Текст книги "Решающее лето"

Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Глава третья

В Лондоне меня ждало письмо Колларда, он просил приехать.

– Стоит ли? – спросил я у Элен.

– Непременно. Ведь это очень важно. Выяснишь все на месте: условия, квартира.

– Но я пока не собираюсь давать какие-либо обещания.

– Разумеется! – воскликнула Элен. – Спешить не следует. – И она открыто посмотрела мне в глаза, словно заверяя, что отнюдь не собирается меня к чему-либо принуждать.

– Понимаю. Не удалось выстрелом в лоб, можно попробовать мышьяк: медленно, зато верно.

Элен протестующе замотала головой.

– Я вижу, ты все же решила меня доконать. А выглядеть все будет так, будто я сам на это пошел.

– Разве так уж плохо иметь работу, которая хоть что-то сулит тебе в будущем?

– Следовательно, ты настаиваешь?

– Отнюдь нет, – горячо возразила Элен. – Поступай, как сам считаешь нужным.

Я сказал, что благодарен ей хотя бы за это. И она одарила меня своей щедрой улыбкой.

Мы обедали у Гвиччоли. Я рассказал ей о визите к Чармиан, и это так расстроило Элен, что она охотно переменила тему разговора.

– Как отец? – спросил я.

Элен помрачнела.

– Ужасно.

– Что на этот раз?

– Не надо так. Я могу себе это позволить, но не ты. – Она умолкла. – Участился пульс. Я уверена, это желудок, он же утверждает, что сердце.

– Он показывался врачу?

– О, разумеется. Но врачам он не верит.

– Покажи его специалисту.

– Думаю, ему лучше держаться от них подальше, – устало сказала Элен – Дело не только в том, что они стоят бешеных денег, хотя и это для нас не пустяк. Вся беда в том, что они нагоняют на него такой ужас, что за неделю до визита к врачу он не спит и не ест. И когда он наконец попадает на прием к своей знаменитости, то уже по-настоящему болен. Он умрет не от рака, болезни сердца или почек, он умрет от своих бесконечных походов к врачам. Когда-то мне удавалось отговаривать его от этого, но это было до той злополучной ошибки. Теперь же, когда он велит мне записать его на прием, я безропотно подчиняюсь. Да еще отпрашиваюсь с работы, чтобы сопровождать его. И выхожу из себя, когда выясняется, что он абсолютно здоров. Если бы ты знал, сколько раз мы шли по Харли-стрит, Уимполл-стрит или еще по какой-нибудь улице, неприлично ругаясь, и я, уже не сдерживаясь, кричала на него просто потому, что была чертовски рада, что он здоров. Знаешь, как та мамаша, которая орет на ребенка, когда он упал, но, к счастью, не ушибся. В прошлый раз после такого визита к врачу я буквально довела его до слез. Когда я вспоминаю об этом, мне хочется вырвать себе язык.

– Ну, ну, зачем же так, – постарался успокоить ее я, – не надо заниматься самобичеванием. Ты прекрасно понимаешь, что, если бы ты не боролась с его приступами ипохондрии, он давно бы слег и не вставал. Каждый раз, когда ты поднимаешь его на смех, кричишь на него и издеваешься над его лекарями, ты вселяешь в него уверенность, что он совершенно здоров. И он на какое-то время успокаивается и верит. Представляю, что было бы, если бы ты вздумала ему поддакивать!

– Вот уж совсем не ожидала от тебя, – засмеялась она. – Ты, оказывается, мастер успокаивать! Право, мне будет не хватать тебя, когда ты уедешь.

– Тебе будет не до этого. Ты же собираешься в Прайдхерст. Ты уверена, что тебе стоит туда ехать? Мне кажется, мы с Чармиан не имеем права требовать от тебя этого.

– Но это необходимо ей, не так ли?

– Да, но…

– В таком случае, я еду.

– Три недели – это немалый срок.

– Если будет совсем невмоготу, брошу все и уеду. Обещаю тебе.

Я сказал, что мало верю в то, что ее присутствие что-либо изменит, но Элен была из тех, кто не покидает тонущий корабль, даже если жертва лишена всякого смысла.

– В тебе есть этакое подвижничество, Элен. Я давно это заметил. Еще немного – и ты была бы новой Харриет Мартино или Ханной Мор.

– Или Жанной д’Арк, – с вызовом добавила Элен.

– Нет. Ты всего лишь младший командир. А она была полководцем.

– Неужели тебе нравятся такие женщины? – не без лукавства тихо спросила Элен.

– Нет. Но я люблю тебя, и что бы я в тебе ни открыл, это уже не имеет значения.

Она ножом сделала в солонке небольшой холмик и тут же аккуратно разрезала его пополам. В этот вечер на ней было очень простое, но, без сомнения, очень дорогое платье оливкового цвета, которое я не преминул похвалить.

– Пожалуйста, не воображай, что я купила его для тебя, – сказала она. – Я купила его для визита в Прайдхерст, чтобы придать себе уверенности. Я действительно боюсь, веришь ли? – Но прежде чем я успел ей ответить, она быстро спросила: – Ты ничего не знаешь о Филдах?

– Нет, но надо бы навестить их.

– Зачем?

– Главным образом ради Наоми. А еще потому, что Хелена любила его.

– Не думаю, чтобы она смогла любить его сейчас.

– Надо знать Хелену, она нашла бы для него оправдание даже там, где он и сам не посмел бы этого сделать. Она придумала бы какую-нибудь фантастическую причину, чтобы объяснить, почему Джонни вынужден был красть автомобили. Ты заметила, что никому из нас в голову не пришло искать оправдания Эвану? Даже Наоми, слава богу, не пыталась оправдывать Джонни.

– Видимо, это просто невозможно.

– А вот Хелена обязательно попыталась бы. Когда она любила, она шла на все. Очевидно, мы не настолько любим Эвана и Джонни, чтобы решиться на такое. И это, пожалуй, очень плохо. Я ожидал от Наоми большей самоотверженности.

– Ну это уж слишком! Ты пытаешься лицемерие возвести в добродетель, – проворчала Элен.

– Я просто констатирую факт.

– Нет, ты всего лишь пережевываешь мертвые догмы, как жевательную резинку. Она потеряла вкус, но завязла в зубах.

– В двадцатые годы – очевидно, до того, как ты родилась, – я бы галантно раскланялся и сказал: «Весьма польщен, мадам».

– Не верю. Ты сам никогда не был лицемером, – самоотверженно защищала меня Элен.

– Да, пожалуй, не был. Но, увы, хотел им быть, когда мне было лет семнадцать.

Элен с сожалением посмотрела на стенные часы, строгие, окантованные черным и совсем не гармонирующие с позолотой и витыми канделябрами обеденного зала Гвиччоли.

– Мне необходимо вернуться в министерство. Чарльз недоволен, что я собираюсь в отпуск, и желает получить свой фунт мяса, пока я еще здесь.

Я уплатил официанту. Элен стремительно поднялась и, не дожидаясь меня, со свойственным ей независимым видом пошла к выходу, обходя столики.

Был душный предгрозовой вечер, на сером небе зловеще багровела полоса заката.

– Мы увидимся вечером? – спросил я.

– Боюсь, что нет. Мы ждем тетушку Тину к обеду (это была сестра Стивена), и мне неудобно будет сразу же исчезнуть. Она так внимательна к отцу все эти дни. Может быть, завтра?

– Завтра так завтра. Тогда я наберусь решимости и загляну к Филдам.

– Только не сочувствуй им, особенно ему.

– Не собираюсь. Право же, мне никогда не пришло бы это в голову.

– Он дрянь, каких мало, – заявила Элен со своей обычной резкостью, а затем более миролюбиво добавила: – Такие люди – болезнь нашего века. Да, совсем забыла, я встретила Хильду Пентридж. Это она познакомила меня с Наоми. Она сказала, что ресторан «Ла Мадлон» прекратил свое существование. Этот тип, компаньон Джонни, перетрусил. Ведь все было построено на спекуляциях на черном рынке, и Джонни Филд был главной пружиной. Его партнер испугался, что сам не осилит всего, он знал, что не так умен, как Джонни.

– Ты считаешь, что Джонни умен? Почему же в таком случае он так глупо попался?

– Всему виной случайность, он не мог этого предвидеть. Если бы Лаванда не вздумал сам заниматься сбытом машин, Эван и Джонни по-прежнему обделывали бы свои делишки. Ну, мне пора, Клод. Представляю, какой сейчас вид у Чарльза.

Я попросил ее поцеловать меня.

– «Как! Посреди улицы?» – протестующе воскликнула она и не без гордости добавила: – Помнишь откуда это? «Укрощение строптивой».

– Помню, помню, черт побери. Да, да, именно посреди улицы.

Но я плохо знал Элен. Она настояла на том, чтобы я проводил ее до ближайшей станции метро – здесь, если мы поцелуемся, нас по крайней мере примут за супругов, нежно прощающихся перед долгой разлукой.

– Пусть думают, что ты спешишь на Пэддингтонский вокзал, чтобы успеть на поезд, идущий в Кардифф, – сказала она.

– Судя по твоему виду, вполне похоже, – заметил я и, чтобы доставить ей удовольствие, сделал несколько шагов в сторону билетной кассы, а Элен, вынув платочек, для пущей правдоподобности помахала мне. Затем, повернувшись, заторопилась к выходу.

Я позвонил Филдам и справился у подошедшей к телефону Наоми, могу ли я зайти к ним вечером.

– О, пожалуйста! – воскликнула она. – Это так мило с вашей стороны. Вы не представляете, как обрадуется Джонни. Приходите обедать.

– Нет, не смогу, я буду у вас не раньше половины девятого. Как он?

– Держится великолепно, – ответила Наоми, – просто великолепно, даже не могу вам передать. Вы сочтете меня за сумасшедшую, но, право, он никогда еще не вызывал у меня большего уважения. А как… как ведет себя Эван?

– Отнюдь не великолепно, – ответил я.

– Пьет?

– Да.

– О господи. Бедная Чармиан, – изменившимся голосом тихо промолвила Наоми. – Бедная, бедная Чармиан. Мне кажется, Эван собирался на будущей неделе повидаться с Джонни, чтобы договориться о защите?

– Да, возможно.

– Хотя, боюсь, надежд на успех мало.

Сказав это, Наоми вдруг испуганно умолкла, словно перед нею в эту минуту возник образ мужа в ореоле мученика. – Вот почему я восхищаюсь мужеством Джонни. Он знает, что надежды нет, и приготовился к самому худшему.

– Ну, а как вы? – спросил я.

Она молчала так долго, что мне показалось, будто нас разъединили, а затем сказала: – Я? О, прекрасно. Честное слово! Я беру пример с Джонни… а потом… потом я пришла к выводу, что всегда была порядочной ханжой. Возможно, это было плохо… для него, для Джонни. Возможно…

На этот раз нас действительно разъединили. Я звонил из автомата, и, поскольку у меня больше не оказалось монет, разговор на этом закончился.

Вечером, открыв мне дверь, она сразу же продолжила разговор, словно он был прерван всего лишь минуту назад.

– Входите. Джонни скоро придет. Он ушел отправить письмо. Нас прервали утром, не так ли? Я хотела вам сказать: я боюсь, что именно мое ханжество было всему причиной, и Джонни… Ну, в общем, я толкнула его на это. Я знаю теперь, что должна разделить с ним его вину. Когда я выходила за него замуж, я считала, что он безволен и слаб, что ему не хватает моральных принципов, чувства ответственности, и старалась внушить ему все это.

Наоми ходила по комнате, жестикулируя, словно читала стихи. На ней было ярко-красное платье, на лице слишком много косметики. Ресницы казались неестественно густыми и тяжелыми от туши, контур губ, густо обведенный помадой, как-то непривычно изменил ее.

– Что может быть ужаснее для мужчины, чем добродетельная жена, которая пытается переделать его на собственный лад? Особенно для такого мужчины, как Джонни.

Нет, я ошибся, Наоми все же нашла для него оправдание. Ее любовь оказалась достаточно сильной, чтобы подхлестнуть ее воображение.

– Что бы там ни было… Почему вы не сядете, Клод? Я не могу сидеть, но это не значит, что вы должны стоять. Что бы там ни было, теперь уже все позади. Джонни оступился, я знаю, и он заплатит за это. Но я поняла, что я тоже не так уж безупречна. Вся эта чушь с праведниками и грешниками – это бред девчонки-школьницы. И, – она выразительно поводила пальцем перед моим лицом, – к тому же опасный бред. Мы с Джонни теперь равны. И никогда еще мы не были так близки. Вам кажется это странным?

– Нет, мне просто жаль. Но я вас понимаю.

Наоми прислонилась к стене, эффектная и яркая, она словно сошла со страниц модного журнала.

– Я была уверена, что вы поймете. – Она улыбнулась незнакомой мне вызывающей улыбкой. – Вы знали о том, что Хелена прочила меня вам в жены? Она не хотела верить, что я люблю Джонни.

– Да, знал.

– Вы очень интересный мужчина, Клод, – сказала она, смелея от сознания полной своей безопасности. – Пожалуй, вас портит только нос. И вы мне даже нравились немного. Я часто думала… Господи, какая глупость! Простите, я, кажется, болтаю вздор. Это все было так давно, и мы тогда были совсем другими.

– Да, другими, – согласился я.

– Вы всегда умели понимать. Всегда. Поверьте мне, я вполне искренне благодарна вам за то… за то, что вы не отступились от нас. За все эти годы.

– Это не относится к Джонни, – возразил я, – я не отступился только от вас, Наоми. Вы всегда мне нравились, и я был очень огорчен, когда вы вышли за него замуж.

Лицо ее приняло лукавое и вместе с тем немного растерянное выражение. Она явно не знала, как ей следует отнестись к моим словам.

– Огорчен? Почему же? Неужели вы…

– Моя дорогая, – поспешил я успокоить ее. – Я был огорчен, потому что хорошо знал, какой человек мог бы сделать вас счастливой.

Наоми была несколько обеспокоена таким поворотом разговора, но это помогло ей на время отвлечься от печальных мыслей о Джонни.

– И кто же этот человек? – спросила она.

– Какой-нибудь способный молодой врач, – серьезно ответил я. – Любой положительный человек, даже – а почему бы и нет? – даже священник. Любой, кто намерен чего-то добиться в жизни и преисполнен похвальной решимости сделать это упорным трудом.

Разочарование, на мгновение отразившееся на ее лице, тут же сменилось явным облегчением. Наоми рассмеялась.

– Вот и ошибаетесь. Раньше, возможно, мне нужен был бы такой муж, но не теперь. Теперь мне нужен только Джонни. Мы никогда еще не были внутренне так близки, как сейчас.

Услышав в передней шум, Наоми заторопилась навстречу мужу и обняла его, как только он появился на пороге гостиной. Это напомнило мне кадр из какого-то банального фильма.

Джонни, смущенно улыбаясь, глядел на меня через плечо Наоми, а потом, высвободившись наконец из ее объятий, протянул мне руку.

– Как приятно снова видеть тебя, Клод. Тебе ничего не дали выпить? Наоми, какая же ты хозяйка? Как поживаешь? Ты прекрасно выглядишь.

Отвечая на его вопросы, я вдруг с удивлением заметил, как сильно сдал Джонни за те несколько недель, что я его не видел. Он очень похудел, и костюм болтался на нем как на вешалке; узкое лицо между большими торчащими ушами казалось до смешного маленьким. Он напоминал лемура своими огромными круглыми глазами, для которых череп служил всего лишь хрупкой оправой. Но, несмотря ни на что, Джонни был по-прежнему элегантен, насколько это было возможно при столь резкой худобе, аккуратно подстрижен и причесан, в белоснежной сорочке и начищенных до блеска ботинках. Безымянный палец левой руки украшало кольцо с печаткой из оникса.

Он устало плюхнулся в низкое мягкое кресло, перекинув ноги через один подлокотник и удобно положив голову на другой, потом с улыбкой принял из рук Наоми стакан с виски и позволил сунуть себе в рот раскуренную сигарету.

Теперь я почти не сомневался, что Наоми осталась прежней, несмотря на героическую и нелепую роль, которую она сама на себя взяла, а вот Джонни разительно изменился или находился в процессе такого изменения.

Я еще не видел, чтобы Джонни так уверенно, покойно и уютно чувствовал себя дома. Я не мог упрекнуть его в том, что он полностью игнорирует мое присутствие, поскольку он уселся ко мне боком, однако его манеры казались подчеркнуто непринужденными и небрежными. Между нами теперь были иные отношения, и это его явно устраивало. Но тон его оставался прежним, так же как и его излюбленные словечки и выражения и привычка подтрунивать над собой. Он осведомился о Чармиан и Шолто, огорченно поморщился, выслушав мой ответ, и ограничился лишь коротким замечанием.

Я спросил, видел ли он Лаванду.

– Этого кретина? – ответил он. – Не имею ни малейшего желания. Я отнюдь не кровожаден, но знаешь, Клод, я с удовольствием разделал бы его, как свиную тушу, и сдал бы в чемодане в камеру хранения на каком-нибудь вокзале.

Наоми громко и неестественно расхохоталась, но тут же умолкла, словно задохнулась. Несколько минут мы сидели молча. Наоми, чтобы как-то заполнить неловкую паузу, тихонько замурлыкала песенку.

Филд неожиданно повернулся и в упор посмотрел на меня.

– Знаешь, я рад, что ты зашел, но лучше бы ты этого не делал, – медленно промолвил он. – Я просто не знаю, как себя вести теперь. Прикидываться веселым и беспечным, пожалуй, было бы лучше всего…

– Разумеется, – подхватила Наоми деланно веселым голосом.

– Но это чертовски трудно, – продолжал Филд. – Я очень хорошо представляю себе все, вплоть до того момента, когда объявят приговор и предложат попрощаться с родными. Но мне трудно представить себе, что будет дальше. Я боюсь даже думать об этом. И если я начну об этом думать, я не выдержу.

– Он только так говорит, но он выдержит, – быстро вмешалась Наоми. – Подвинься, милый, я сяду рядом.

– Вот сейчас я, пожалуй, выдержу, – согласился Джонни, улыбнувшись, и посмотрел на губы Наоми. Не отрывая чуть насмешливого и вместе с тем нежного взгляда от лица жены, Джонни заговорил, обращаясь ко мне: – Наоми считает, что у нас с нею сейчас идеальное согласие. Возможно, она права. Когда я отбуду свой срок, – он произнес эти слова очень медленно, словно иронизируя над самим собой и стараясь не замечать их зловещего смысла, – это, должно быть, пойдет мне на пользу, я стану лучше, то есть никогда больше не встану на такой путь. Ну, а вот Нао станет хуже. Тогда между нами действительно не будет разницы, кроме, разумеется, чисто внешней, а?

– Не надо, милый, – запротестовала Наоми.

Джонни перевел свой взгляд на меня.

– Подумай только, теперь я долго не буду причинять тебе хлопот! Ты отдохнешь. Ты и сам не представляешь, как это будет здорово.

– Я постараюсь сделать все для Наоми.

– Спасибо, Клод. – Он подтянул согнутые ноги почти к подбородку, ловко перекинул их через колени Наоми и опустил на пол. Теперь он сидел в кресле в нормальной позе и, наклонившись ко мне, предложил еще виски. – Наоми будет дорого твое внимание, особенно когда подойдет срок.

Я совсем забыл, что Наоми ждет ребенка.

– Ну, хватит, – вдруг решительно сказал Джонни, – хватит говорить о неприятных вещах. Как поживает Элен?

– Прекрасно. Очень занята, правда.

– Я ошибся, вообразив всякий вздор… – На мгновение к нему словно бы вернулись его прежняя подкупающая юношеская неуверенность и смущение. – Это не мое дело, я знаю. Забудь об этом.

– Я надеюсь, мы с Элен скоро поженимся, – сказал я.

– Она очень тебе подходит, – мечтательно заметил Джонни. Глаза его потеплели, нахмуренный лоб разгладился. – Нао, правда, со мной не согласна, но я нахожу, что Элен красива.

– О нет, в ней, безусловно, есть какая-то привлекательность, – смущенно запротестовала Наоми. – Но когда я говорю о красоте, то имею в виду прежде всего классическую красоту в общепринятом смысле слова. Идеал такой красоты – Венера Милосская. Хотя, если бы кто-нибудь встретил в наши дни такую женщину, она показалась бы слишком толстой и скучной.

– Элен понравилась бы Хелене, – сказал Джонни, снова возмутив меня своим тоном давнего друга семьи. – Я уверен.

Я встал.

– Не уходи, – быстро сказал он, – останься! – И добавил с ненужной патетикой: – У нас теперь никто не бывает.

– Пожалуйста, не уходите, – тоже попросила Наоми. – Еще сигарету?

– Нет, мне пора. Если я понадоблюсь…

– Ты очень нужен нам сейчас! – воскликнул Джонни.

– Зачем?

– Утешить, развлечь, наконец. Не валяй дурака, Клод. Ты же понимаешь, когда ты здесь, я вспоминаю старые добрые времена и забываю обо всем…

В его голосе прозвучали нотки искреннего отчаяния, и я сдался. Он смотрел, как я снова усаживаюсь в кресло, и рассеянно вертел в руках пустой стакан, затем заглянул в него и недовольно нахмурился.

Какое-то время мы молчали. В комнату вбежал маленький рыжий котенок и стал тереться о ноги Наоми. Она нагнулась, погладила его, а затем подхватила и посадила себе на плечо.

– Это Тэффи. Вы еще не видели нашего Тэффи? Он к нам забрел случайно и остался.

Я похвалил котенка.

– Тэффи, Тэффи! – позвал Джонни, легонько прищелкнув пальцами.

Наоми посмотрела в окно, зябко поежилась и обхватила себя руками за плечи. Котенок спрыгнул и спрятался под стулом.

– Будет гроза. Чувствуется в воздухе.

– Вот от чего у меня разболелась голова, – сказал Филд. – Нао, будь добра, дай мне чего-нибудь.

– Чего же?

– Может, чашку чаю? И таблетку аспирина? А тебе, Клод, чаю или еще виски?

– Нет, спасибо, ничего не надо.

– Не стесняйся. Ну так как же, Нао?

– Сейчас принесу.

Она нежно поцеловала мужа, улыбнулась и вышла из комнаты.

Филд проводил ее взглядом, посмотрел на меня так, словно мы с ним только что говорили о Наоми, а затем, печально вздохнув, сказал:

– Знаешь, чего мне сейчас больше всего хотелось бы? Чтобы Хелена была здесь.

Я промолчал.

Филд медленно покачал головой, и глаза его странно блеснули.

– Я знаю, ты не переносишь, когда я говорю о ней.

– Да. Мне это неприятно.

– Что ж, я тебя понимаю. Но, черт побери, что я такого сделал? Почему я не имел права жениться на Наоми? Ведь Хелена была старуха, и вообще между нами ничего не было.

– Если ты хочешь знать, в чем твоя вина, я скажу тебе.

– Скажи, – ответил он тихо и как-то торжественно-печально. – Я хочу, чтобы ты объяснил мне. Ты ведь знаешь, я сам иногда не в состоянии разобраться, я пытаюсь, но не всегда получается!

– Ты сам должен был сказать ей, что женишься на Наоми, а не делать это тайком от нее. Я думаю, ты хорошо знал, как ей будет неприятно, что ты скрыл это от нее.

– Но ведь все случилось так неожиданно. Я имею в виду тетушку Нао. Ведь только когда она умерла, мы с Нао смогли обвенчаться.

– Ты знал все заранее, – сказал я. – Это было решено еще до того, как ты уехал из Лондона.

Филд встал. На столе стояла ваза с букетом роз, лепестки были словно из белой лайковой кожи. Джонни рассеянно поправил цветы.

– Ну хорошо, знал. Я действительно тогда смалодушничал. Я убеждал себя, что Хелена не может ни на что претендовать, разве что на мою благодарность. И я всегда был и буду ей благодарен. – Он умолк. – Но надо и меня понять. Я думал, что смогу смириться с тем, что меня считают трусом, обманщиком, человеком неблагодарным и дурно воспитанным и еще бог знает кем. А теперь я не желаю с этим мириться. Сейчас я виновен в преступлении, которое действительно совершил. Но я хотел бы реабилитировать себя хотя бы в другом.

– В чем же?

– В том, что касается моих отношений с Хеленой.

Я посмотрел на него. Его профиль, нечеткий и юный от приглушенного света лампы, напомнил мне романтических рыцарей с картин Берн-Джонса. Но я знал, какие мысли копошатся сейчас в этой голове, зреют и просятся на язык, ускоряя бег крови в жилах.

– Мне нелегко было с ней, – сказал он.

– Но зато удобно и уютно.

– Как домашней кошке, ты это хочешь сказать?

– А хотя бы и так. Если тебе было плохо, зачем же ты оставался?

– Потому, что она этого хотела. Потому, что я был привязан к ней и боялся ее обидеть.

– И все-таки обидел.

– Да, возможно. Но, как я уже сказал, мне тоже было нелегко. Есть вещи, которых ты просто не знаешь.

– Я ничего больше не хочу знать, – прервал его я.

– Это несправедливо, – тихо промолвил Филд, внимательно разглядывая розы в вазе. – Чертовски несправедливо. Нельзя обвинять, не выслушав человека.

– Я не собираюсь тебя обвинять. Я просто не хочу говорить с тобой о Хелене.

– Но зато я хочу. Я…

В эту минуту вошла Наоми с подносом, и Джонни подвинул ей столик, стоявший у камина.

– Спасибо, дорогая. О, ты не забыла и аспирин. Клод, чашечку чаю? Ты действительно не хочешь? А ты, Нао?

– Нет, я буду плохо спать, – сказала Наоми.

Присев на корточки около низенького столика, он налил себе чаю, раскрошил в ложке две таблетки аспирина, залил их чаем и, поморщившись, проглотил.

– Фу, гадость! Вечно застревают в горле. Мы с Клодом сейчас вспоминали Хелену, Нао.

Наоми снисходительно улыбнулась.

– Да? Что-нибудь забавное?

Я почувствовал раздражение – для Наоми Хелена была всего лишь шутихой, вдохновительницей всяких небылиц и анекдотов.

– Не совсем, – ответил Филд. – Мне кажется, молоко прокисло.

– Не может быть. Оно из холодильника.

– Попробуй сама.

Наоми попробовала молоко.

– Свежее не бывает.

– Значит, это со мной что-то неладное творится. Мне сегодня все кажется каким-то не таким.

– Я помню, – воскликнула Наоми и неожиданно засмеялась, – как Хелена однажды сказала мне, что умывается снятым молоком, чтобы чувствовать себя римской императрицей.

– Если на то пошло, то она и была римской императрицей, – воскликнул Филд. – У нее было платье алого цвета…

– О, да, да! Ты называл ее Помпеей. Помните, Клод? Она действительно была в нем похожа на знатную римлянку.

– Мне пора домой, – сказал я.

Филд вскочил.

– Ты не возражаешь, если я провожу тебя? Мне надо проветриться.

На это трудно было возразить.

– Мы увидимся с вами до… до?.. – Наоми мучительно покраснела.

– Не думаю. Я на днях уезжаю на север Англии.

– Навестите нас, если сможете. Пожалуйста. – Она протянула мне руку. – Благодарю вас, Клод. Джонни, ты надолго?

– Минут на двадцать, не больше, дорогая. Ложись, не жди меня.

– Да, я, пожалуй, лягу. Я так устала. Сама даже не знаю отчего.

Филд шагал со мной рядом по пустынному тротуару. Деревья от падавшего на них лунного света казались салатно-зелеными, горбилась, уходя вдаль, сверкающая мостовая. Вдоль нее через определенные интервалы светились фонари ремонтных бригад, и ближайший из них напоминал огромную алую грушу с янтарной сердцевиной.

– Думаю, мы больше уже не увидимся, – промолвил Филд. – И разумеется, больше не будет случая поговорить.

– Кто знает?

– Ты не захочешь. Вот почему я намерен сказать тебе все сейчас. Свернем? Тебе в эту сторону?

Я вспомнил вечер, когда я вот так же шел с Джонни Филдом, еле сдерживая душивший меня гнев. Это было после того, как я случайно услышал его слова, сказанные в баре какой-то девчонке: он похвастался, что в него влюбилась старуха. Это было первое предательство Джонни.

Казалось, он угадал мои мысли.

– Похоже на тот вечер, да?

– Какой вечер?

– Вечер в пивной, когда ты услышал, что я сказал одной дурехе.

– Это было давно, – ответил я, почувствовав безмерную усталость и желание поскорее добраться до постели и лечь.

– Тогда я не оправдывался. Да и глупо было оправдываться, хотя я мог бы. Ведь не все, что я говорил тогда, было неправдой.

– Что ты хочешь сказать?

Он медленно вышагивал рядом, как всегда, слегка подпрыгивая и глядя себе под ноги.

– Я уже тогда понял, что Хелена слишком серьезно относится ко мне. Вернее, я почувствовал это.

– Для Хелены ты был сыном, вернее, чем-то вроде любимой игрушки, котенка или собачонки, – сказал я с явным намерением задеть его.

Он резко повернулся ко мне.

– Возможно. Может, ты и прав. Но перед моим отъездом в Корнуэлл она предложила мне жениться на ней.

Удар был нанесен так неожиданно, что я буквально застыл на месте.

– Что ты сказал?

Мы стояли под фонарем. Его яркий свет пронизывал насквозь густую листву платана, делая ее почти прозрачной. От этого слепящего света лицо Джонни казалось белым как мел, болезненно-трагическим порочным и вместе с тем печальным, как маска Пьерро. Он стоял, покачиваясь, сунув руки в карманы.

– Она предложила мне жениться на ней, – повторил он.

Я крикнул, что это ложь. Он медленно покачал головой, и слабая улыбка, затаившаяся в уголках рта, стала шире.

– Нет, я не лгу. Но не думай ничего дурного. Ничего не было.

– Чего не было? О чем ты говоришь?

– О том, что она вовсе не относилась ко мне как к сыну. Здесь она была вполне откровенной. Она считала, что ей будет удобней заботиться обо мне, если мы поженимся. Она так и сказала мне.

– Ты лжешь, – снова повторил я.

– Нет, клянусь, это правда. Я никогда бы не рассказал тебе этого, если бы мне не надоело постоянно чувствовать себя виноватым. Ты чересчур легко судишь людей, Клод. Едва ли кому понравится вечно чувствовать себя сутенером. Чаша терпения в конце концов переполнится.

– Я знал Хелену, – сказал я. – Знал, как самого себя, и знал, как она относилась к тебе, да простит ее бог.

– Зритель, – авторитетно изрек Филд, – иногда многого не видит, особенно если сидит на галерке. Почему ты решил, что знаешь все? Я говорю тебе – и ты должен мне верить, – она просила меня стать ее мужем. – Он умолк. – Она написала мне письмо.

– Я поверю тебе лишь тогда, когда увижу это письмо.

– О, разумеется. Но у меня его нет.

– Я так и знал. – Ярость душила меня, и я едва различал теперь его лицо. Мертвенно-бледное, оно прыгало перед моими глазами.

– Я уничтожил его, потому что она велела. Я получил его с четырехчасовой почтой, она послала его на адрес конторы. А в половине пятого позвонила, сказала, что, должно быть, сошла с ума, и велела уничтожить письмо. Я так и сделал. Хорош бы я был в твоих глазах, если бы сохранил его.

– Этого письма не было, – медленно сказал я, – и она не звонила тебе в контору. В этой истории все с начала до конца ложь.

Он вздохнул.

– Ты не поверишь, как мне неприятно рассказывать тебе все это. Я знаю, тебе трудно примириться. Это опрокидывает все твои представления о Хелене, не так ли? Да отчасти и обо мне. Хотя я понимаю, что последнее не так уж важно. Так вот, Хелена была просто-напросто влюблена в меня. Сам не знаю почему, – добавил он со своей отвратительной манерой иронизировать над самим собой. – Влюблена, как это случается со всеми. Я не утверждаю, что она сама сознавала это. Я даже уверен, что нет. Но это не меняет дела. Меня все это поставило в чертовски трудное положение. И во имя простой справедливости попытайся понять.

Лицо его продолжало прыгать передо мной, а глаза доверительно и дружески заглядывали в мои. Не успев даже сообразить, что я делаю, я ударил его. Он пошатнулся и упал. Не спеша поднялся, стоя на четвереньках, он посмотрел на меня снизу вверх все тем же странным, дружелюбным и удивленным взглядом. Из разбитой губы потекла по подбородку тоненькая струйка крови. Медленно и очень осторожно, словно опасаясь за целость своих костей, он наконец поднялся, выпрямился, отряхнул испачканные на коленях брюки и с гримасой отвращения посмотрел на свои ладони.

Слизнув кровь с разбитой губы, Джонни приложил к ней очень чистый большой носовой платок.

– Ну что ж, значит, конец. Ты не хочешь верить ничему, что не вяжется с твоими собственными представлениями, и предпочитаешь решать вопрос кулаками.

– Если ты повторишь еще раз эту грязную ложь, я снова ударю тебя.

– В таком случае я больше не скажу ни слова, – просто и легко сказал он. – Но скажу я или нет… – Он улыбнулся, пожал плечами и, повернувшись, медленно пошел прочь. Затем вдруг оглянулся: – Еще несколько слов. Я благодарен тебе за все, что ты сделал для меня и Нао. По-настоящему благодарен. Я не стою этого, ты, должно быть, и сам знаешь. Я не питаю зла и не в обиде на тебя. Итак… – он улыбнулся и поднял руку, – прощай.