Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)
– Я разолью чай. Какие чашки взять?
– Берите любые.
Она поставила посуду на поднос, двигаясь осторожно, как любая женщина в чужой кухне, – будто зверь в незнакомых джунглях, подумал я. И вдруг неожиданно сказала:
– Как жаль, что я не знала Хелену. Джон часто говорит о ней. Мне кажется, она была его близким другом.
– Да.
Она вопросительно посмотрела на меня.
– Он очень ее обидел, – пояснил я, – женился и не сказал ей об этом. У него не было оснований так поступать с ней, и она расценила это как предательство. Откровенно говоря, и я тоже расценил это так. Теперь вы знаете, почему Наоми нервничает, как только об этом заходит разговор.
– О, простите. Я совсем не собиралась задавать вам такие вопросы. – Ее нервное смущение разозлило меня. Мне показалось, что и она, так же как и миссис Шолто, поторопилась сделать нелепые выводы из ситуации, о которой ничего не знает.
– Вам не за что извиняться. С чего это вы вдруг?
– Не знаю, – воскликнула она деланно бодрым голосом и вдруг прямо посмотрела мне в лицо. – Иногда скажешь, не подумав. – Она пошла впереди, неся поднос. – А вы возьмите чайник.
Весь вечер она избегала говорить со мной и затеяла с Джонни спор о литературе.
– Нет, мне не нравится Троллоп, он какой-то эксцентричный.
– Что ты, он наименее эксцентричный из всех писателей мира! – в полном восторге воскликнул Джонни.
– Я имею в виду его идеи и взгляды. Например, его «Надзиратель». У бедняков самым бесстыдным, мошенническим образом отнимают жалкие гроши, завещанные им благотворителями, а Троллоп говорит: «Да, я знаю, что надзиратель залез в чужой карман. Но он такой милый, воспитанный человек, а эти нищие – просто старая рухлядь, которой и без того уделяется слишком много внимания». И тут он начинает критиковать того, кто намерен положить конец системе явных злоупотреблений.
– О нет, нет! – запротестовал Филд. – Троллоп никогда никого не критикует. Просто иногда слегка подтрунивает.
– Или «Американский сенатор». Это ведь его программная книга!
– Я не читала ее, – заметила Наоми.
– Боюсь, что и я тоже, – сказал Филд так, словно он опять вынужден был признаться в своем невежестве. Его потупленный взор, казалось, говорил: ну, теперь я безнадежно пал в ваших глазах.
– Американский сенатор приезжает в английское захолустье и начинает все критиковать. Как будто все правильно и справедливо. По крайней мере Троллоп заботится, чтобы все так и выглядело. Но что он делает дальше? Он утверждает…
– Он, по сути, утверждает, – подчеркнул Филд, и глаза его насмешливо блеснули. – Не забудь добавить «по сути»…
– Хорошо, он, по сути, утверждает: «Этот человек прав, но я за старое доброе зло, и пусть все остается как прежде». Как можно утверждать подобные идеи? Знать, что это зло, и вместе с тем бросать вызов обществу, откровенно заявляя, что он на стороне зла?
– Просто у тебя нет чувства юмора, Элен, – возразил Филд, – и, кроме того, ты должна выбирать слова. Сказать о Троллопе, что он бросает вызов, – это, знаешь ли…
– Не люблю литераторов-шизофреников, – с беспощадной категоричностью заявила Элен.
– Нет, ты просто невозможна! Какой же он шизофреник? Ты говоришь чудовищные вещи! Тебе все представляется только черным или белым, Элен.
– Да, а такие лукавые психологи, как ты, считают это ужасным недостатком.
– А может быть, это действительно недостаток? – попыталась поддержать мужа Наоми.
– Я не понимаю абсолютного значения слов «добро», «зло», – заметил Филд. – Добро для кого? Зло для кого?
– Должен же быть какой-то объективный критерий, – торжественно изрекла Элен, – иначе весь мир был бы повергнут в хаос. – Вид у нее был воинственно-вдохновенный, и это совсем не шло ей. Но я понял, что она не очень удачно пытается отстаивать что-то очень для нее важное, во что искренне верит. Изворотливость и вкрадчивые манеры Филда выводили ее из себя, она ненавидела его за эту кажущуюся терпимость, за то, что он выдавал себя за человека более покладистого и разумного, чем она сама.
– Я понимаю, что хочет сказать Элен, – решил вмешаться я, – и хотя я не согласен с ее оценкой Троллопа, мне, однако, понятно, что может в нем раздражать.
Она одарила меня благодарной улыбкой, но это была улыбка провалившегося оратора, который вынужден благодарить за жидкие аплодисменты.
Я вдруг подумал, что сейчас, должно быть, очень поздно, и был крайне удивлен, когда, взглянув на часы, обнаружил, что всего лишь пятнадцать минут одиннадцатого. Это был бесконечно длинный вечер, мучительный и не оправдавший надежд.
Разговор с литературы перешел на дороговизну.
– Я еле свожу концы с концами, – жаловалась Наоми. – Я во сне вижу только еду, меня просто мучают кошмары. Поверите ли, на две продовольственные карточки…
– Будет тебе, Наоми, – улыбнулся Филд, еды нам хватает.
– Но на это уходят все наши деньги!
– Дорого, зато вкусно. Ты, должно быть, редко обедаешь дома, Клод?
– Да, теперь редко.
Он спросил, знаю ли я маленький, но изысканный ресторанчик в Сохо.
– Он один из лучших в Лондоне, и цены не слишком зависят от черного рынка. Мы часто там бываем.
– Я не могу себе позволить часто бывать в таком ресторане.
– Кто из нас теперь может себе что-либо позволить, – заметила Элен только для того, чтобы что-нибудь сказать.
– А знаешь, – Филд понизил голос, и на его длинном лисьем лице появилась хитрая ухмылка, – даже в наше время можно найти выход.
В эту минуту я случайно взглянул на Наоми и увидел, как плотно сжались ее губы и как она еще крепче сцепила пальцы рук, лежавших на коленях.
– Какой же?
Филд выпрямился и сразу же оставил таинственность.
– Не знаю. Откуда мне знать? Для этого я недостаточно умен. Просто думаю, что это возможно. Ведь сама жизнь предоставляет массу возможностей. Знаешь, как мне бывало говорила Хелена: «Джонни, в мире столько возможностей, и мне хочется плакать оттого, что я уже не смогу воспользоваться ими». – Он умолк, а затем очень просто и естественно сказал: – Она была великолепна!
Меня коробило все это: сидя в гостиной Хелены, в ее любимом кресле у камина, он предавался воспоминаниям, которые отодвигали куда-то все, что я сам знал и помнил о Хелене. При ее жизни он пользовался ее щедростью – не столько материальной, сколько щедростью ее души и ее искренней привязанности к нему. А теперь, воспользовавшись неоспоримой истиной, что молодые не обязаны понимать причуды и слабости старости, он пытается принизить Хелену.
– Как Чармиан? – спросила меня Наоми и очень обрадовалась, узнав о рождении маленькой Лоры.
– Это, должно быть, прелестное дитя. Чармиан очаровательная женщина, а ее муж, по словам Джонни, тоже хорош собой.
– Кстати, как он? – воскликнул Филд. – Не мне судить, конечно, да и видел я его всего один раз, мельком, но мне кажется, он ей не пара.
Забыв об осторожности, я вдруг согласился с ним. А затем, вспомнив, спросил:
– Позволь, разве ты не виделся с ним совсем недавно?
Он без колебаний ответил:
– Да, мы как-то случайно встретились и поболтали минут пять. Собственно, это от него я узнал адрес вашей галереи. Чем он занимается сейчас? Из его рассказов я как-то не понял.
Я сказал ему.
– Хорошие возможности? – осведомился он.
– Не думаю, чтобы перед ним открывалась блестящая карьера.
– Жаль. Чармиан была безумно влюблена в него, как мне помнится.
– Джонни, – укоризненно сказала Наоми.
– Да, – ответил я, – была.
– И если мне не изменяет память, он не очень хорошо к ней относился?
– Да, не очень.
– Жаль. – Филд опустил глаза. Золотистый свет лампы упал на его пушистые ресницы. – Очень жаль.
Наоми взглянула на часы.
– Джонни, уже поздно.
– Неужели? О да, да. Я и не заметил, как прошло время. Помню, бывало, я часами просиживал здесь с Хеленой, не произнося ни слова, читал, или, вернее, пытался читать… – Он поймал мой взгляд и рассмеялся, вспомнив, должно быть, как невозможно было чем-либо заниматься в присутствии Хелены, никогда никого не оставлявшей в покое. – Разумеется, только пытался. Мне казалось, что я нахожусь с ней всего полчаса, а смотришь, уже полночь.
– Как жаль, что я не знала леди Арчер, – снова промолвила Элен с вежливой светской улыбкой. – Чем больше я слышу о ней, тем больше…
– Поднимайся, Элен, – прервала ее Наоми, – и помоги мне наконец вытащить Джонни домой.
Да, это был бесконечно длинный вечер. Онемев от разочарования, я смотрел на Элен, на ее маленькую головку и тонкие, сухие, с четко обозначившимися птичьими суставами руки. Я пожелал всем троим спокойной ночи, проводил их до парадного, а потом смотрел им вслед, пока они шли по тротуару в сторону Черч-стрит.
Вдруг Филд обернулся и, что-то крикнув, побежал обратно. И в эту минуту я вдруг почувствовал, что не могу не видеть Элен, не могу смириться с тем, что моя мечта не станет реальностью.
Джонни подбежал, запыхавшись.
– Клод, чуть было не забыл. Дай мне служебный адрес Шолто. Я обещал ему кое-что разузнать и передать, как только смогу. Не знаю, нужно ли ему это теперь, раз он уже устроился, но все же лучше передать. Он говорил, что не прочь работать в автомобильной компании, я пообещал ему справиться у моего шефа, не найдется ли места на его заводе. Но теперь, конечно, когда он уже устроился…
Я записал ему адрес и телефон Эвана.
– Спасибо. В случае, если тебе что-либо понадобится, в твоем распоряжении все мои скромные возможности, хотя ты сам знаешь, на что я способен… – добавил он со своим обычным деланным самоуничижением.
И тут я решил довериться ему, отдать себя в его руки:
– Ты можешь дать мне адрес Элен?
– Элен? О, конечно, конечно. – И он записал мне ее адрес.
– Ей не стоит об этом говорить.
– О, разумеется, что ты, это твое дело! – ответил он, захлопав ресницами. – Мне бы и в голову не пришло такое. Чудесный вечер, Клод, спасибо. Спасибо за все. За великодушие и прочее. Не представляешь, как много это значит для Наоми.
Он побежал обратно к поджидавшим его Наоми и Элен.
Я в тот же вечер написал Элен и пригласил ее пообедать. На другой же день она позвонила мне по телефону и спокойным голосом дала согласие. Мы договорились встретиться в ресторане Гвиччоли по соседству с Сен-Мартин-лейн.
Это был небольшой ресторанчик, душный и переполненный на первом этаже, просторный и тихий на втором. Стены снизу были выкрашены коричнево-черной краской, казавшейся еще сырой и липкой, вверху же они были оклеены ярко-розовыми, как перья фламинго, обоями. Лампы в золотистых абажурах напоминали гроздья винограда и бросали мягкий, рассеянный свет. Кормили здесь превосходно. Внизу, мне кажется, все было стандартным, как во всех ресторанах такого типа, – невкусная пища и острые приправы. Но я от этого был застрахован, ибо к Гвиччоли меня привел Суэйн, а друзья Суэйна пользовались здесь особыми привилегиями.
Когда я прибыл за пятнадцать минут до назначенного, часа, мне передали, что дама уже ждет за заказанным мною столиком. Я медленно поднимался по лестнице, стараясь снова вернуть то состояние приятного волнения, которое испытывал всего несколько минут назад. В самом деле, это было просто нелепо: когда я не видел Элен, я тосковал о ней, но стоило мне ее увидеть, как все бесследно исчезало. Так и должно быть, говорил я себе, ибо все это не имеет под собой никакой реальной почвы и в итоге останутся пустота и презрение к самому себе.
Поднявшись на последнюю ступеньку, я увидел Элен, одиноко сидевшую в дальнем конце длинного узкого зала с погруженными в полумрак углами и туманно-сверкающей серединой, где лица, расплывались в мареве табачного дыма, голоса были приглушены и еле слышны. Она сидела спиной к окну, гроздья ламп на стене были словно крылья за ее плечами, излучавшие мягкое золотистое сияние. Она не была красивой женщиной, но в этот вечер она вся светилась какой-то строгой и удивительной красотой – ее лицо, волосы, плечи, руки. На ней было желтое платье с низким вырезом и длинными рукавами, а вокруг шеи – знакомое колье из металлических пластин, снова так странно отделявшее от тела ее неподвижную маленькую головку. Когда я подошел, она неуверенно улыбнулась, словно нервничала, опустила взгляд на свои руки, затем посмотрела на меня и снова улыбнулась.
– Вы не опоздали, – объяснила она. – Это я, как всегда, пришла рано. Здравствуйте.
Она еще никогда не говорила таким тихим и полным ожидания голосом.
– Здравствуйте, Элен, – сказал я и сел. Влечение к ней вернулось, но теперь передо мной сидела живая Элен.
Наш разговор в этот вечер не клеился. Мы посоветовались, что заказать, и похвалили погоду. Затем она упомянула книгу, которую недавно прочла, и мы как-то сбивчиво, короткими, отрывочными фразами стали говорить о ней. Наша беседа то и дело прерывалась длинными паузами, которые мы оба неловко спешили заполнить.
– Вам не кажется, что последняя глава… – начинала Элен.
– В критической статье журнала «Спектейтор»… – говорил я.
– Простите, Вы что-то хотели сказать?
– Пустяки, ничего особенного.
– Что-то о журнале «Спектейтор»?
– В статье говорится, что писатель довольно узко осветил эту проблему Я, кажется, перебил вас. Вы что-то говорили о последней главе…
– Я тоже хотела сказать, что выводы его довольно ограниченны.
– О да, я с вами согласен.
Мы еще немного поговорили об ограниченности взглядов писателя. Затем, к несчастью, я вздумал спросить Элен о ее работе.
Я понимаю теперь, что она с радостью ухватилась за эту тему, ибо здесь она могла не бояться томительных пауз. С энтузиазмом, который тотчас же перенес ее в мир, где мне не было места, она рассказывала о своих повседневных обязанностях и организационной работе, которую ей приходится выполнять, о своих надеждах и неудачах. О своем начальнике Чарльзе Эйрли она говорила то с восторгом ученика, боготворящего учителя, то с фамильярностью близкого и доверенного человека.
Вскоре я почувствовал, что ее так же, как и меня, угнетает эта тема, и мы с удовольствием оставили бы ее, чтобы поговорить о чем-то другом, но она оседлала нас, как коварный старец доверчивого Синдбада-морехода, и мы уже не могли вырваться из ее плена. Иногда наступала обнадеживающая пауза, но каждый раз Элен, словно пугаясь опасности, которую она могла в себе таить, искала спасения в новых рассказах о буднях министерства торговли. Так продолжалось весь вечер. Когда мы покинули ресторан, я спросил Элен, куда бы ей хотелось теперь пойти. Но она сказала, что уже поздно, и, многословно и церемонно поблагодарив меня за этот столь разочаровавший меня вечер, подозвала такси.
Потом, вспоминая этот ужин, я понял, что он не был таким уж разочаровывающим. Запомнился тонущий в мареве табачного дыма зал ресторана с его особой атмосферой и теплота слов, которые не были произнесены.
Спустя неделю я снова обедал с Элен. На этот раз мы оба чувствовали себя гораздо свободнее, и Элен немного рассказала о себе. Она оказалась старше, чем я думал. Ей было тридцать два года, она была дочерью ушедшего на пенсию адвоката – самая младшая из четырех его детей, разбросанных по всему свету, где они трудились на каких-то незначительных административных постах. Она была единственной дочерью и, поскольку денег на ее образование не хватило, собственными усилиями и трудом добилась университетской стипендии и права на карьеру государственного служащего. У нее были три несбывшихся заветных желания: сначала она хотела стать литературным критиком, потом – заниматься политикой и, наконец, – жить во Франции. В политике она придерживалась взглядов более радикальных, чем сама того хотела, и, насколько я понял, это явилось одной из причин того, почему ее брак оказался неудачным. Она дала мне понять, что никогда не была счастлива с мужем и серьезно подумывала о разводе, как вдруг муж погиб. Она говорила о нем со странным раздражением, смешанным с жалостью, словно считала, что он сам виноват в своей смерти и ничего бы этого не случилось, если бы он хотел жить.
У меня вошло в привычку расспрашивать ее о прошлом, об успехах и неудачах, узнавать ее мнение по тому или другому вопросу. Она отвечала с какой-то жадной готовностью, словно хотела освободиться от того, что ее мучило, – печали, гнева или тщеславных устремлений.
А потом она дала понять, что ждет от меня ответной откровенности. Она хотела знать обо мне больше, чем ей удалось узнать от Филда. Я же по непонятной причине упорно избегал этого, убеждая себя, что, если бы она прямо спросила меня, я, не таясь, рассказал бы ей все. Я давно решил, что обязательно расскажу ей об отце и Хелене, о Мэг и Сесиль, но только не теперь и не в ответ на ее осторожные выспрашивания.
Мне представлялось естественным, что в этот первый, полный настороженности период нашего знакомства мы немножко мучаем друг друга. Я мучил ее тем, что умышленно не говорил о том, что ей больше всего хотелось узнать, а она (я был уверен, что она тоже делала это умышленно) могла внезапно покинуть меня именно тогда, когда мне казалось, что мы наконец по-настоящему понимаем друг друга.
Со стороны это могло показаться какой-то несерьезной игрой зеленых юнцов. Однако я считал, что именно это говорило о нашей зрелости. У двадцатилетних юноши и девушки давно бы не было никаких тайн друг от друга. Но ни я, ни Элен не стремились так быстро положить конец чудесному состоянию неопределенности.
Однажды, когда я закончил свои очередные расспросы, Элен вдруг сказала.
– Знаете, Клод, что мне в вас не нравится? Вы любите брать, но ничего не даете взамен.
И ногтем указательного пальца она очертила на скатерти нуль.
Мы снова сидели в ресторане Гвиччоли.
– Не даю ничего?
– Вернее, не говорите ничего.
– Разве? А что бы вы хотели узнать?
Она вспыхнула. В глазах ее появилась настороженная враждебность. После короткой паузы она сказала.
– Ну, например, почему вы ничего не рассказываете мне о вашей сестре? Из того немногого, что я о ней слышала, она представляется мне очень интересным человеком. Но, в сущности, я ничего о ней не знаю.
Пристально разглядывая нуль, нарисованный на скатерти, она старалась скрыть от меня свое разочарование. Ей наконец представилась возможность, но она сама ее упустила.
– С удовольствием, – ответил я и начал рассказывать ей, как, когда я был уже четырнадцатилетним подростком, от брака моего отца с Хеленой родилась Чармиан. После смерти отца Хелена привезла ее из Брюгге в Англию, и в маленьком домике в Баттерси в полной бедности прошло детство Чармиан, пока Хелена не вышла замуж за сэра Даниэля Арчера. Тогда Чармиан вдруг стала вполне обеспеченной юной леди. Я рассказал о двух юношеских увлечениях Чармиан: о ее романах сначала с молодым Роем Мак-Грегором, вероломно отказавшимся от нее, а затем с Виктором Тауни, погибшим где-то в Северной Африке. Затем я рассказал о браке Чармиан с Эваном Шолто, о том, как, несмотря на его постоянную неверность, она продолжала самозабвенно любить его, пока не родилась маленькая Лора. А теперь Чармиан решила навсегда связать себя с человеком, к которому не испытывает ничего, кроме жалости и презрения. Так увянет ее красота и пройдет молодость.
Тогда Элен почти ничего не сказала мне, лишь вежливо посочувствовала Чармиан. Все неприятное случилось потом.
У меня в гостях были Элен, Джонни и Наоми Филд. Я стал привыкать к Джонни и ловил себя на том, что прилагаю все усилия, чтобы не поддаться его обаянию. Его неизменная доброжелательность и услужливость и прежде всего то, что всякий раз, когда я его видел, я вспоминал Хелену, смягчили мою неприязнь к нему.
Помню, мы спорили о политике, я и Элен – с излишней горячностью, Наоми – спокойно и миролюбиво, а Джонни почти равнодушно, как неожиданно пришли Чармиан и Эван Шолто.
– Мы были рядом и решили сделать тебе сюрприз, – сказала Чармиан. Я сразу понял, что встреча с Джонни не доставила ей удовольствия, но она решила, что, поскольку я не вмешиваюсь в ее дела, ей следует вести себя так же. Она сдержанно, но дружелюбно поздоровалась с ним, а Наоми приветствовала как старую подругу. Знакомясь с Элен, Чармиан бросила на меня радостный и многозначительный взгляд.
Очевидно, визит ко мне был сделан по настоянию Чармиан и против воли Шолто, ибо он был неразговорчив и удостоил внимания лишь Джонни Филда, к которому проявил заметный интерес.
Я занялся приготовлениями к чаю, и Чармиан вместе со мной вышла в кухню.
– Она красива, твоя Элен.
– Ты так считаешь?
– Разумеется, не по голливудским стандартам, но такие головки бывают на старинных монетах.
– Она не моя.
– Нет? Тогда тебе следует сделать так, чтобы она стала твоею.
Чармиан отдала все свое внимание Элен и постаралась втянуть ее в разговор. Правда, это был разговор о модах и прическах, но Элен с удовольствием приняла в нем участие. Я никогда еще не видел ее такой оживленной и веселой. Она непринужденно болтала и, казалось, всем своим видом говорила – я счастлива, что можно забыть умные разговоры и не надо пытаться постичь непонятное. Я уже решил, что непременно скажу ей об этом, как вдруг она поймала мой взгляд, смутилась и враждебно насторожилась.
– Мне так нравятся ваши волосы! – воскликнула Чармиан – Эта прическа вам очень к лицу.
– И, пожалуй, единственная из всех возможных, – серьезно заметила Элен. – Если мои волосы не стягивать в пучок, они похожи на какой-то крученый пух. Я завидую вам, у вас такие красивые прямые волосы.
– Ох, уж эти мне женщины, – лениво промолвил Шолто, лишь бы что-нибудь сказать.
– Что дурного в наших разговорах? – тихо сказала Чармиан – Так хорошо быть женщиной. И разговоры наши не так уж глупы. Ведь внешность женщины так много для нее значит.
– Мне помнится, когда-то ты думала иначе, – вдруг сказал Шолто и тут же постарался сгладить грубость широкой улыбкой.
Я вспомнил время, когда Чармиан выражала свое горе в почти неестественном пренебрежении к собственной внешности.
– Чармиан всегда была обаятельна и красива. Я не помню ее иной, – галантно сказал Филд. Наоми тут же поддержала его:
– И я тоже. Другой я ее просто не видела.
– Филд, – неожиданно обратился к нему Шолто, – что вам известно об отмене ограничений на бензин?
– Ровным счетом ничего, – ответил Джонни. – Я вообще плохо осведомлен. Удивляюсь, как это все мимо меня проходит.
– Надеюсь, из этого не сделают секрета?
– Вы не должны требовать, чтобы Джонни разглашал государственные тайны, – шутливо вмешалась Наоми, пытаясь скрыть явную тревогу.
– Ради бога, что вы! – запротестовал Шолто. – Я просто поинтересовался.
– Вы ведете дела с фирмой Хэймера? – спросил Джонни.
– Непосредственно – нет. Но мы, разумеется, ее знаем.
– Вам не мешало бы познакомиться с самим Хэймером. Он вам должен понравиться.
– Что ж, пожалуй, нелишне, тем более что я мечу в автомобильные короли, – пошутил Шолто.
– Я мог бы вас представить ему, если вы находите, что вам это пригодится.
– Благодарю, ничего не имею против.
– В таком случае я позвоню вам, – сказал Филд.
– У меня с ним, пожалуй, найдется больше общего, чем у вас. Ведь я убежденный тори, не так ли, Чармиан?
– Собственно говоря, – тихо промолвил Филд, – боюсь, что и я переметнулся на их сторону. Прости меня, Клод, но я стал консерватором.
– Чтобы выслужиться перед Хэймером, конечно? – неожиданно съязвила Элен.
– Вовсе нет. Хотя, разумеется, он доволен. Просто чтобы быть в ладах с самим собой.
– Ты осел, – заметила она. – Все равно тебе не сделать карьеру.
– Что дурного в наших разговорах о карьере, – передразнивая Чармиан, сказал Эван. – Ведь карьера так много значит для мужчины.
Филд поднял руки, словно просил пощады за свое отступничество.
– Я не святой. Но, клянусь, я изменил свои взгляды не ради выгоды. Во всяком случае, я уверен, что мною руководило не это. Но разве кто-нибудь знает, сколь бескорыстны наши побуждения?
– Я не собираюсь тебя в чем-либо обвинять, – резко оборвала его Элен. Она покраснела и не на шутку рассердилась. Оставив Чармиан, она ходила по комнате, рассеянно разглядывая книги на полках. Время от времени она брала в руки какую-нибудь книгу, раскрывала ее, но тут же, захлопнув, ставила на место, задвигая на полку ладонью.
Спор о том, при какой партии легче сделать карьеру, продолжался до тех пор, пока Чармиан и Шолто не ушли.
– Я ничего не имею против Шолто, – сказал Филд. – Но мне жаль, что у Чармиан такой муж. Это ошибка.
Он усвоил в последнее время заботливо покровительственный тон друга семьи, которому позволено обсуждать все семейные дела.
– Да, ошибка, – поддержала его Наоми. – Ведь Чармиан чудесный человек!
К моему удивлению, Элен, надевавшая шляпку перед зеркалом, вдруг круто обернулась и ринулась в атаку.
– Ну можно ли быть такой дурехой! Я просто не понимаю! Клод говорит, что она его не любит. Если так, то почему она не уйдет от него? Я не могла бы жить с человеком, которого презираю. А она презирает его, это видно хотя бы из того, с какой подчеркнутой вежливостью она к нему обращается. Женщина не должна мириться с таким положением. Как вы считаете, Клод? Я просто не могу этого видеть. Значит, в ней самой чего-то нет… хотя бы элементарного уважения к себе. Вы понимаете, что я хочу сказать?
Филд улыбнулся, опустив глаза на ковер. Наоми малодушно выскользнула в прихожую.
– Да, понимаю, – ответил я. Я был так зол, что готов был схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока у нее не застучат зубы. – И не осуждаю вас за ваш благородный гнев, поскольку знаю, как мало вы осведомлены об истинном положении вещей. Одного я, однако, не пойму, почему вы считаете себя вправе судить ее?
Элен выпрямилась и застыла. Она стояла на пороге и от этого казалась почти одного со мной роста. В полном молчании мы смотрели друг на друга.
Затем она сказала:
– Мне кажется, факты говорят сами за себя. К тому же вы сами мне немало рассказывали.
– Возможно, мне не следовало обременять вас своей откровенностью.
– Возможно, – резко ответила она, и на ее щеках вспыхнули два ярких пятна, – если предполагалось, что я тут же должна забыть об услышанном.
В гостиную вернулась неестественно оживленная Наоми.
– Элен! Надевай наконец пальто и идем домой! Ты знаешь, который час? Джонни, скажи ей, что она опоздает на последний автобус.
Элен сошла с порога и разрешила мне подать ей пальто.
– Да, да, – торопливо пробормотала она, – если я опоздаю на последний автобус, это будет ужасно.
Я проводил их только до дверей и не стал спускаться вниз.
– Я пойду первым, – сказал Джонни, – у меня есть карманный фонарик. Что у вас со светом, Клод?
– Перегорели пробки.
– Всюду перегорают пробки! Что за страна! Спокойной ночи. Следуй за мной, Нао.
Элен на минуту задержалась. Вся неудовлетворенность, вся радость и безрезультатность наших встреч словно вдруг напомнили о себе. Она посмотрела на мои губы и отвела глаза.
– Спокойной ночи, – промолвила она.
– Спокойной ночи.
Наконец, подумал я, мне не надо больше терпеть присутствие Джонни Филда в моем доме. Раз не будет Элен, не будет и Филда. Я был рад, что не добивался близости с нею, не выразил словами того влечения, которое испытывал к ней и которое давало о себе знать внезапными бурными толчками крови в висках. Теперь ничего этого не будет. Она неумна, резка в своих суждениях, бессердечна и чересчур смела, а смелость сама по себе еще не добродетель. Я был так оскорблен за Чармиан, что сейчас готов был отрицать даже несомненную привлекательную внешность Элен. Нет, нет, мое первое впечатление было верным – бесцветная, сухая, упрямая особа, живое воплощение министерства торговли.
Я был совершенно свободен от нее, свободен от страха, что она не позвонит и не даст о себе знать. И впервые за все время я серьезно задумался над предложением Крендалла. Наконец-то я был вправе выбрать себе работу, которая ничего не сулила мне в будущем.
