня так, будто проверяет, насколько искренни мои слова.
– Спасибо.
– И если что угодно понадобится, со Сторми разберусь я.
– Дионис, тебе нужно учиться и жить дальше. Ты не можешь быть няней моей сестры.
– Это решаешь не ты.
Она что-то тихо бурчит себе под нос. Думаю, это ругательство в мой адрес.
Я показываю на неё пальцем.
– Вот оно снова. Это напряжение между нами. Нам нужно поцеловаться. Можно я тебя поцелую?
– Нет.
– Почему нет? Я тебе не нравлюсь внешне?
Она улыбается.
– Ты не «некрасивый», но я не из тех людей, кому нужны случайные, мимолётные вещи без чувств. А ты слишком запутанный, чтобы войти в мою жизнь в таком смысле.
– Откуда ты знаешь, что я «запутанный»?
Она поднимает бровь.
Я вздыхаю.
– Ладно, возможно, немного. И это очевидно даже без того, чтобы я рассказывал тебе всё напрямую.
– Когда у тебя были последние серьёзные отношения?
Мне даже не нужно думать.
– Никогда. У меня их никогда не было.
– Ммм.
– Любовь мне никогда не была интересна.
– Уверен?
Мне никогда не была интересна любовь, потому что я всегда считал само собой разумеющимся, что это не то, в чём я был бы хорош. Я стараюсь избегать дорог, которые кажутся опасными, где вероятность того, что я устрою аварию, слишком высока.
– Я бы не справился, поэтому никогда не пытался, – признаюсь я.
Аврора тихо фыркает, сдерживая смешок.
– Какая чушь.
– Эй!
Я щипаю её за икру, скрытую под джинсами.
– Chacun voit midi à sa porte.
«Каждый видит полдень у своей двери».
Пословица, которую я выучил во время своего парижского периода. Она просто означает, что у каждого человека свой взгляд на вещи.
– Я люблю эту пословицу, но в данном случае она вообще не подходит.
Я передразниваю её, не зная, как ответить так, чтобы перетянуть аргумент на свою сторону.
Мы исчерпываем темы для разговора, и я не собираюсь снова спрашивать, как там её мать: у неё и так был тяжёлый день.
Мы забираем Сторми, которая даже не просыпается, когда Аврора поднимает её на руки, и выходим из квартиры на цыпочках.
Аполлон развалился на диване, вытянув ноги и запрокинув голову в неудобном положении.
Перед тем как уйти, я указываю на него.
– Это Аполлон, мой кузен. Запомни, если в ближайшие дни Сторми начнёт выдавать странные слова.
Она смотрит на меня своим обычным взглядом – смесью растерянности, смирения и веселья.
Ну хотя бы немного веселья есть.
Она заставляет меня принять её предложение подвезти меня до кампуса, хотя я настаиваю, что могу дойти пешком и прогуляться, но меня выдаёт внезапная потеря равновесия из-за алкоголя.
В темноте салона, где Сторми спокойно спит на заднем сиденье, Аврора не трогается с места.
Мы неподвижно сидим, смотря прямо перед собой, сквозь лобовое стекло, и слушаем тишину, смешанную с нашими тихими вдохами и ускоренным биением моего сердца.
Что со мной происходит?
– Теперь ты уже не можешь отрицать это напряжение между нами, – шепчу я.
– Никакого «напряжения» нет. Я просто жду, пока ты пристегнёшь ремень. Только потому, что темно, не значит, что я этого не замечу.
Глава 3. АМЕРИКАНЕЦ
Дионис олицетворяет неразрешенное напряжение между контролем и свободой, между удовольствием и опасностью, и напоминает нам о том, что капитуляция перед экстазом иногда может открыть неожиданные пути к познанию себя и мира.
Дионис
Париж, 2021
Если бы прямо сейчас кто-нибудь спросил, как меня зовут, я бы ответил: «Тридцать три». Это, к слову, даже не мой возраст, но я всегда так говорю. Сам не знаю почему, это вырывается инстинктивно. Может, потому что в этом возрасте умер Иисус. Или потому, что в моей голове это звучит забавно.
Тридцать три.
Иногда кто-нибудь таращит глаза и отвечает: «Невероятно, что ты дожил до таких лет».
На самом деле, не думаю, что я когда-нибудь дотяну до тридцати.
Здесь меня называют Американцем. Я – тот самый американец, который словно сошел с экрана фильма Тима Бёртона, и который каждый вечер теряет сознание, закидываясь любой дрянью, что ему предложат. По крайней мере, так говорят.
Темное небо надо мной, кажется, идет кругом, но меня это не пугает, потому что я знаю: всё дело в алкоголе и травке. За последние месяцы я принимал вещи и похуже, и ловил куда более жуткие галлюцинации.
Когда я перевожу взгляд и щурюсь, то замечаю, что в паре метров от меня стоит скамейка. Черт возьми. Я уже как минимум час валяюсь на земле, на пешеходном мосту через канал Сен-Мартен, в одном из своих лучших костюмов, и только сейчас понимаю, что мог бы лечь на чистую скамейку.
Я жалок.
Сен-Мартен – одно из моих любимых мест в Париже. Особенно когда время переваливает за полночь, и здесь становится безлюдно. Сегодняшняя ночь печальнее обычного; луна – лишь тусклый серп, частично скрытый облаками. Обычно я смотрю на её отражение в воде, пока не засну.
Нередко я просыпаюсь на какой-нибудь парижской улице, несмотря на то что каждый месяц плачу за аренду маленькой квартиры. Зачастую я слишком устал, пьян и обдолбан, чтобы добраться до дома.
Стараюсь относиться к этому философски, и если кто-то спрашивает, отвечаю, что мне нравится сливаться с природой и отвергать комфорт чистой теплой постели. Это просто опыт. Voilà.
Если бы мои предки узнали, чем я тут занимаюсь во Франции, думаю, кража их денег ради побега оказалась бы не самым большим их разочарованием.
Я думаю о маме и папе каждый день, так же как о братьях и Лиззи.
Первые месяцы здесь были освобождением. Освобождением от ожиданий, от этой семейки, которая обожает смертельные игры и помешана на гребаном выдуманном мифе.
Но чем больше проходило времени, тем сильнее менялся вкус свободы, и в итоге она испортилась. Горьковатое послевкусие одиночества стало преобладающим: я чувствую его каждый день на языке, и не могу смыть, даже выпив всё вино, какое только можно найти в этом городе.
Я никогда ни в чем не был хорош. И многое даже не пробовал, потому что был уверен, что у меня ни черта не выйдет. И всё же я не сомневался, что уж с этим-то справлюсь на отлично: украсть деньги, сбежать и жить на экстази во Франции до конца своих дней.
Судя по всему, в этом я тоже полный отстой.
Невероятно.
Даже после самой адреналиновой и безумной ночи в своей жизни я обнаруживаю себя валяющимся где-то на земле, пялящимся в небо и испытывающим отвращение от собственного одиночества.
Секс не приносит мне никакого удовольствия, не дает удовлетворения, не возбуждает, и я испытываю облегчение, как только он заканчивается. Вино слишком вкусное, но мне нужно всё больше и больше, чтобы анестезировать себя. Наркотики – это дрянь, от травки у меня депрессия, а в смеси с алкоголем от неё еще и раскалывается голова.
Я чувствую это прямо сейчас. Виски пульсируют так часто, что я даже не слышу собственных мыслей. Не то чтобы в моей башке было что-то интересное, что стоило бы послушать.
Мне вечно чего-то не хватает. Я всегда чувствую себя человеком лишь наполовину.
В те ночи, когда это чувство становится слишком сильным и превращается в пузырь, который начинает поглощать меня, словно клетка, мне не остается ничего другого, кроме как позвонить им.
У меня два номера. Один известен моей семье, а второй – новый, по которому меня не отследить, и они не знают, что он мой.
Я достаю телефон из внутреннего кармана пиджака и набираю номер Лиззи, который помню наизусть. Не знаю, сколько у них там сейчас времени, но это неважно. Наоборот, если она не ответит, мне будет легче, и…
– Алло?
Я задерживаю дыхание.
Звук её голоса – как удар кулаком в грудь. Словно тиски смыкаются на шее, лишая меня всего кислорода.
Неистовая волна тоски накрывает меня, пригвождая к холодной земле, словно сверху навалилась невидимая тяжесть, сковывая движения.
– Алло? – повторяет голос Лиззи.
Моя сестренка.
– Там есть кто-нибудь? – настаивает она с новой тревогой.
Она поняла, что это я? Она думает обо мне? Если бы я сказал ей, что это Дориан, её Дори, как бы она отреагировала? Послала бы меня к черту за то, что я натворил? За то, что сбежал, как трус? Сказала бы, что для всей семьи я мертв и они даже имя моё произносить не желают? Или она была бы рада меня слышать? Хотя бы чуточку, чтобы хватило моему сердцу?
Звонок обрывается.
Я остаюсь лежать, прижимая мобильник к уху, пока рука не устает настолько, что больше не может его держать, и телефон падает на землю.
Мне казалось, что мне было плохо, когда я находился там, с ними, будучи единственным разочарованием в семье и вынужденным противостоять Кроносу и Урану, но…
Я никогда не чувствовал себя таким одиноким, как в эти месяцы в Париже.
Никогда, как сегодня ночью.
– Vous voulez un mouchoir? («Хочешь платочек?» – по-французски).
Женский голос разрывает тишину.
Я растерянно оглядываюсь, затем вспоминаю, что лежу на земле, и приподнимаю голову.
– Кто здесь? – отвечаю я по-английски, не задумываясь. Затем повторяю по-французски.
– Я здесь, – отвечает незнакомка на безупречном английском.
Медленно я опираюсь на локти, чтобы приподняться ровно настолько, чтобы различить во тьме силуэт. Она сидит на той самой скамейке, которую я заметил слишком поздно, свернувшись калачиком.
Она протягивает руку и машет бумажным платочком.
– С чего бы мне… – начинаю я.
И ровно в тот момент, когда я собираюсь сказать, что он мне не нужен, я чувствую, как из носа текут сопли. Подношу руки к лицу, ощупывая его. Оно мокрое от слёз. Я рыдаю как ненормальный и даже не заметил этого.
Я прыскаю от смеха.
– Я так обдолбан, что даже не понял, что плачу.
– А-а. Так тебе нужен платочек или нет?
Я пытаюсь приподняться еще чуть-чуть, чтобы разглядеть её лицо, но тело сдается. У меня нет сил пошевелиться, поэтому я остаюсь лежать, отказавшись от идеи увидеть, кто эта незнакомка. Буду довольствоваться звуком её голоса.
– Нет, спасибо, – в конце концов сдаюсь я.
Она шмыгает носом. – Тем лучше, мне они самой нужны.
– Ты тоже плачешь? Что случилось?
– Мой парень… теперь уже бывший, бросил меня сегодня вечером. Мы должны были пойти куда-нибудь, поужинать в милом местечке неподалеку, а вместо этого он заставил меня притащиться в ресторан только для того, чтобы там меня кинуть.
«Кинуть» [прим. пер.: в оригинале девушка использует итальянскую идиому piantare in asso (оставить ни с чем / кинуть), которая исторически произошла от фразы lasciare in Nasso – «оставить на Наксосе». Это отсылка к мифу об Ариадне, которую Тезей бросил на острове Наксос, где её впоследствии нашел и спас Дионис].
Я не могу сдержать смех, который вырывается из моего рта и заполняет воздух вокруг нас.
Я чувствую на себе её взгляд. – Тебе так смешно от того, что меня отшили, да?
– О, боже, нет-нет-нет. Дело в другом.
– В чем же?
– Меня зовут Дионис, как бога вина в греческой мифологии. Согласно мифу, когда Тесей благодаря красной нити, подаренной ему Ариадной, побеждает Минотавра в лабиринте, он затем сбегает вместе с ней. Прибыв на Наксос, он бросает её там и дает дёру. Тут вмешивается Дионис, который высаживается на острове, влюбляется в девушку и женится на ней. Выражение piantare in asso – «оставить ни с чем» – ошибочно, оно пошло именно от этого события, потому что изначально было «оставить на Наксосе».
Девушка медленно кивает. – Понятно. Ну и мудак этот Тесей.
– В той версии мифа, которую я тебе только что рассказал, – да. Но у одной и той же истории есть множество вариантов. Например, согласно другим преданиям, это боги заставили его бросить её. В-третьих – сам Дионис приказывает ему это во сне.
– М-м-м.
– Тебе бы домой пойти, вместо того чтобы плакать на скамейке, в одиночестве, посреди ночи.
– Кто бы говорил. Сам валяешься на земле, обдолбанный в хлам, и рыдаешь.
– Мне нечего терять.
– С чего ты взял, что мне есть что?
– А разве нет?
Она колеблется. – Ну, вообще-то да. В Штатах меня ждет семья, когда я закончу здесь свой учебный семестр. У меня много планов на жизнь, на самом деле. Парень, который меня бросил, – не конец света, но мне всё равно нужно было поплакать из-за этого.
– Справедливо. Жалость к себе полезна, но в правильных дозах.
Я слышу, как она ерзает на скамейке. – А с тобой-то что случилось?
Ага. Я уж точно не хотел, чтобы она переводила стрелки на меня. Я просто хотел сунуть нос в чужие дела и послушать о чужих проблемах, лишь бы не думать о своих.
И что мне ей сказать? С чего начать?
Что я каждый вечер напиваюсь, потому что недоволен жизнью и обокрал родителей, чтобы сбежать на другой конец света? Я мог бы сказать ей, что отвернулся от своей семьи, потому что чувствовал себя единственным бездарем, единственным из них, кто ничего не доводил до конца. Единственным, кто с трудом поступил в престижный колледж, кто списывал на школьных экзаменах и даже платил за дополнительные баллы. Должен ли я сказать незнакомке, что я – тот, кто портит всё, за что берется, в то время как меня окружают выдающиеся люди? Я мог бы рассказать ей, что сбежал во Францию, чтобы больше ничьих ожиданий не обманывать. И что теперь никто из родных меня не ищет, потому что, возможно, они поняли, что так будет лучше.
Было бы слишком тяжело признаться вслух, что я умею только дурить людей и жульничать? Я превосходно притворяюсь, что мне на всё плевать. Если другие в это верят, мне даже стараться не нужно. Они никогда не узнают, что на самом деле мне не плевать, и что я даже не пытаюсь, потому что больше всего на свете боюсь облажаться.
– Вау, это мощно, – комментирует девчонка.
Я хватаю ртом воздух. – Что?
– Твой монолог. Просто убивает. Теперь я понимаю, почему ты валяешься на земле.
– Дерьмо, я думал, что просто размышляю про себя.
– Нет, ты говорил вслух. Некоторые слова проглатывал, но я всё поняла.
– Отлично. Mais bon… Я – человек-катастрофа. Никому не пожелаю иметь меня в своей жизни. Даже самому себе.
– Да уж, звучит так, словно ты тот еще ходячий хаос, – соглашается она.
– По крайней мере, меня не бросали перед романтическим ужином, – шучу я.
– Con. («Мудак» по-французски).
– Merci bien. («Большое спасибо» по-французски).
– Но ведь любой беспорядок можно устранить, всё можно расставить по местам. Разве не так?
В темноте ночи я обдумываю её вопрос. Несмотря на то, что мозг работает в замедленном темпе, я всё же делаю попытку.
– Нет, – отвечаю я наконец. – Наводить порядок – значит пытаться исправить хаос, а в этом я точно потерплю фиаско.
– Так к жизни не относятся. Ты не можешь сдаться только потому, что…
– Ну давай, послушаем, что бы ты сделала на моем месте?
– Для начала я бы вернулась домой и извинилась перед всеми. Затем завязала бы с наркотиками и травкой. И, возможно, с алкоголем тоже. Потом нашла бы цель в жизни, что-то, что приносило бы удовлетворение, начав с мелочей, которые кажутся настолько глупыми и банальными, что ты их даже не замечаешь. Иногда именно они делают нас счастливыми.
Я морщусь, обдумывая её слова. – Нет, меня твой жизненный план не убедил. Придумай другой. Посмотрим, найдешь ли ты тот, что мне понравится.
Она взрывается смехом. – Ты и правда странный.
Я разочаровываю даже незнакомцев.
– Думаешь, шанс есть у каждого? Что никто в мире не является по-настоящему пропащим? – спрашиваю я, поддавшись одному из тех эмоциональных порывов, которые я так ненавижу и отвергаю.
– Думаю, что терпеть неудачи в жизни – это нормально, и это не делает тебя пропащим. Что делает тебя настоящим неудачником, так это нежелание даже попытаться.
– Мы всё ещё говорим о моих проблемах, или ты предлагаешь мне пофлиртовать с тобой?
Она фыркает. – Con.
– Ты ведь тоже чувствуешь напряжение между нами, а?
– Какое ещё «напряжение»?
– Нам стоит поцеловаться.
– Нет, не «стоит».
– Перепихнуться без поцелуев?
– Тоже нет.
– Продолжать плакать в тишине, до самого рассвета, вместе?
Девушка сморкается, но мне кажется, я слышу смешок. – Вот это – да. Но учти, что когда наступит рассвет, я встану со скамейки и продолжу свою жизнь.
– Оке-е-ей.
– А ты? Так и останешься лежать на асфальте или поднимешься?
Великая дилемма. – А что, если я встану, и это не принесет ничего хорошего?
– «Если», – она делает акцент на том же слове, что и я. – Ты же сам знаешь, что есть вероятность того, что, наоборот, это принесет «что-то хорошее».
– Но…
– Хочешь сыграть в игру? – перебивает она меня.
О, нет. Снова игры. Но ей мне хочется сказать «да». – Объясни правила.
– Представь, что на рассвете ты встаешь с этого места и пытаешься сделать всё то, в чем отказывал себе из страха потерпеть неудачу. Представь сценарий, на который ты так сильно надеешься, даже если он настолько идеален, что кажется нереальным. Расскажи его мне.
Я колеблюсь.
В конце концов, я уже вывалил на эту незнакомку все свои негативные мысли. Какой вред от того, если я признаюсь и в позитивных?
– Только не втирай мне, что у тебя их нет. У циников надежд больше, чем у мечтателей.
Я вздыхаю и устраиваюсь на земле поудобнее. Я бы очень хотел приподняться, чтобы узнать хоть что-то о её внешности, хотя бы цвет волос, но не могу. Словно на живот положили тяжелый груз.
И я рассказываю ей. Я представляю себе будущее и представляю его прекрасным, таким, каким, я не верю, оно у меня когда-нибудь будет.
Мы говорим до самого рассвета, обо всём и ни о чём. Я несколько раз спрашиваю, могу ли я её поцеловать, и каждый раз она отвечает «нет». Я признаюсь ей в своих самых сокровенных желаниях, потому что знаю: больше никогда в жизни мне не представится случай быть таким уязвимым. Я делаю это, потому что мы даже не можем посмотреть друг другу в лицо, и потому что больше никогда не встретимся. Я делаю это ещё и, прежде всего, потому, что впервые за долгое время не чувствую себя одиноким.
Когда солнце начинает всходить, девушка поднимается со скамейки и объявляет, что идет домой.
Я остаюсь лежать на земле, устремив взгляд на воду канала и её ленивое течение. В моей голове звучит французская пословица, которой меня несколько месяцев назад научил кто-то из местных.
Chacun voit midi à sa porte.
Каждый видит полдень у своей двери. У каждого человека своя точка зрения, с которой он смотрит на вещи.
Именно поэтому я прощаюсь с ней, не глядя ей в лицо, но давая себе зарок никогда не забывать ту ночь, когда незнакомка заставила меня посмотреть на моё будущее с другой перспективы. Она показала мне полдень у другой двери.
Глава 4. ДОРИАН
В некоторых версиях мифа Дионис не только любит Ариадну, но и делает её божественной, навсегда избавляя от человеческой боли. После её смерти бог превращает её в созвездие: Северную Корону.
Дионис
– Chacun voit midi à sa porte. Каждый видит полдень у своей двери, – начинает Рори, стоя за церковным аналоем и произнося речь в память о матери. – Каждый из нас смотрит на вещи со своей перспективы. Всякий раз, когда я смотрела на проблемы из своей маленькой дверцы, считая их слишком огромными и неразрешимыми, она была рядом. Она брала меня за руку, заставляла подняться и вела к своей двери. Приглашала меня туда, к себе, чтобы взглянуть на них с другой точки зрения: с её собственной. Она умела показать мне, насколько я сильна, насколько неприятные ситуации необходимы для роста, но это вовсе не означало, что они меня уничтожат и что я с ними не справлюсь. У неё был этот особенный дар – делать любую боль легче, одним лишь своим присутствием или лаской. Смотреть на вещи из её двери было иначе. Полдень её глазами – это ясное, голубое, безоблачное небо с ослепительным и притягательным солнцем, которым невозможно не восхищаться. Вот почему, узнав о её болезни, я испугалась, что у меня больше никогда не будет этой дверцы, в которую можно заглянуть. Что у меня больше не будет её – той, кто берет меня за руку и заставляет посмотреть на всё с другой перспективы. С перспективы любящей мамы, вечно позитивной и жизнерадостной женщины. А потом я поняла: эта дверь никуда не исчезает. Она всегда там, на случай, если мне понадобится увидеть полдень другими глазами, зелеными мамиными глазами. И сейчас она нужна мне больше, чем когда-либо, сейчас, когда главная проблема – это её отсутствие. Я сижу здесь, прислонившись головой к косяку, с ослепленными солнцем глазами, и думаю о том, как мне повезло, что в моей жизни была такая любовь. Что у меня была такая мама. Потому что так будет всегда. Её любовь остается здесь, со мной, как и её открытая дверь. Как и полуденное солнце в небе.
