Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц)
А X в душе посмеивается над ними, ибо из всей семьи он единственный, кто по-настоящему свободен. Пусть их, радуются своему умению и смекалке – это умение и смекалка рабов из древней Газы, прикованных цепями к мельничным жерновам.
Из-за размолвки с Элен наша следующая встреча состоялась лишь несколько дней спустя. Я отчасти был даже рад, ибо надеялся, что за это время приму какое-то решение. Однако меня охватили странная леность и апатия. Я не обременял себя раздумьями, и если думал, то только о приятном – о радости встреч с Элен, о наших с нею поединках и моем упорном сопротивлении. Почему бы этому не продолжаться и дальше?
Но одно мне было совершенно ясно: наши отношения достигли нового, кульминационного пункта. Сколько бы мы ни ссорились, я знал, Элен теперь не отступится от своего и едва ли удастся заставить ее просить пощады. Любовь сделала ее сильной и решительной, и Элен более не станет унижаться до радости мелких побед. Она строила большие планы и готова была бороться за них. Мы встречались теперь как зрелые противники, преисполненные невольного уважения друг к другу. Лишь тогда, когда мы наконец открыто признаемся друг другу в наших чувствах, сможем мы снова вернуться к прежней дружеской и лукавой игре – побочному и случайному продукту подлинного влечения.
Элен избрала принцип полного равенства инициативы. Теперь, когда, поссорившись, мы расставались, она более не терзалась сомнениями, позвоню я ей или нет. Она звонила сама, когда того хотела, без всякого ущерба для своего самолюбия.
В любви женщина всегда находится в неравном положении. Условности продолжают существовать и в наши дни: мужчина назначает свидание, он первым признается в любви и первым делает предложение. На танец по-прежнему приглашает мужчина. Только определенного типа женщины (такие, например, как Хэтти Чандлер) могут позволить себе пренебрегать этими условностями. Элен, очевидно, тоже постепенно переходила на эти позиции.
Любые обобщения, когда речь идет о любви и отношении к женщине, неприятно отрезвляют и коробят – они, как правило, вульгарны или претенциозны. Мои обобщения не явились бы исключением. Если я потерпел неудачу, то, должно быть, потому, что вообще избегал обобщать, и особенно там, где это касалось Элен.
Я любил ее; она была обаятельной женщиной, искренней, умной. Однако в то время я абсолютно не способен был ее понять.
Была еще одна сторона ее жизни, не игравшая, как мне тогда казалось, никакой роли и которую я явно недооценил. Причуды отца Элен и ее отношение к ним я считал почти фарсом. Для Элен же все это было очень серьезно, почти трагично. Спустя несколько дней она снова пригласила меня к себе. Она была в отличном настроении, и никто из нас не вспоминал вечер в кафе, когда мы встретились с Эйрли.
Я справился о здоровье ее отца.
– Он в постели, – ответила Элен. – Кажется, небольшая простуда, но все болит. Я обложила его грелками, дала таблетку аспирина, и теперь он вполне доволен.
Услышав мой голос, Стивен Коупленд окликнул меня из своей спальни, и Элен провела меня к нему.
Это была уютная комната, где все было приспособлено для нужд больного. Кровать стояла так, чтобы дневной свет падал слева и удобно было читать, у изголовья на стене – бра под колпаком, рядом с кроватью – тумбочка, а справа на расстоянии вытянутой руки – книжная полка, откуда без особых усилий можно было достать любую книгу.
Но Стивен Коупленд не читал. Он лежал на спине, укутанный по горло одеялами, и его остренькая бородка в стиле Луи Бонапарта потешно торчала из простыней, как птичий клюв. Карие круглые, будто у китайской болонки, глаза ярко блестели, а кончик курносого носа, комично крохотного на широком лице, пылал.
– У вас когда-нибудь бывала простуда? – вместо приветствия спросил он меня. – Мне кажется, у меня простуда. Боли в пояснице, в правом плече и предплечье. И в глазах туман. Как вы считаете, это простуда?
Я спросил, не болит ли у него голова.
– Да, тупая боль, – ответил он испуганно. – Постоянно. А почему вы спросили?
– Потому что это очень похоже на обострение болезни печени.
Мои слова неожиданно обрадовали его.
– Да? А мне казалось, что боли в спине и голова… Ты не собираешься поить нас чаем, Нэлл? Я не прочь выпить чашечку.
– Чайник уже вскипел. Закрой глаза, лежи спокойно – и головная боль пройдет.
– Не нравится мне эта боль в руке, – пробормотал он каким-то глухим голосом, – она все время перемещается то ниже, то выше и отдает в грудь. Словно тупым ножом ударяет. Нет ли у вас вечернего выпуска газеты?
– Да, вот, пожалуйста.
– Почитаю-ка я о горестях мира. Может, позабуду о собственных, – промолвил он слабым голосом и смущенно улыбнулся.
Элен принесла ему на подносе чай, и мы оставили его одного.
Я заметил, что настроение у Элен испортилось.
– Он что-то затевает, я чувствую. Как вы думаете, что он придумает на этот раз? Ну хоть бы сказал, что с ним! Весь ужас в том, что он молчит. Если бы он сказал, какие страхи его мучают, ручаюсь, в девяти случаях из десяти мне удалось бы его разубедить. – Она смущенно усмехнулась, испугавшись, что мне это покажется бахвальством. – Говорила ли я вам, что когда-то мечтала стать врачом?
– Да, кажется, говорили.
– Меня всегда привлекала медицина. Я начиталась медицинских пособий и хорошо знаю симптомы многих заболеваний. К тому же я безошибочно ставлю диагнозы. У меня дар. Не смейтесь, это действительно так.
– Я не смеюсь. Уверен, что это именно так.
– Наш домашний врач тоже такого мнения. Он все время подтрунивает надо мной, и всякий раз, как я приглашаю его к отцу, он прежде всего справляется: «Ну, а ваш диагноз, коллега?» За все время я ошиблась только один раз.
Она, видимо, гордилась, как почти все одаренные люди, именно теми из своих талантов, которые меньше всего имеют отношение к их обычной деятельности и которые, в сущности, им ни к чему. Так, знаменитый писатель может скромно умалчивать о принесших ему известность книгах, но зато до смешного похваляться талантом кулинара, известный спортсмен ни единым словом не упомянет о своих рекордах, зато надоест рассказами о том, как местная газетка тиснула его никудышные вирши. Так и Элен искренне верила, что из нее вышел бы первоклассный врач. Возможно, она была права.
Однако минутное оживление Элен тут же прошло. Она была не на шутку встревожена.
– Я уверена, что отец что-то задумал, – снова повторила она. – Если бы вы знали, как это ужасно! Я сыта его капризами по горло.
– А если вас с ним не будет? – спросил я. – Предположим, вы выйдете замуж?
Щеки ее залил нежный румянец – так отсвет заката окрашивает снег. Растерявшись, она испуганно взглянула на меня, но быстро овладела собой.
– Очевидно, уедет к тетушке Тине – это его сестра. Хотя он счел бы это сущим наказанием впрочем, как и она тоже.
– Ваша тетушка замужем? У нее есть близкие?
– Никого, – ответила Элен с горечью. – Что вы! Она всю жизнь избегала привязанностей и забот. Моя тетушка неплохо пожила в свое время. Оставшись богатой вдовой, она махнула на Антибы, и ее фотографии неизменно украшали страницы иллюстрированных журналов, во всяком случае, она делала все для этого. В свое время она так сорила деньгами, что теперь вынуждена жить очень скромно. И тем не менее у нее прекрасный дом в Шине и так далее. Ах, если бы она только согласилась взять его к себе!
– Ей придется это сделать, когда вы выйдете замуж.
– Я не собираюсь замуж, – резко ответила Элен. Она поднялась и посмотрела на себя в круглое зеркало в золоченой раме, пригладила волосы. Когда она снова заговорила, то голос ее был совершенно спокойным.
– Разумеется, когда-нибудь мне придется об этом подумать. Пока моя работа меня вполне удовлетворяет, но я знаю, что в любую минуту могу потерять к ней интерес. Если Чарльза переведут в другое ведомство, я, разумеется, здесь не останусь. Нет, работа и одиночество – это едва ли меня удовлетворит. Разумеется, я думаю о будущем.
«Разве ты не знаешь, что твое будущее – это и мое будущее? – хотелось мне крикнуть ей. – Неужели тебе нужны слова, чтобы понять это?»
Да, очевидно, слова были нужны. Наша близость, столь богатая чувствами, скупо проявлялась в словах или действиях. Она продолжала казаться мне волнующей игрой – мне, но не Элен.
Если бы я понимал это тогда, я не заставил бы Элен пойти на это унизительное притворство – сделать вид, будто в ее планах для меня нет места.
Из спальни неожиданно послышался голос Стивена.
– Нэлл, зайди ко мне на минутку!
Мы зашли вместе. Стив сидел на постели, лицо у него было красное, взгляд – остановившийся и незрячий.
– Нэлл, я очень боюсь, у меня острая боль в сердце. – Он задышал медленно и тяжело и прижал руку к груди. – Ах! – застонал он. – Опять. Боже мой, что это, Нэлл?
Она села на край кровати, очень спокойная и уверенная.
– Думаю, что это простуда, отец.
– Но со мной такого никогда не было! Обычно небольшая ломота и только, ничего похожего на это. Нет, это что-то другое, Нэлл.
Она пощупала его лоб, проверила пульс.
– Клод, дайте мне, пожалуйста, термометр. Он на комоде.
Я подал ей термометр. Она взглянула на ртутный столбик, опустила термометр в стакан с водой, встряхнула его и сунула Стивену под язык.
– А теперь помолчи немного.
Сама же она продолжала тихонько беседовать со мной, выжидая, когда пройдет положенное время. Стивен вдруг замычал, пытаясь что-то ей возразить, но Элен приложила палец к его губам.
– Нет. Подожди еще немного.
Минуты, пока измеряется температура, могут показаться длиннее минут молчания в День перемирия. Пока мы с Элен ждали, я мысленно поцеловал ее, попросил стать моей женой, женился на ней, и мы отправились через океан в свадебное путешествие: мы бродили по Лувьерскому лесу (почему именно там, в силу каких ассоциаций – непонятно) теплым тихим вечером, когда в свете заката стволы высоких сосен кажутся отлитыми из золота.
Стивен с громким криком выплюнул термометр.
– Ну что ж, – спокойно заметила Элен, – думаю, ты держал его вполне достаточно. – Она посмотрела на термометр, слегка нахмурилась, но тут же лоб ее разгладился. – Пустяки. Чуть повышена, да иначе и быть не может после горячего чая. Завтра утром мы на всякий случай вызовем врача.
Стивен подозрительно и настороженно наблюдал за нею – точь-в-точь старый недоверчивый пес, приглядывающийся к новому почтальону: никак не может решить, стоит ли хватать незнакомца за лодыжку.
– А теперь я тебя хорошенько укрою – бодрым голосом медицинской сестры сказала Элен, – две таблетки аспирина и полный покой. Тревожиться нет оснований.
– Правда? – Лицо Стивена приняло хитрое выражение, а когда мы уже выходили из комнаты, он как бы невзначай заметил: – Говорил ли я тебе, Нэлл, что вчера в зеленной лавке встретил старую миссис Фоссет?
– Нет. Ну и как она?
– Она-то ничего, а вот бедняжка Анна совсем плоха. У нее плеврит.
Элен круто повернулась:
– Плеврит! Ах, вот оно что? Значит, ты решил, что у тебя плеврит!
В глазах Стивена блеснули слезы, и, словно защищаясь от удара, он выбросил вперед руку.
– Я этого не говорю, Нэлл. Я просто сказал, что у бедняжки Анны Фоссет…
– Так вот отчего ты в такой панике! Почему же ты мне сразу не сказал? Зачем ты изводишь себя этими идиотскими страхами?
Она была похожа сейчас на разгневанную Корделию, а он – на поверженного Лира. Когда она подошла к кровати, Стивен в испуге подтянул колени почти к подбородку и так прижался к спинке кровати, будто ждал, что его ударят.
– Никакого плеврита у тебя нет, слышишь! – Элен уже кричала, едва не плача от гнева, страха и отчаяния. – О папа, зачем ты это делаешь, зачем, зачем? Это не похоже на плеврит, я знаю. Разве я когда-нибудь ошибалась, ну скажи?
Но Стивен уже совсем успокоился и, покосившись на меня, сказал:
– Разве я что-нибудь говорил о плеврите, Клод? Скажите ей, чтобы она не кричала на меня. Не кричи, Нэлл… Значит, ты считаешь, что это не плеврит?
– Ничего похожего. Ложись как следует. – Она уже снова хлопотала около него: поплотнее запахнула на его груди халат, взбила подушки, оправила простыни, заставила отца проглотить таблетку аспирина и хорошенько укрыла его. Потом нежно обняла и звонко чмокнула в щеку.
– Спи, глупый, и чтобы я не слышала больше ни слова о болезнях. Спокойной ночи.
Она с решительным видом погасила все лампы и увела меня в гостиную.
– Не правда ли, милая сценка? У нас они не прекращаются. Представляете, я действительно испугалась… А когда я пугаюсь, я ужасно груба с ним. Температура у него все же повышена. Не знаю, может быть, вызвать врача? Но ведь при простуде всегда бывает температура, как вы считаете?
– Конечно.
– Ну, а если… – Она нервно засмеялась. – Ведь я-то не знаю симптомов плеврита. Но я уверена, что никакого плеврита у него нет, только вот…
Она вдруг схватила меня за руку. Я почувствовал, что она дрожит.
– Самое ужасное, что я действительно могу ошибиться. Вы понимаете? Если бы речь шла о нормальном человеке, я бы просто вызвала врача – и дело с концом. Но если я стану по каждому пустяку вызывать врача, отец решит, что по-настоящему болен. Лишь моя «бессердечность» и грубость не дают ему окончательно распуститься.
Я обнял Элен, и она с облегчением прислонилась ко мне. Затем подняла голову и посмотрела на меня.
– Как вы считаете, мне не следует вызвать врача?
– Нет.
Глаза ее радостно заблестели.
– Вы действительно в этом уверены? Могу я считать, что ваше «нет» сказано с полной ответственностью?
– Можете.
– Господи, как хорошо, что не надо, – тихо прошептала она. – Если бы вы знали, как я устала!
Из спальни послышался совсем уже бодрый голос отца Элен, требующего очки – они завалились за кровать. Ему стало лучше, и он не прочь немного почитать перед сном.
– Вот видите? – сказала Элен. Она казалась сейчас очень усталой, лицо было бледно, прическа в беспорядке. – Так вот всегда. Паника, вечная паника. А когда действительно что-нибудь случится, я ему уже не поверю.
– Но ведь сказал же вам Эйрли, что вы не можете допустить ошибку.
Лицо Элен прояснилось.
– Милый Чарльз.
– Вы его любите?
Быть может, потому, что она устала и была раздражена, Элен, посмотрев мне прямо в глаза, сказала с каким-то странным вызовом:
– Да, люблю. Очень люблю.
Стивену опять что-то понадобилось, и Элен направилась в спальню. Я понял, что мне лучше уйти.
Глава третья
Случайно узнав, что Том Лейпер продает машину, Чармиан, не раздумывая, купила ее. Сделка совершилась очень быстро, за какую-нибудь неделю. Том по-родственному уступил машину на добрую сотню фунтов дешевле против обычной рыночной цены. В середине июня, дня за четыре до моего отъезда в Нью-Йорк, Чармиан зашла ко мне в галерею и предложила покататься на ее новой машине. Посетителей у нас в этот день почти не было, и Крендалл не возражал против моего ухода, хотя не преминул ворчливо заметить, что в такой дождь только сумасшедшим может взбрести в голову идея кататься на машине, да еще когда за рулем женщина. Я ответил, что из тех немногих житейских талантов, которыми обладает Чармиан, пожалуй, самое совершенное – ее умение водить машину. Только это и скрашивало ее пребывание в армии в годы войны.
– Это верно, Крен, – сказала Чармиан. – Я хорошо вожу машину. Как-нибудь я докажу вам это.
На ней было новое пальто из твида в черную и белую клетку и круглая красная шапочка, напоминавшая детскую, что было очень модно в том сезоне. У нее был вид элегантной молодой состоятельной особы из средних классов, умеющей жить и неплохо пользующейся этим. Она нежно взяла меня под руку и так стояла, глядя на Крендалла, готовая вместе со мной встретить его возражения, но их не последовало.
Машину она оставила на Бонд-стрит – сверкающий, чистенький голубой «райли».
Как только мы вышли, напускное оживление Чармиан сменилось мрачной озабоченностью.
– Ты думаешь поехать за город? Видишь ли, мне неудобно надолго отлучаться из галереи, хотя сегодня и нечего делать.
Она ответила мне, лишь когда мы, свернув на Олбмэрл-стрит, поехали в сторону Пиккадилли. Тут она объявила, что намерена нанести неожиданный визит Эвану, и мы едем в пригород, где он работает.
– Ты – пожалуйста, но мне-то зачем? – запротестовал я. – Останови, я сейчас же выйду.
– Не будь идиотом, – резко оборвала меня Чармиан, ловко объезжая повозку, которая задерживала движение.
Ее маленькие руки крепко и уверенно держали руль, и, когда она вела машину, казалось, что все ее существо подчиняется только этим рукам.
– Эван будет рад. А почему, собственно, нет? Почему? Ведь ему нечего от меня скрывать. Разве жена не может запросто заехать к мужу на работу?
– Нет.
– Почему?
– Потому что ты его в чем-то подозреваешь. Хотя вообще в таком визите действительно нет ничего необычного.
– Наоборот. Было бы просто странно, если бы я не заехала теперь, когда у меня есть машина.
– Странным ему должен показаться всякий визит без предупреждения, вот что. Высади меня здесь, я вернусь обратно автобусом.
– Нет, ты поедешь со мной. Разве мы не вместе всегда и везде?
– Ну, положим, не всегда и не везде.
– Нет, мы вместе всегда и везде, – упрямо повторила Чармиан. Всю дорогу от Пиккадилли до Хэймаркета, а затем до самого въезда на мост Ватерлоо она молчала.
Наконец она сказала:
– Не оставляй меня сейчас, пожалуйста.
– Но он может подумать, что ты следишь за ним!
– Именно это я и делаю.
– Следовательно, если я тебя правильно понял, ты собираешься оставить машину за углом, появиться внезапно и застать его врасплох?
– Отнюдь нет. Я собираюсь просто зайти к нему в гости. Я ведь тебе уже объяснила.
– Ты вредная, – вздохнул я.
– Нет, – спокойно и невозмутимо ответила Чармиан. Ее правая щека была мокрой от капель дождя, попадавших в машину, так как стекло было приспущено. – Если ему нечего скрывать, то ему нечего и бояться.
– Но он может решить, что ты его в чем-то подозреваешь.
– Ты уже говорил это. – Она вдруг резко затормозила: прямо перед машиной, держа руки в карманах, с невозмутимым спокойствием катил на велосипеде светлоголовый мальчуган. – Ах ты, негодник! Жаль, что я тебя не стукнула как следует. Знал бы, как гонять по улицам, где полно машин! Погляди-ка на него, Клод! Он непременно хочет угодить под автобус. Так что ты говорил об Эване?
– Он решит, что у тебя есть основания в чем-то его подозревать. Подумает, что ты, вернее мы с тобой, следим за ним. И будет прав.
– С каких это пор ты проникся такой нежностью к Эвану? – спросила Чармиан с недоброй усмешкой.
– Нежности я к нему не испытываю, ты это знаешь, но честью твоей дорожу.
– При чем здесь моя честь? – резко сказала она. – Все равно ты не можешь убежать сейчас, потому что уже поздно. – И она снова повторила: – Не понимаю, при чем здесь моя честь.
Тонкая и умная Чармиан, способная понимать с полуслова, временами, когда ей это было нужно, становилась непонятливой и упрямой. Она снова умолкла и не произнесла ни слова до тех пор, пока мы не выехали на узкие, грязные, залитые дождем улицы Нью-Кросса.
– Я думаю, он в конторе позади магазина и не сразу увидит нас. Поэтому мы сначала проедем мимо.
– Нет, он нас обязательно заметит. Он не может не заметить твоего «райли». Или мы сделаем все как следует, или совсем откажемся от этой затеи.
Трудно встретить в Лондоне место более унылое и безобразное, чем некоторые кварталы Юго-Запада. Дома из серого и желтого кирпича, высокие и мрачные, прячутся в глубине столь же мрачных сырых садовых участков, словно изуродованные болезнью калеки, инстинктивно хоронящиеся от света и любопытных взоров. Даже до войны со стен этих домов, изъеденных сыростью, пластами отваливалась штукатурка, а разбухшие и потемневшие от влаги трухлявые фанерные щиты пестрели объявлениями о сдаче внаем. И сейчас здесь все осталось прежним, разве что исчезли объявления, как, впрочем, местами и сами дома; вместо них были пустыри с остатками фундаментов, буйно поросших цепкой сорной травой. Таких улиц здесь множество, и тянутся они миля за милей, теряясь в сером тумане, вливаясь одна в другую, и лишь названия указывают, где кончается одна и начинается другая.
Миновав эти однообразные, как пустыня, кварталы, мы наконец въехали в пригород, где была контора Эвана. Свернув на Хай-стрит, Чармиан сбавила скорость.
– Теперь ты ищи дом по этой стороне, а я – по той. Должно быть что-то вроде магазина.
Мы миновали огромное здание кинотеатра, кричащее и безвкусное, исполосованное подтеками, словно не дождь так разукрасил его, а кто-то попросту выжал на него грязную половую тряпку. Проехали пестрящий рекламой пассаж, откуда доносился грохот джаза, многочисленные бары и лавки дешевого платья. Промелькнула свалка – большая воронка от некогда разорвавшейся бомбы, почти доверху заваленная мусором. Тут все еще витал дух смерти: говорили, что в результате прямого попадания бомбы под обломками рухнувшего дома погибло без малого шестьдесят человек. Там, где теперь цепкий вьюнок оплел остатки фундамента и стен, в сумерках, словно призраки, таились боль, страдание и страх. Свалка была огорожена щитами с наполовину отклеившимися листами афиш, напоминавшими фигуры, склоненные в земном поклоне. Лишь одна совсем еще новая афиша держалась на месте и приглашала в местную ратушу на «атомный бал».
За свалкой шли дома пониже, а магазины и лавки были еще более неприглядные и грязные, чем те, что встречались нам до сих пор, и здесь мы наконец увидели то, что искали, – широкие двойные стекла витрины, украшавшие фасад дома в грязно-коричнево-зелено-синих пятнах – окраска, которую почему-то принято называть маскировочной. Во всю витрину протянулась замысловатая надпись: «Автомобильный салон «Марта».
Чармиан, не доехав, затормозила. Она поставила машину в боковой улочке против салона; мы вышли и остановились, обозревая довольно оживленную Хай-стрит, словно некую библейскую гору Галаад с вершины горы Фасги. В правом углу витрины стояла маленькая спортивная машина, окрашенная в ярко-красный и синий цвета; к ней был прислонен щит с каким-то объявлением: должно быть оно предупреждало счастливчика, пожелавшего ее приобрести, что он сможет осуществить свою мечту не ранее чем года через три. Кроме машины, в этой части витрины ничего больше не было. Зато левая ее половина представляла собой невообразимый хаос: автомобильные части, старые мотоциклы, велосипеды, насосы, инструменты и какие-то марсианские комбинезоны из желтой прорезиненной ткани. Стекла были покрыты таким толстым слоем пыли и грязи, что нам с Чармиан с того места, где мы стояли, все виделось словно сквозь пелену тумана.
Был четверг, день, когда в этом квартале магазины закрывались рано. Лишь бар в пассаже, мясная лавка да «Автомобильный салон «Марта», казалось продолжали свою деятельность. Тротуары почти опустели, и редкие прохожие, прячась под зонтиками и капюшонами плащей, спешили укрыться в подъездах. Вдруг появилась девушка лет семнадцати в прозрачном дождевике. Она торопливо засеменила по тротуару, держась поближе к стенам и пряча от дождя непокрытую голову. Ступив на скользкую застекленную решетку, которыми обычно наглухо закрывают оконные ямы глубоких подвалов, она вдруг поскользнулась и, громко вскрикнув, шлепнулась на тротуар.
Из дверей «Автомобильного салона» вышел коренастый парень в комбинезоне и очках, по виду механик. Подскочив к девушке, он грубо дернул ее за руку, помогая подняться, и что-то сказал, поддерживая ее, пока она, тяжело повиснув у него на руке, растирала ушибленную лодыжку. Затем мы увидели, как девушка сняла туфлю и показала парню свернутый каблук. Она, очевидно, просила его приладить каблук, ибо смотрела на парня почти умоляющим взглядом, то-то быстро говорила, жестикулируя, – это было похоже кадр из немого фильма, так как слов мы не слышали. Парень презрительно замотал головой. Девушка, не на шутку, должно быть, повредившая ногу, уронила туфлю и стала снова массировать лодыжку. Парень прислонился к косяку двери и уставился скучающим взглядом куда-то в небо. Девушка подняла туфлю и стала снова о чем-то просить парня: видимо, ей предстоял немалый путь и проделать это в туфле со сломанным каблуком было почти невозможно. Эта картина словно застыла на мгновение в немом кадре, как бы олицетворяя униженную просьбу и безжалостный отказ, отчаяние и каменное равнодушие.
Парень вдруг резко мотнул головой вверх и вниз, презрительно скривил губы и неожиданным мальчишеским дискантом выкрикнул:
– Да заткнись ты! Думаешь, мне больше делать нечего? – (Это именно так и было – парень явно изнывал от безделья.) – Отстань от меня со своим дурацким каблуком.
Перепуганная девушка попятилась от него и, припадая на ногу, торопливо засеменила по тротуару, а парень продолжал выкрикивать ей вслед:
– Давай, давай, поживее!.. – И так до тех пор, пока она почти не скрылась из виду. Тогда он, по-солдатски щелкнув каблуками, лихо отдал кому-то невидимому честь, повернулся через левое плечо, сделал три шага направо, три налево и исчез в дверях магазина «Марта».
– Не могу сказать, чтобы мне нравился этот помощничек Эвана, – с деланным спокойствием тихо промолвила Чармиан, стараясь не показать, что она нервничает.
– А я не могу сказать, что мне нравится район, который он себе выбрал, – ответил я. – Давай-ка предоставим ему самому расхлебывать кашу, которую он заварил, и вернемся домой, пока еще есть время.
– Нет. – Чармиан нервно постукивала носком туфли по тротуару. – Я должна повидаться со своим муженьком.
– Но мы оба изрядно вымокли и продрогли. Если проторчим здесь еще немного, непременно схватим воспаление легких.
– Ну и пусть. Но я все равно должна докопаться до истины. – Меня поразило ее спокойствие. – Идем.
Мы перешли через улицу. Чармиан, изобразив на своем лице светскую улыбку, с решительным видом шагнула в магазин, я последовал за нею. Несколько минут мы были совершенно одни в пустом помещении, ибо механик, должно быть, ушел в заднюю комнату. Мы стояли в грязном и загроможденном всяким хламом помещении; пахло смазочным маслом, резиной и тем дешевым сортом сигарет, которые напоминают по вкусу спрессованный табачный пепел. Магазин освещала только одна лампочка под неожиданно высоким и невообразимо грязным потолком. Прямо под нею, в глубине магазина, тянулся длинный прилавок, по бокам которого, справа и слева, были стеллажи. На прилавке стояла чашка с холодным коричневым чаем, на котором застыла маслянистая пленка густой заварки, и пепельница из розовой жести, полная окурков, рядом лежали дешевый американский журнал в яркой обложке и небрежно завернутая в газету игрушка – маленький ярко-желтый цыпленок.
Чармиан обошла магазин танцующей походкой, негромко напевая, и каблуки ее, казалось, отбивали ритм песенки, которую она мурлыкала себе под нос.
Из задней комнаты, с силой отдернув закрывавшую дверной проем портьеру, с деловым видом вышел уже знакомый нам парень в рабочем комбинезоне. Не удостоив нас взглядом, он сгреб с прилавка завернутого в газету игрушечного цыпленка и снова скрылся в задней комнате, с шумом задернув за собой портьеру.
Мы продолжали ждать. Наконец снова щелкнули кольца портьеры, и перед нами предстал механик, на сей раз преисполненный спокойного достоинства.
У него было бледное, совсем еще мальчишеское лицо, невыразительные серые, словно вылинявшие, глаза и низкий начес светло-каштановых волос. Лицо со странно пухлыми и как будто одутловатыми щеками делало его похожим на какую-то нелепую карикатуру взрослого младенца.
– Я вас слушаю, сэр, – по-военному четко произнес он, распрямив плечи и скосив на Чармиан полный восхищения взгляд; но затем он все же заставил себя снова посмотреть на меня, пытаясь изобразить внимание, что придавало ему суровый и почти сердитый вид.
Но Чармиан легонько оттеснила меня в сторону.
– Я миссис Шолто. Скажите, мой муж здесь?
Парень медленно прикрыл веками глаза, так что сначала они казались лишь наполовину закрытыми, а затем и вовсе опустил их вниз, и короткие светлые ресницы почти легли на щеки. Это было поистине забавное зрелище, он пытался изобразить нечто похожее на глубокое удивление, даже шок – наверное, он сам потом будет рассказывать друзьям: «Вот это был номер! Положеньице, скажу я вам».
Затем он так же медленно поднял веки и, широко открыв мутно-серые, как у новорожденного младенца, глаза, сказал:
– Майор Шолто отлучился на минутку, мадам. Если вам и джентльмену угодно подождать, прошу вас, присаживайтесь. Он скоро вернется.
Парень вышел из-за прилавка, извлек откуда-то два шатких стула и, к нашему удивлению, галантно смахнул с них пыль концом своего галстука.
– Может, хотите чашечку чаю? Чайник на плите.
Мы отказались.
– Если вы не возражаете, – важно сказал он, – я займусь делами…
И он уже готов был снова скрыться за портьерой, как в магазин вошел паренек лет семнадцати-восемнадцати, с семитскими чертами лица и косящим взглядом блестевших, как свежеочищенные каштаны, глаз.
– Не повезло, – заявил он, – все закрыто.
Механик круто повернулся к нему и впился в него взглядом, который должен был, очевидно, испепелить вошедшего.
– Могу я тебя спросить, где ты шлялся столько времени?.. Ты ушел в два часа… – Он с особым ударением произнес последние слова. – А сейчас четверть четвертого. Что ты скажешь на это?
Паренек покосился на нас, и его мягкие губы слегка дернулись.
– А ну иди-ка сюда! – повысив голос, почти заорал механик. – Не вздумай у меня выкручиваться. Я все равно выведу тебя на чистую воду. – Он приподнял портьеру и величественным жестом приказал пареньку пройти. – А ну давай, Морис, побыстрее.
Морис пригнулся и, проходя под рукой механика, как бы невзначай пнул его ногой. Механик вполголоса выругался. Портьера опустилась, за нею тотчас же послышались возня и приглушенный смех. Затем мы услышали звук пощечины и громкий голос Мориса:
– Ах ты, ублюдок чертов! – За портьерой вполголоса выругались, затем все стихло.
– Ну вот, – удовлетворенно сказала Чармиан, усевшись на стул, удобно скрестив ноги и сложив руки на коленях. – Должна сказать, что в этом заведении все же что-то есть, а?
И эти слова и то, как они были сказаны, так напомнили мне Хелену, что я понял: Чармиан призывает на помощь всю решимость своей матери, чтобы справиться с ситуацией, которая может оказаться не из легких. Она даже посмотрела назад, словно за ее стулом стоял кто-то, способный ободрить и поддержать ее.
Дождь как будто прекратился, но тяжелые и низкие тучи по-прежнему затягивали небо желто-зеленой пеленой.
У нас не было желания о чем-либо говорить, тем более что нас могли слышать Морис и механик.
Мы сидели и ждали, что будет дальше.
– Если в течение пяти минут Эван не появится, – сказала Чармиан, глядя на часы, – мы уйдем.
