Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)
– Послушай и скажи, что ты думаешь, может быть, я фантазирую.
Взяв письмо из ее рук, я вложил его обратно в конверт.
– Спрячь его. Прочтешь мне сегодня вечером, а сейчас не надо.
Она, слегка удивленная, окинула меня холодным, будто ставящим на место взглядом.
– В чем дело?
– Ничего особенного. Просто сейчас меня интересуешь ты, а не твой Эйрли.
Я обнял ее за плечи. Мы были совершенно одни, кругом, сколько видно глазу, лежали коричневые поля в клочьях тумана, но Элен смущенно отстранилась, как и в тот раз, когда я вздумал обнять ее прямо на Сен-Мартин-лейн. Но ее сопротивление было столь коротким, что через секунду я уже сам сомневался, было ли оно. Она целовала меня жадно и исступленно – такое с ней случалось редко. Но где-то в глубине таилось новое сопротивление, на время отступившее, но готовое дать себя знать.
Я отпустил ее. Смущенно засмеявшись и пряча глаза, в которых мелькнул испуг, она пригладила волосы и одернула юбку.
– Я тебе неприятен сегодня? – спросил я. Глаза ее вспыхнули. Она смотрела на меня прямо, открыто, стараясь придать своему взгляду искренность, но не выдержала и опустила глаза.
– Что тебе взбрело в голову?
– Милая, не надо лукавить. Сегодня ты меня просто не выносишь. Я это чувствую.
– Какая ерунда! – воскликнула она. – Не будь идиотом.
– Я и не хочу им быть. Тебе неприятно, когда я тебя целую. Что же, если это временное, я подожду. Ну, а если это серьезно? Я хотел бы знать.
Она встала.
– Нам надо идти, иначе мы опоздаем к завтраку.
Она взяла меня за руку, и мы снова выбрались на дорогу. Мы шли молча.
Наконец она сказала.
– Прости меня, Клод. Это пройдет. Сейчас… сейчас я не способна на чувства. Я, должно быть, просто устала. У Чармиан и Эвана сейчас все хорошо, я тебе уже говорила, но все равно это такая страшная нервная нагрузка.
– Ты мне скажешь, когда любовь вернется, – сказал я шутливо.
Она судорожно сжала мою руку.
– Ты мне нравишься, Клод, ты это знаешь. Любовь это или нет, но никто еще мне не был так близок.
– Хорошо, но лучше бы это была любовь.
– О, я полна неожиданностей, – тихо сказала она. – Ты должен был бы это знать.
– То есть?
– Это трудно объяснить. – Она смотрела прямо перед собой на дорогу, где поднимались в гору, налегая на педали, два велосипедиста.
– Может быть, ты все же попытаешься?
– Понимаешь, когда я устаю или расстроена, меня это пугает, я теряю всякую способность к чувствам. Все исчезает – любовь, нежность, желание, все краски вдруг гаснут. Это так страшно, знаешь. И тогда меня охватывает ужас и я думаю: «А что, если это навсегда?» Ты тогда кажешься мне совсем чужим, а все слова, которые мы когда-то говорили друг другу, избитыми и фальшивыми… Я вспоминаю все, что было сказано, и не верю ничему. Я сомневаюсь в тебе, сомневаюсь в себе. Сегодня утром, когда я проснулась, я поняла, что это снова пришло. Я постаралась отогнать, убеждала себя, что хочу тебя видеть, что соскучилась, – это правда, я так ждала тебя! Я изо всех сил старалась, чтобы ты не заметил моего состояния. Но ты почувствовал. Ты все увидел, – добавила она с горечью. – От тебя ничего нельзя скрыть.
Я обнял ее.
– Ты такой добрый, – сказала она каким-то странным голосом. И посмотрела на меня печально и устало. – Бог знает, что ты теперь подумаешь. А все мой проклятый язык.
– Мне кажется, что ты просто выразила то, что испытывает большинство влюбленных, но никто никогда не признается в этом. Твой язык опасен, это верно. Он способен убить. Я думаю, что отчасти это погубило Эрика. Он не выдержал твоей ужасной искренности.
– Значит, и с другими такое бывает? – обрадованно вздохнула Элен. – Значит, это вполне закономерно?
– Думаю, что да. Чем сильнее любовь, тем острее бывают моменты отвращения. Но они присущи только ранней стадии чувства, успокойся.
– Трижды в своей жизни я признавалась себе, что люблю, – пробормотала Элен. – Первый раз, когда мне было восемнадцать, – это был мальчишка моих лет, потом – Эрик и теперь – ты. И каждый раз меня охватывало чувство, похожее на панику, словно я совершила нечто непоправимое. Словно шагнула в пропасть.
– Сегодня ты меня совсем не любишь, и это тебя пугает. А сможешь снова полюбить?
– О, да, да, смогу, – неожиданно радостно ответила она с какой-то трогательной искренностью и, приподнявшись на носки, поцеловала меня в щеку. – Тем не менее я должна была тебе сказать. И хотя я в ужасе от того, что сделала, я рада, что высказала все.
Я успокоил Элен, сказав, что из-за меня она не должна впадать в панику, и она снова одарила меня радостным, благодарным взглядом, преобразившим ее до неузнаваемости.
Мы уже были у ворот. Пройдя по усыпанной гравием дорожке, мы вышли на лужайку перед домом. Навстречу нам шел Эван.
Он выглядел франтом в своем сером фланелевом костюме, ярком галстуке и новых сверкающих ботинках. Он улыбнулся мне и пожал руку:
– Хэлло, Клод, старина. Как дела?
Мы вошли в дом. Я поздоровался с миссис Шолто, которая тут же сообщила мне, что Чармиан в кухне. Чармиан, увидев меня, сняла фартук, отдала последние распоряжения прислуге и тут же увела меня в библиотеку.
– Что, – спросил я, – хочешь сообщить мне что-то ужасное?
– Почему ужасное?
– Все без изменений?
– Наоборот, как ни странно, – сказала Чармиан, – лучше, чем когда бы то ни было с той поры, как это случилось. Эван спокоен, ведет себя прекрасно и держится молодцом. – Слезы вдруг брызнули из ее глаз, и она быстро отвернулась.
Чувствовалось, что Чармиан на пределе. Красота ее поблекла, забавная солидность, которую напускала на себя, похожая на подростка Чармиан, исчезла, да и показалась бы теперь неуместной.
– О самых драматических событиях Элен, очевидно, тебе уже рассказала?
– А она не должна была этого делать? Во всяком случае, кое-что она мне действительно говорила.
– Конечно, должна была. Тем более что сейчас обещания хранить секреты ничего не стоят. Мы прощаем маленькие слабости всем, кого любим, не так ли? Во всяком случае, я не брала с нее клятвы хранить мои тайны. Я и сама бы тебе все рассказала.
– Но, кажется, теперь все изменилось к лучшему?
– Совершенно неожиданно. И с тех пор, представь себе, все идет вполне сносно. Очевидно, Хелена все-таки вмешалась.
– Черт возьми, причем здесь Хелена?
– О, не знаю. Мне кажется, она охраняет меня.
– Что за чушь! Неужели ты серьезно веришь, что за действиями Эвана следит кто-то из потустороннего мира?
Чармиан рассмеялась.
– Ну не совсем так.
– Если бы это зависело от Хелены, она давно бы заставила его прыгнуть вниз головой в реку.
Чармиан с негодованием замахала на меня руками.
– Замолчи!
– Прости.
– Постарайся относиться к нему хорошо.
– Сделаю все, что в моих силах, – заверил я ее.
Правда, для этого особых усилий с моей стороны не потребовалось. Идеальный муж и преданнейший из сыновей не смогли бы сравниться сейчас с Эваном: он был образцом самообладания и нежности. Он почти не пил, не уединялся больше в библиотеке, и его мамаше теперь не было надобности «делить с ним его одиночество». После обеда он, миссис Шолто, Элен и я сели играть в бридж, а Чармиан читала детективный роман и слушала радио. Взгляд миссис Шолто, неотступно следовавший за сыном, светился какой-то исступленной надеждой, словно она уверовала в то, что примерное поведение Эвана будет вознаграждено неожиданным избавлением от страшного возмездия, которое его ждет. К Чармиан она была внимательна и по-матерински ласкова, разговаривала с ней тихим добрым голосом. Между ними действительно возникло нечто похожее на симпатию и взаимное уважение, но, подняв глаза от карт, я случайно перехватил взгляд Чармиан, обращенный на свекровь, и прочел в нем горький упрек, а на неподвижном, как у изваяния, лице мелькнуло жесткое выражение.
Она и Элен держались из последних сил. Они почти не разговаривали друг с другом. Они словно договорились ни во что не вмешиваться и только молча наблюдали, вместе и поочередно, днем и ночью, сменяя одна другую.
На следующий день вечером Эван предложил мне прогуляться. Мы пошли в Прайдхерст и посидели в пивной. Возвращались при ярком свете звезд. Мы говорили о политике, о моей новой работе, о замужестве Джейн Кроссмен и недавнем повышении Тома Лейпера.
Вернувшись, мы еще с часик поиграли в карты, а затем разошлись по своим комнатам.
Утром следующего дня я и Элен отправились в Прайдхерст выполнить кое-какие поручения Чармиан.
– Как ты думаешь, мы могли бы уже сейчас назначить день свадьбы? – спросил я Элен.
– Нет, пока все не кончится, – ответила она. – Сейчас я не могу.
– Разве не лучше, когда впереди тебя ждет что-то приятное? Если, разумеется, тебе это приятно?
– Я знаю, что я ужасно бессердечна, – пробормотала она. – Не думай, что я ничего не понимаю.
– Разумеется, тебе хочется свести старые счеты, – сказал я шутливо, – но справедливость прежде всего. Я не упрекаю тебя, но не кажется ли тебе…
– Я не могу назначить день, – быстро перебила она меня, – по крайней мере сейчас.
– Хорошо. Не буду больше тебе докучать. Но скажи, ты все еще меня не любишь?
– Я никогда не перестану тебя любить, – ответила Элен, – мне очень жаль, но пока ничего не изменилось. – Затем она добавила с какой-то сдержанной страстностью: – Я сказала бы тебе: «Будь терпеливым, милый», – если бы не презирала тех женщин, которые таким образом испытывают свою власть. Это отвратительно.
– Тогда я наберусь терпения, ты можешь меня об этом даже не просить.
Мы выпили кофе в довольно грязной закусочной с ситцевыми занавесками на окнах, и Элен купила торт к чаю, предварительно справившись у хозяйки, есть ли в нем хотя бы крупица сахара.
– Уверена, что нет, что бы она ни говорила, – заметила она, когда мы вышли, и, развернув торт, осторожно понюхала его.
Домой мы возвращались другой дорогой. Мы перелезли через ржавую проволочную изгородь и вошли в рощицу, ища тропинку. Мы миновали полянку, где Чармиан плакала, испугавшись безрадостного будущего, и уже подошли к забору, огораживавшему поместье Эйр; и, как вдруг Элен остановилась и обвила мою шею руками.
– Ты так добр ко мне, – прошептала она, – так добр, что мне просто стыдно! Я не заслуживаю такого отношения и недостойна такого человека, как ты.
Я постарался отшутиться, сказал, что знаю ее страсть к самобичеванию, но Элен была серьезна. Посмотрев ей в глаза, я прочел в них страх. Это он толкал ее на необъяснимые поступки, придавал ее словам подчеркнутую категоричность.
Впервые за все время я почувствовал смятение. Ее что-то мучило, но она не хотела признаться мне в этом, и я был бессилен ей помочь. Чтобы выиграть время и не дать ей почувствовать, что я догадываюсь, я поцеловал ее.
– Не мучай себя по пустякам, – сказал я. – Предоставь событиям идти своим ходом. До суда осталось недолго, если ты этого ждешь.
Вечером она играла в карты с семейством Шолто. У меня болела голова, и я рано лег, но не мог уснуть. За обедом я съел сильно наперченный плов и теперь отчаянно хотел пить. Поскольку воды в моей комнате не было (Чармиан приспособила для меня каморку на втором этаже, довольно уютную, но тесную и душную), мне дважды пришлось отправиться на поиски воды. Когда во второй раз я выходил из ванной, я услышал голоса Элен и Эвана, о чем-то тихо говоривших в коридоре.
– Вот, возьми, – услышал я голос Элен, – извини, что забыла дать тебе сразу.
После небольшой паузы раздался голос Эвана:
– Это какая-то другая, желтая.
– Нет, такая же. Мединал.
Еще пауза.
– Да? Хорошо. Значит, мне просто показалось. Спасибо. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – тихо сказала Элен. Я слышал, как скрипели половицы под ее ногами, когда она удалялась по коридору, затем послышались шаги Эвана, поднимавшегося по лестнице к себе на чердак.
Я не вспомнил бы об этом случайно услышанном разговоре в коридоре, если бы на следующий день за завтраком сам не заговорил о мучавшей меня бессоннице.
– Попробуй мединал, – посоветовала Чармиан. – Элен иногда дает мне его. И Эвану тоже.
Позднее я спросил у Элен:
– Зачем ты приучаешь его к снотворному?
Она пожала плечами.
– Это безвредно. Я даю ему одну таблетку на ночь.
После чая Эван пригласил меня в свою комнату, угостил виски и рассказал пару анекдотов.
– Время от времени надо отдыхать от этих баб. Не представляю, что бы я делал, если бы совсем был лишен мужского общества. У женщин нет чувства юмора.
И чтобы доказать, что у него оно есть, он стал показывать мне журнальчик с довольно сомнительными фотографиями.
– Это Лаванда дал мне. Черт его знает, где он их достает. – Он впервые за долгое время назвал имя человека, связывающего его с тем, что он так хотел бы забыть.
– Бедняга Джордж. Мне бы следовало его ненавидеть, но я не могу. Просто ему хотелось подзаработать. Филд чуть не убил его, но этот парень был предан мне, как собака. Вот почему он так переживает. Я видел его третьего дня, выглядит он чертовски плохо.
И вдруг он с непонятной симпатией стал говорить о механике, о его семье, о невесте, которая вернула ему кольцо, и о том, что бедняге теперь не на что надеяться. Он рассказывал обо всем этом, будто Лаванда и его трагедия не имели к нему никакого касательства.
Затем Эван умолк так же внезапно, как и заговорил, захлопнул журнальчик и запер его в стол.
– Я покажу тебе еще кое-что почище, – сказал он, – это у меня в кармане пальто. Сейчас принесу.
Пока его не было, я прошелся по комнате, заглянул в книгу, которую он, очевидно, читал перед сном, прочел названия книг, стоявших на этажерке. На приемнике, заменявшем Эвану ночной столик, в пепельнице я увидел восемь или девять белых таблеток. Я взял одну и попробовал на язык…
Эван вернулся и показал мне довольно плохую фотографию двух обнаженных девиц на фоне зимнего пейзажа.
Вечером я сказал Элен:
– Мне кажется, Эван не принимает твои таблетки, он собирает их.
Она впилась в меня сверкающим, но каким-то остановившимся взглядом. Я видел, как она судорожно глотнула.
– Я не знаю, что делает Эван. И мне на это плевать. – Она заставляла себя разозлиться: – Какое мне до него дело? Я ничего не хочу о нем знать!
Глава шестая
Мы сидели позади дома. Вечер был теплый, всходила луна. Элен поднялась, чтобы уйти в дом, но я остановил ее.
– Зачем он собирает таблетки снотворного? Он хочет принять их все сразу?
Я не видел лица Элен, но в ее тихом голосе прозвучали резкие нотки:
– Не имею представления. Почему ты думаешь, что он их собирает?
– Я видел у него целую коллекцию в пепельнице.
– Откуда тебе известно, что это снотворное?
– Похоже, что это мединал.
– Все таблетки похожи.
– Я слышал, как вчера ты давала ему мединал. Он еще удивился, почему таблетка желтого цвета. Надеюсь, ты не собираешься его отравить?
Она рассмеялась.
– Не говори глупостей. Это была обыкновенная таблетка мединала, возможно, другого цвета, потому что залежалась.
Я стоял близко и заметил, как она поежилась, будто хотела показать, что озябла.
– Пойдем в дом, становится прохладно, – сказала она.
– Нет. Нам надо поговорить. Пройдемся до рощи.
Оставив ее на минуту, я пошел в дом предупредить Чармиан, чтобы она не ждала нас.
Элен накинула на плечи жакет. Я хотел было взять ее под руку, но она сказала:
– Не надо. Мне неудобно. Ты настаиваешь на прогулке? Я устала.
– Настаиваю.
Мы пошли по тропке между грядками и поднялись на холм, поросший высокой жесткой травой.
– Я все же хочу докопаться до истины, – начал я. – Готов спорить, что Эван собирает твои таблетки, чтобы проглотить их все сразу.
– Не думаю, – сказала она как-то легко и беспечно, будто давала понять, что этот вопрос ее нисколько не интересует.
– Вот почему он стал таким тихим и покладистым. Он решил, что нашел выход.
– Возможно, ты прав, – промолвила Элен. – Но я не думаю. Все таблетки, как я уже сказала, похожи. К тому же Эван далеко не герой.
Мы обогнули рощицу и через калитку вышли в поле.
– Надень жакет, я хочу взять тебя под руку.
– Зачем?
– Прошу тебя.
Она подчинилась. Мы шли через луг, изредка спотыкаясь о кочки или проваливаясь в какие-то норы. Слабый свет луны мешал мне разглядеть ее лицо, а она упорно не поднимала низко опущенной головы.
– Я знаю, – наконец сказал я, – знаю все. Ты решила помочь ему поскорее свести счеты с жизнью, не так ли? Ты прекрасно знаешь, для чего он собирает мединал. Готов поспорить, что ты бывала в его комнате и видела эти таблетки.
– Если тебе вздумалось сделать из себя дурака, не требуй хотя бы, чтобы я тебе помогала, – сказала она спокойно.
– Теперь я знаю, – продолжал я так, словно не слышал ее, – почему ты меня разлюбила. Сознание вины вытеснило все остальные чувства, не так ли? Ты нарочно помогаешь Эвану в его затее покончить жизнь самоубийством. В этом, может быть, и есть известное благородство, согласен, но если тебе это удастся, то и ты последуешь за ним.
– Не понимаю, о чем ты?
– Прекрасно понимаешь. Ты достаточно мучила себя, вбив в голову, что виновата в смерти Эрика. Но это была всего лишь твоя блажь. А как ты справишься сейчас со всем этим, когда будешь знать, что действительно виновата? Это будет преследовать тебя всю жизнь.
Она долго молчала, потом вздохнула и сказала удивительно миролюбивым тоном:
– Ты преувеличиваешь мою способность мучиться угрызениями совести.
– То есть?
– Я не уверена, что способна годами терзать себя из-за того, что когда-то поступила так, как было нужно. Если бы я действительно вздумала сделать то, в чем ты меня обвиняешь… это ведь было бы сделано во имя благой цели? – Она умолкла. – Но, разумеется, все это только твоя фантазия. Эван плохо спит, вот и попросил снотворное. Я даю ему мединал, почему бы нет? – Она вдруг тяжело оперлась на мою руку, словно смертельно устала. – Вот и все, и не будем больше говорить об этом.
Мы были как никогда добры друг к другу, мы были благоразумны, но в эту чуть посеребренную луной, такую тихую и теплую ночь я почувствовал состояние Элен, близкое к истерике, как чувствуют учащенное биение собственного пульса.
– Хорошо, отложим этот разговор до завтрашнего утра, – сказал я.
Мы молча повернули обратно. Эван уже лег спать, Чармиан тоже ушла к себе. Только старая миссис Шолто бодрствовала, вышивая что-то при свете настольной лампы. Увидев нас, она многозначительно улыбнулась и спросила, хорошо ли в саду.
– Душно, – ответила Элен, – буквально нечем дышать.
– Я не помню еще такого лета, – заметила старая леди и, прищурив глаза, стала сравнивать две нитки шелка. – Нынешнее лето я никогда не забуду. Грех жаловаться на погоду, но поскорее бы оно кончилось. Посидите со мной, или вы тоже устали? Чармиан сказала, что у нее буквально глаза закрываются от усталости, и ушла спать.
В доме стояла густая тишина, чем-то напоминающая монотонный шум водопада, где звук скорее угадывается. Мне показалось, что мы в гроте под многомильной толщей воды.
– Мы побудем с вами, – сказала Элен.
Миссис Шолто кивнула, словно благодаря ее. Игла в ее руке, блеснув, проткнула ткань, образуя новый узор из света и теней.
– Мой сын выглядит сейчас лучше, вы не находите? – нарушила молчание старая леди.
– О, гораздо лучше, – подтвердила Элен. Она не сразу бросила в пепельницу зажженную спичку, от которой прикуривала, и следила, как она коробится, обугливаясь, а золотисто-синий язычок пламени подбирается к пальцам.
– Я горжусь моим сыном. Это может показаться странным, но именно горжусь…
– Вы гордитесь его мужеством, – помогла ей Элен.
– Да. Его отец был мужественным человеком и в минуты опасности вел себя достойно. Но вам это, очевидно, не интересно.
– Нет, что вы, расскажите, если хотите, – поспешил сказать я.
Миссис Шолто послюнявила кончик нитки и чуть улыбнулась.
– Странно, что люди по-настоящему узнают друг друга только в беде. Я никогда не любила вас, Клод. Я не люблю прямых и резких людей. Что было бы с обществом, если бы все были так откровенны. Я не забуду, как вы однажды пришли ко мне и отчитали меня за Хелену. Вы готовы были поверить всему. Представляете, Элен, он обвинил меня в том, что я распускаю сплетни о Хелене, – добавила она с улыбкой. – Он всегда и во всем ее оправдывал.
– Это было давно, – сказал я, – стоит ли вспоминать?
– Ах, забыть нелегко. Вы были резки, Клод, вы всегда были такой. Но теперь, мне кажется, я начинаю уважать вас. Вы преданный брат, я и раньше это говорила. И ко мне вы теперь стали относиться лучше. Для вас, конечно, не секрет, что Чармиан предложила мне жить отдельно, как только все кончится.
– Вам трудно было бы вместе.
– Значит, вы согласны с ней?
– Да.
– Вы и, разумеется, Элен тоже. Я, должно быть, в ваших глазах чудовище, не так ли? – Она произнесла все это с какой-то печальной иронией. – Что же, возможно, у вас есть основания так думать. Дай бог, чтобы у вас была и возможность усомниться в этом.
И с решительным видом она завернула свое рукоделие в чистую салфетку и упрятала в столик.
– Я думаю, пора спать. Во всяком случае, мне. Спокойной ночи, дорогие.
Она вышла, не удостоив нас даже взглядом.
– Господи, как я буду счастлива, когда все кончится! – воскликнула Элен с отчаянием. – Эти тихие сцены, эта горечь, упреки…
– Ты никогда от них не избавишься, если не откажешься от своей затеи.
– Какой затеи?
– Сама знаешь.
– Ты имеешь в виду Эвана?.. Мы ведь решили не говорить об этом сегодня, не так ли?
– Не будем, если тебе не хочется. Но сможешь ли ты уснуть?
Она вдруг резким жестом сорвала с себя жакет и отбросила его, убрала со лба мелкие кудряшки и легла на диван.
– Хорошо, давай поговорим. Я слушаю.
– Он принимает снотворное, которое ты ему даешь?
– Не знаю.
– Ну а как ты думаешь?
– Понятия не имею.
– Ты видела таблетки в пепельнице?
– Я видела их вчера, когда вытирала пыль в его комнате. Чармиан не успевает, а прислуге хватает дел здесь, внизу, – начала она, обрадованная тем, что можно переменить тему.
– Ты уверена, что это мединал?
– Очень может быть. – Элен приподнялась и села, лицо ее густо покраснело. – Послушай, я не делаю ничего плохого и не отвечаю за поступки Эвана. Но если он и вздумает что-нибудь сотворить с собой, разве это не к лучшему? Чармиан станет свободной, ты подумал об этом? И что для меня еще важнее – ты будешь свободен. Разве ты сможешь жить спокойно, когда она страдает? Он погубит ее. Почему я не должна помешать этому? Я не собираюсь толкать его на самоубийство, поверь мне. Я даю ему таблетки, чтобы он спал. Я сама принимаю их каждый день, сколько себя помню. Откуда мне знать, что он с ними делает? Если он и решится на то, о чем ты говоришь, то причем здесь я? Почему меня должна мучить совесть? И потом, я просто не верю, что он на это способен. Какие у тебя основания для подобных опасений, кроме дурацких таблеток в пепельнице? Ну, а если он проглотит их, разве ты сам не будешь рад? Признайся!.. – Она резко опустила ноги на пол и застыла в напряженной позе. – Во всяком случае, отравиться не так просто. Надо знать дозу. А откуда он знает?
– Мне все равно, что он знает и чего не знает, – произнес я медленно.
– Хватит об этом, я хочу спать. Подумай о том, что я тебе сказала. Зачем вмешиваться? Это был бы наилучший выход для всех. – Она схватила жакет и вышла. Я слышал, как она взбегает по лестнице, громко стуча каблуками, ничуть не беспокоясь, что может разбудить весь дом.
Первым моим желанием было подняться в комнату Эвана и забрать таблетки. А что, если уже поздно, в ужасе подумал я и бросился к двери, но тут же остановился.
Действительно, какие у меня основания считать, что мои догадки верны?
Два чувства боролись во мне, то сталкивались, то растворялись одно в другом, чтобы потом снова возобновить схватку. Первое: это плод моей фантазии, здесь нет ни грана правды! Второе: а если это правда? Если Эван действительно задумал покончить с собой, что тогда?.. Чармиан наконец будет свободной…
И постепенно мысли о Чармиан полностью завладели мной. Я видел, как возвращается к ней ее прежняя привлекательность, милая угловатая грация длинноногого аиста; как, подобно солнечному лучу, играют на ее лице краски. Я видел, с какой радостью она смотрит в будущее, словно не знает, что выбрать из тех богатств, что так щедро предлагает ей судьба. Мы снова сможем поехать в Брюгге и снять комнатку в доме, который принадлежал Хелене. В этом плотно перемешавшемся прошлом и настоящем я видел, как мы, надев плащи, пересекаем под дождем гулкую пустынную площадь, где над окнами кафе хлопают на ветру мокрые маркизы, а в воздухе мечется звон колоколов, словно стая вспугнутых птиц. В Брюгге шторм, и над нами фиолетово-синее небо, мы с Чармиан бредем по мокрым листьям через дворик больницы св. Иоанна и, облокотившись о парапет, смотрим, как по озеру Ройя, усыпанному опавшими листьями, скользят лебеди, а в сыром терпком воздухе золотыми дисками плывет звон и опускается за горизонт в огненную купель солнца.
Чармиан свободна, свободен и я, чтобы думать только об Элен.
Как быть? Пойти к Эвану и прямо спросить, зачем ему таблетки.
А если он поднимет меня на смех? Или, еще хуже, я подам ему мысль, которая сама не пришла бы ему в голову? Кто будет тогда виноват?
Может быть, Элен права и лучше забыть обо всем, поскорее увезти ее отсюда и предоставить Эвану Шолто самому отвечать за себя?
Ну а если мои подозрения все же верны и он действительно задумал недоброе, что будет тогда с Элен? Уверен ли я, что ее жизнь после этого не превратится в вечные терзания?
Глухая, плотная тишина придавила дом, словно темная масса океана, где даже луна не смогла прочертить свой серебристый след. Я вышел в сад и шагал по дорожкам, стараясь избавиться от навязчивой мысли оттянуть решение.
Да и что решать? Ведь я ни в чем не уверен.
В ушах звучал слабый, жалобный голос миссис Шолто: «Нынешнее лето я никогда не забуду… Поскорее бы оно кончилось…» Опять вспомнилось тревожное напряжение этих жарких дней, горячее солнце и неувядающая зелень листвы, которой давно бы пора по-осеннему пожелтеть и пожухнуть. Напряжение последних месяцев вдруг острой болью отозвалось в теле и в сознании, мне захотелось непогоды, дождя, безжалостных порывов ветра, которые сорвали бы яркий наряд с деревьев, позолоту со шпилей и куполов и обнажили бы все зло мира – его страхи, голод, отчаяние и дерзкие надежды. Господи, дай нам разум понять, что мы творим. Можно ли решить что-либо, если солнце так безжалостно бьет в глаза?
Постепенно нервное напряжение улеглось, остались только усталость и озноб. Я вернулся в дом, лег и мгновенно уснул.
Утром, проснувшись, я даже не сразу вспомнил тревоги вчерашнего дня, а когда вспомнил, они показались мне совсем пустячными. При трезвом свете утра мой разговор с Элен казался просто нелепым, и я испугался, что не смогу посмотреть ей в глаза, когда мы встретимся за завтраком.
Чармиан уже встала и помогала прислуге накрывать на стол. Через несколько минут сошла вниз Элен, а за нею и миссис Шолто. Мои опасения оказались излишними, ибо Элен сама упорно не смотрела в мою сторону.
Мы сели за стол. Миссис Шолто развернула газету и, сокрушенно прищелкивая языком, стала просматривать ее, читая нам вслух новости.
– Что за вздор эти ограничения на выезд! – воскликнула она. – Как будто им мало того, что мы шесть лет просидели взаперти на своем острове. Я знаю, почему правительство это делает. Оно не хочет, чтобы мы видели, насколько на континенте легче с продовольствием, чем у нас.
Элен рассеянно возразила ей, сославшись на свой коротенький визит в Париж в начале года, а Чармиан процитировала письмо школьной подруги, живущей сейчас в Германии, но старую леди не так легко было переубедить.
Прислуга внесла завтрак – чай, гренки и недельную норму ветчины.
– Первая чашка чаю – это все! – воскликнула миссис Шолто, жадно схватив чайник. Она любила разливать чай, и Чармиан охотно уступила ей это право. – Первая чашка – это заряд бодрости на весь день, это новые силы, – продолжала миссис Шолто.
– Мне не хочется ветчины, – сказала Элен. – Кто хочет? Вы, миссис Шолто?
– Нет, нет, лучше отдайте Клоду. Мужчин надо кормить. А где же Эван?
Элен испуганно вскинула голову.
– Наверное, проспал, – ответила Чармиан. – Пусть он выспится. Отдай свою ветчину Клоду, Элен.
Я встал из-за стола.
– В чем дело? – удивленно спросила Чармиан.
– Я подумал, не разбудить ли мне его.
– Зачем? Оставь его в покое. Он с трудом засыпает, и я предпочитаю не будить его по утрам, пока он сам не встанет.
– Возможно, он не слышал гонга, – промолвила Элен. Лицо и шея у нее покрылись пятнами.
Я вышел в холл, провожаемый недоуменными взглядами Чармиан и миссис Шолто, перемахивая через несколько ступеней, взлетел по лестнице и промчался по коридору. Дверь ванной внезапно открылась, и я нос к носу столкнулся с Эваном.
– Где пожар? – спросил он.
Он был одет, выглядел свежим и отдохнувшим, на щеках следы пудры после бритья, волосы влажные от мокрой щетки. Я почувствовал такое огромное облегчение, что не сразу смог ему ответить.
– Никакого пожара нет. Я просто пришел сказать тебе, что завтрак подан.
– И ради этого ты летел как угорелый?
– Боялся, что чай остынет, – отпарировал я.
Он улыбнулся и пожал плечами. Мы вместе спустились в столовую.
После завтрака я увел Элен за ворота усадьбы.
– Ты испугалась? – спросил я ее.
Она промолчала.
– Ты перепугалась насмерть. Ты подумала, что он это сделал.
– Ничего я не подумала.
– Все, теперь у него не будет этой возможности. Я сегодня же увезу его с собой, хочет он того или нет. Он пробудет у меня до суда. – Я внимательно следил за ее лицом.
– Нет! – вдруг испуганно воскликнула она.
– Почему нет?
– Мне стольких трудов стоило… а ты… ты приехал и все разрушил! Да, да, я даю ему возможность выхода. Он может воспользоваться ею или нет, это его дело, но я молю бога, чтобы он воспользовался. Разве ты не хочешь, чтобы Чармиан снова была счастлива? Я люблю ее, но еще больше я люблю тебя. Я не позволю, чтобы вас обоих погубил Эван Шолто! Я способна взять на себя всю ответственность. Я достаточно сильная. Я приняла решение. Ты здесь ни при чем, тебя это не должно касаться.
Сунув руки в карманы жакета, напрягшись, как струна, она стояла и в упор смотрела на меня. Такой знакомый, решительный, до смешного вызывающий и вместе с тем испуганный вид.
Стояло тихое, теплое утро, пели птицы. Мимо прошла старая женщина, неся в кошелке котят, и мы ждали, пока она пройдет и скроется за поворотом со своей громко мяукающей ношей.
На мгновение мне показалось, что Элен готова рассмеяться. Но губы ее дрожали, глаза были полны слез.
– Неужели ты воображаешь, – начал я, – что я соглашусь взять в жены женщину, которая превратилась в комок нервов и к тому же станет прекрасной приманкой для всякого рода сплетников и шантажистов? Ибо именно это случится, если ты, не дай бог, осуществишь свой идиотский план.
