Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)
– Я никому не сообщал. Правда, я поместил извещение в «Таймс».
– Ты думаешь, я читаю «Таймс»? – Он сердито ткнул пальцем в Крендалла. – А он? Ему ты сказал? Он-то ведь знал?
– Я вижусь с ним почти каждый день.
– Ну ладно. – Суэйн, казалось, совсем пришел в себя. – Мне очень жаль, чертовски, чертовски жаль. Я знаю, как вы с нею были дружны. – А затем он вдруг начал рассказывать какую-то историю о многообещающем художнике, который разбогател на портретах биржевых маклеров и, разумеется, перестал подавать надежды. Хелена была тут же забыта, как, без сомнения, была бы забыта, если бы была жива.
Когда мне пришло время возвращаться к моим немногочисленным и несложным служебным обязанностям в картинной галерее Крендалла, Суэйн как-то нервно и смущенно сказал:
– Давай не будем опять терять друг друга из виду на месяцы. Хочешь, я приведу Клемми, или ты никого сейчас не принимаешь?
– Приходите в любой день на той неделе. Я приглашу Джейн с мужем. Ее брат вернулся в Англию.
– Я тоже буду, – сказал Крендалл. Он не упускал случая бывать везде, где только мог.
– Устроим вечеринку. Как прежде да? – оживился Суэйн.
– Ну что ты, какая вечеринка, всего лишь «несколько друзей», как принято теперь говорить. И Чармиан будет полезно немного развеяться, она никуда не выходит с тех пор, как родила.
– Чармиан родила? – воскликнул Суэйн – Ну, брат, ты вообще от меня все скрываешь. Кого же, мальчишку?
– Нет, девочку.
– Девчонка – это не то. И все же передай ей мои поздравления. – Он зашагал от нас по Бонд-стрит, напоминавшей в это утро улицу китайского квартала в дни празднеств – вывески, как стяги, висели над тротуарами и уходили до самого горизонта, где едва виднелась полоска светлого морозного неба. Вдруг Суэйн обернулся и крикнул: – Когда же?
– В среду. В следующую среду. Согласен?
– О’кей. Мы прихватим Руфуса. Он может спать где угодно.
Когда он скрылся из виду, Крендалл с укоризной заметил:
– Известие о смерти Хелены здорово его огорошило.
– Вы почему-то все считаете, что для меня это прошло бесследно, – не удержался я и посмотрел на него не без любопытства.
Он заметно смутился.
– Никто этого не считает. Просто когда знаешь ваши отношения, то кажется…
– Что кажется?
– Что ты, скорее, делаешь вид, будто тебе не очень тяжело. – Он с шумом глотнул воздух, высоко вскинул брови и постарался принять независимый вид.
Я открыл дверь галереи и пропустил его вперед. Со свечой в руке он шел по залам, осматривая свои недавние приобретения.
– Мне кажется, я лучше вас всех знаю, как мне себя вести, – сказал я, следуя за ним по пятам. – Кроме того, я знаю, чего хотела бы от меня Хелена.
– Конечно, – ответил он, вплотную придвинув лицо и словно бы обнюхивая небольшое полотно Броувера, где было слишком много пьяниц, бочонков с вином и собак.
Хелена смотрела на меня с потемневших полотен: она была средней дочерью Дария, гольбейновской Кристиной, Еленой Фурман. Я был одинок, и одиночество ощущалось как физическая боль, как тяжкий недуг. До сих пор я не хотел замечать пустоту нашего с нею дома, убеждал себя, что она покинула его ненадолго – ушла в город за покупками или в театр. Но теперь с беспощадной ясностью я понял, что она никогда не вернется, что я больше не услышу, как она с шумом распахивает дверь, спеша сообщить мне новости, не почувствую, как сам воздух вокруг нее наэлектризован ее неукротимой энергией и жаждой жизни. Вспоминать ее такой, вспоминать без скорби, а с радостью – было бы счастьем.
«Небольшая вечеринка» только лишний раз дала мне почувствовать, как не хватает Хелены – исчезли те краски и оживление, которые она обычно вносила. А может, все вообще изменилось после войны. Да, должно быть, виновата война. Она как-то внезапно, без предупреждения, сделала всех нас старше. Не было бы ее – и переход от юности к зрелости совершился бы постепенно и незаметно, но сейчас между ними легла пропасть. Мы остановились на краю ее, страшась идти дальше. Только Суэйн, казалось, остался таким же: успех и вечные поиски не позволяли ему падать духом. Его жена Клеменси не то чтобы как-то особенно похорошела, но изменилась явно к лучшему. Она более не напоминала мне торговку креветками или жену Арнольфини [2]2
Имеется в виду картина голландского художника Яна ван Эйка (ум. в 1441 г.) «Портрет купца Арнольфини и его жены».
[Закрыть]. На ней было простое черное платье и жемчуг в ушах. Что касается Крендалла, то после самоубийства жены он как-то померк, не пытался более высказывать собственных суждений о чем-либо, кроме разве политики, стал замкнутым и молчаливым. Джейн Элворден, теперь по мужу Кроссмен, сохранила прежнюю античную красоту, но исчезло милое наигранное простодушие, которое ей так шло. Она и ее муж Эдгар были заурядной супружеской парой, в меру приятной и современной: увлекались гольфом, имели дом в Эшере и квартиру в Хэмпстеде, не делали долгов и, насколько я мог судить, строили большие планы на будущее.
Зато Айвс Элворден, брат Джейн, служивший летом 1943 года в одном со мной полку в Кенте, стал поистине неузнаваем. Я помнил его красивым белокурым офицером, с явными замашками Бальдура фон Шираха [3]3
Глава фашистской молодежной организации «Гитлерюгенд» в гитлеровской Германии.
[Закрыть], которым, к счастью, не нашлось применения. Затем случилось непонятное. Прослужив в Западной Сахаре, Элворден был направлен в Бирму, где получил чин майора. Когда кончилась война, он вместе с индийским полком уехал на Яву и здесь неожиданно для самого себя и к явному недоумению всех, кто хорошо его знал, превратился в страстного поборника независимости Индонезии. Как и почему это произошло, никто не мог объяснить. Молодой Айвс женился на уроженке Сингапура, девушке с примесью китайской крови, которой дал европейское имя Мэри. И с той поры Айвс Элворден посвятил себя дальневосточным проблемам.
– Мэри ужасно огорчена, что не смогла прийти, – сказал он мне. – Она простудилась, и я уложил ее в постель. – Он степенно и обстоятельно докладывал мне о своих семейных делах. Джейн с удивлением и какой-то тревогой поглядывала на него.
Я попросил ее помочь мне принести из кухни кофе и бутерброды и, когда мы остались одни, спросил, что представляет собой ее невестка.
– Довольно хорошенькая, – ответила Джейн как-то покорно и растерянно, – совсем молоденькая, пухленькая, с прелестной кожей и огромными, темными, как чернослив, глазами. Ну скажи, разве это не безумие? Хоть бы детей у них не было.
– Почему же?
– Бедные малютки! Что за жизнь их ожидает! Будут жить, как отверженные.
– Ну, этого бояться нечего, если вы с Эдгаром поведете себя разумно. Времена теперь изменились.
– О! – шумно запротестовала Джейн. – Я совершенно лишена предрассудков, я уверена, что буду обожать детей Айвса, какого бы цвета они ни были, будь они хоть в крапинку или в полоску, но вот Эдгар… у него своя точка зрения: «Восток есть Восток, Запад есть Запад» – и так далее. Но между нами, мне самой было бы легче любить Мэри – не правда ли, какая нелепость дать ей это имя… – будь она белой. И все же… – Тут она почему-то умолкла.
– Помню, в армии мы называли его лордом Хау-Хау [4]4
Лордом Хау-Хау англичане во время войны прозвали диктора немецкого радио Вильяма Джойса, который вел передачи на Англию.
[Закрыть]. Что же все-таки с ним произошло?
– Как «что»? Он встретил Мэри! – воскликнула Джейн. Глаза ее заблестели, и она развела своими красивыми белыми руками, красноречиво изображая покорность судьбе.
– Нет, это все не так просто Должно быть, он раньше нас с тобой почуял ветер перемен.
– Перемен? Каких еще перемен? Разве что-нибудь изменилось? – проворчала Джейн, выступая впереди меня с подносом, который она держала на ладони с ловкостью настоящего официанта. – Знаешь, я все же чертовски рада, что не вышла за тебя замуж, Клод.
– Я тоже рад, что не женился на тебе, Джейн, – ответил я ей в тон, и мы обменялись дружескими улыбками.
– Друзья до первой встречи на баррикадах! – воскликнула она и сделала неосторожное движение, отчего одна из чашек соскользнула с подноса и разбилась. – Надеюсь, моему Эдгару первому удастся выпустить пулю.
– А я все же посоветовал бы тебе быть поласковей со своей невесткой, – сказал я.
– Не будь идиотом, – просто ответила Джейн. – Она такая же женщина, как и я. – И она, улыбаясь, заглянула в коляску маленького Руфуса Суэйна, который крепко спал, несмотря на яркий электрический свет.
Мы вернулись в гостиную, где неторопливо, но несколько натянуто шла беседа. То и дело она прерывалась долгими паузами, но никому уже не приходило в голову предложить сыграть в бридж. Вскоре всякие попытки завязать общий разговор были оставлены, и мы разбрелись по углам – обстановка стала более непринужденной.
Я спросил Айвса Элвордена, что он думает о переговорах между нидерландским правительством и Индонезией. Он не без скрытой гордости, порозовев, словно девица, признался, что особый отдел внимательно следил за каждым его шагом в Индонезии.
– Помню, как все это было чертовски интересно, – вспоминал он, – просто чертовски интересно.
– Если бы тебе кто-нибудь тогда в Крайстенхерсте сказал, что…
– Видишь ли, микроб здравомыслия сидит в каждом из нас, – задумчиво заметил Элворден, все еще находясь во власти воспоминаний, – во всех без исключения.
– Я слышу, говорят о микробах! – воскликнул Суэйн, прервав на полуслове Эдгара Кроссмена, который что-то ему рассказывал. – Где же Чармиан? Она не придет? У маленькой Лоры корь?
– О, ты напомнил мне о Руфусе, – вскочила с кресла Клеменси. – Надо разбудить его, он до десяти не дотянет. – И с озабоченным видом она вышла из комнаты, провожаемая неодобрительным взглядом шокированного Эдгара.
Было без пяти десять.
– Пожалуй, надо позвонить Чармиан, – сказал я.
В ответ на мой вопрос нянька сообщила, что миссис Шолто только что ушла.
– Она сейчас будет здесь, – успокоил я Суэйна.
Снова наступила пауза.
– Господи, до чего же мы скучные люди! – воскликнула Джейн, и все мы вдруг почувствовали неловкость от молчания. – Что с нами случилось? Помните, как Хелена заставляла нас играть, показывать фокусы?
– Теперь даже Хелена не смогла бы расшевелить меня, – проворчал Суэйн.
Попытка Джейн внести оживление не увенчалась успехом. Никто не попросил ее спеть, как бывало. Она с унылым видом откинулась на спинку кресла и опустила руки вниз, словно в воду.
– Я, кажется, встречал вашу сестру, – заметил Эдгар, обращаясь ко мне.
В передней раздался звонок.
– Я сам открою, – оживился Суэйн: он очень любил Чармиан.
Мы слышали, как он громко приветствовал ее, звонко чмокнул в щеку и тут же предложил полюбоваться Руфусом.
– О Клемми! – послышался голос Чармиан. – Тебе не кажется, что он слишком толстый?
Вошла Чармиан, сопровождаемая Суэйном, и рядом с ним она показалась мне особенно тоненькой и хрупкой.
Она сделала все, чтобы предстать перед нами в наилучшем виде. Я помню как сейчас ее ярко-красную с кисточками вязаную шапочку и такие же перчатки, пятна румян на впалых щеках, помню ее возбужденный взгляд, сияние агатовых глаз и порывистые движения, когда она поворачивалась то к одному, то к другому.
Чармиан, принимавшая поздравления, казалась счастливейшей из женщин. Она сразу же стала болтать с Эдгаром Кроссменом и Элворденом, которого видела впервые. Ее неестественное оживление и приветливость подействовали на них магически, однако встревожили меня.
– Я приехала бы раньше, но Лора никак не могла уснуть. Джейн, мы не виделись целую вечность! Ты прекрасно выглядишь. Впрочем, ты всегда выглядела прекрасно. И ты тоже, Клемми, хотя и похудела.
– А вот ты, черт побери, чересчур худа, – недовольно проворчал Суэйн.
– Ничего, скоро поправлюсь. Как чудесно снова видеть вас всех! Я выбралась из дому впервые. Рада до смерти. – Она позволила Элвордену снять с себя пальто, бросила шапочку на спинку кресла и пригладила волосы перед зеркалом.
– Не нравится мне твоя прическа, – заметил Суэйн, – начало века. Не хватает только длинной клетчатой юбки.
– Зато удобно и никаких хлопот. А тебе нравится, Джейн? Ты в этом больше понимаешь. – И, не дожидаясь ответа, Чармиан заявила, что необходима музыка, и тут же поставила пластинку.
С ее приходом все невольно оживились: так разгорается тлеющий костер, когда в него подбрасывают хворост. Сам собой завязался оживленный разговор. Джейн снова болтала прежний милый вздор, а Крендалл рассказал какой-то скучнейший анекдот. Чармиан не сиделось. Она стояла спиной к камину, по-мужски широко расставив ноги, и, на лету подхватывая фразы, плела сложный узор общей оживленной беседы. Один раз мне все же удалось перехватить ее почти отчаянный, лихорадочно блестевший взгляд, но она тут же отвела глаза.
В половине одиннадцатого Суэйны собрались домой, заявив, что теперь они не могут засиживаться допоздна. Джейн и Эдгар предложили подвезти их, если Айвс согласится пройтись пешком. Крендалл остался еще на полчаса, чтобы выяснить какой-то деловой вопрос, о котором забыл поговорить со мной днем. Когда наконец и он собрался, я удержал Чармиан, которая хотела уйти вместе с ним.
– Нет, садись и расскажи, что случилось.
– Ты заметил, да? Я не умею скрывать. – Она прошлась по комнате странной, подпрыгивающей походкой, схватила с кресла шапочку и нахлобучила ее на голову. – Подай мне пальто. Где же оно?
– Не торопись. Расскажи-ка лучше все по порядку.
– Я слишком устала. Я так рада, что хоть немного развеялась.
– До твоего прихода здесь было не так уж весело. Умирали от скуки.
– Я так рада, я так рада… – пропела Чармиан, – что понравилась всем вам. Я так рада… – Она вдруг умолкла и упала в кресло. – Хорошо, в таком случае слушай. Вчера было грандиозное объяснение. Я сказала, что не могу больше с ним жить.
– И правильно сделала.
– Он, разумеется, закатил истерику… Начал плакать. Понимаешь, плакать! Я не представляла, что он на это способен.
– Почему же? Я, например, в этом не сомневался. Ну и что же дальше?
Голова ее вдруг как-то бессильно упала на грудь. Наигранная бодрость и энергия исчезли.
– И я не выдержала. – Она как-то жалобно и умоляюще посмотрела на меня. – Как я могла?
– Так. Что же произошло, когда ты не выдержала?
Она вновь взяла себя в руки.
– Я приняла решение.
– Какое?
– Терпеть, – громко произнесла Чармиан с каким-то непонятным вызовом. – Это все, что мне остается. Я знала, что этим все кончится. Он говорил о Лоре, о том, что ей нужна семья, нужен отец, говорил, как все это необходимо ребенку. Разумеется, он прав. Я не могла не внять этому. И я согласилась, чтобы все осталось по-прежнему. Я буду терпеть и больше не позволю себе жаловаться. Больше ты не услышишь от меня ни единого слова! – торопливо воскликнула она. – Я не буду надоедать тебе своими жалобами.
– Будешь.
Чармиан не ответила, словно не слышала. Она старалась показать, будто спокойна и примирилась с неизбежным.
– Мне кажется, он станет другим. Похоже, что на этот раз он действительно нашел работу, и, если все у него сложится хорошо, он переменится. Что касается меня, то я буду жить только Лорой, а это не так уж мало.
Я был так зол, что просто лишился дара речи.
Чармиан избегала встречаться со мной взглядом и глядела куда-то в сторону, опасаясь, что не сможет выдержать до конца. Пятна румян на ее бледных щеках были похожи на пятна краски на вощеной бумаге.
Наконец я заговорил.
– И давно ты это решила? Часа три назад, не больше? Тебе это решение кажется сейчас таким великодушным, таким правильным! Ну так слушай. Завтра оно тебе тоже покажется правильным, но о великодушии тебе уже не захочется думать, а к концу недели тебе станет страшно от того, что ты натворила. Ты упорней многих других, но даже ты не выдержишь той жизни, на которую себя обрекаешь. Ты прекрасно знаешь, что Эван не станет другим. Знаешь или нет? Если ничто не могло изменить его раньше, то ничто не изменит и теперь.
– Ничего не надо сейчас говорить, – остановила меня Чармиан. – Обсуждать бесполезно. И потом, очень поздно, я просто не знаю, как доберусь домой.
– Ты никуда не поедешь. В это время такси уже не найдешь. Я позвоню Эвану и скажу, что ты ночуешь у меня.
Она пожала плечами и, не сказав больше ни слова, ушла в спальню Хелены.
Утром за завтраком она была молчалива. Для нее началась новая жизнь, и ей не нужна была моя помощь.
Дважды я попытался завести разговор об Эване, но она тут же пресекала мои попытки. Только, когда я пошел проводить ее до автобусной остановки, она позволила мне наконец сказать то, что я хотел, но выслушала меня с той снисходительной вежливостью, с какой платная компаньонка выслушивает глупую болтовню своей выжившей из ума хозяйки.
– Хватит, – решительно сказала она. Мы стояли на остановке в мокром белом тумане и ждали автобуса. – Я не хочу больше слушать. Знаешь, мне кажется, будет лучше, если мы какое-то время не будем видеться. Пока у меня не наладится все, а ты не привыкнешь к новой ситуации.
Она отвернулась, но я знал, что краем глаза она наблюдает за мной.
И все-таки я попробовал еще раз.
– Ты считаешь, так тебе будет легче?
– Не надо быть таким жестоким, – сказала Чармиан.
Я продрог и чувствовал себя глубоко несчастным. От жалости к самому себе я вдруг страшно обозлился и на себя и на Чармиан.
– Ты похожа на больную кошку, которой хочется забиться подальше в темный угол.
– Вот именно, – неожиданно согласилась она.
Мне пришлось извиниться.
– Не надо, Клод. Это все не имеет значения. Мне просто надо немного побыть одной и подумать – только и всего. Вот и мой автобус.
– Сядешь на следующий.
Мы пропустили автобус.
– Видишь ли… – она пыталась поймать ускользавшую мысль. – О чем я говорила?..
– Ты сказала, что тебе надо подумать.
– Да. Видишь ли, я знаю, что ты считаешь меня форменной идиоткой и решил во что бы то ни стало заставить меня уйти от Эвана. Но я не собираюсь этого делать. Я не могу видеть, как ты напрасно терзаешь себя. От этого мне еще тяжелее. Если не повезло в любви, то… то, может быть, я научусь играть в бридж. Это будет своего рода компенсацией.
– Тебе всего двадцать четыре года, а ты решила добровольно сделать себя несчастной на всю жизнь!
Чармиан подошла к каменному барьерчику, отделявшему тротуар от узкой полосы газона, сорвала покрытый снегом лавровый лист, подержала его в алых перчатках, а затем с наслаждением вдохнула его запах, словно аромат дорогих духов.
– Мы столько уже говорили об этом. Не надо больше. Не звони мне неделю или даже месяц, а потом просто приходи. Ты увидишь, я буду совсем-совсем другая.
– Он любит Лору?
– О да, да, очень. Ты не должен в этом сомневаться. Он обожает ее. Я думаю, это все, что его удерживает.
– Нет, его удерживают твои деньги, и ты, черт побери, прекрасно это знаешь. Долго ты еще собираешься содержать старуху?
Из тумана вынырнул автобус, светя огромными желтыми фарами.
Чармиан подняла руку.
– Прощай, – сказала она мне, вскакивая на подножку.
– Что ж, пусть будет по-твоему.
Она поднялась по ступенькам. Автобус задержался на остановке еще несколько секунд, но Чармиан даже не взглянула в мою сторону.
Я медленно брел домой, привыкая к неведомому мне чувству полной свободы. Я не испытывал никакой радости.
Нет Хелены, а теперь нет и Чармиан.
Я решил, что позднее позвоню ей и постараюсь все уладить. Нельзя, чтобы она одна несла бремя безрадостного и унылого существования, на которое решила себя обречь. Чармиан в свои двадцать четыре года, Чармиан, дочь Хелены!
Я вдруг вспомнил один эпизод. Это было много лет назад, когда Чармиан была подростком, девочкой лет двенадцати или тринадцати. Это было вскоре после того, как умерла Сесиль и я твердо решил, что останусь с Мэг, которую давно уже не любил. Мне казалось, что я должен поступить так, потому что она любит меня и не причинила мне зла. Помню, как Чармиан, положив мне руку на колено, попросила: «Не надо так грустить, – а потом сказала: – Всегда будет только Сесиль, да?» – Я был поражен глубиной ее недетской интуиции. Чармиан все поняла. Однако через минуту я уже журил ее, потому что считал ребенком, а ребенок не должен вмешиваться в дела взрослых. Да, детей надо оберегать. А Чармиан для меня по-прежнему оставалась девочкой-подростком, и мысль о том, что отныне она будет предоставлена самой себе, показалась мне такой же нелепой и чудовищной, как предположение, что можно оставить грудного младенца на скамье вокзала Ватерлоо.
Но тут во мне заговорила гордость. А что, если Чармиан поступила так совсем не потому, что хотела избавить меня от забот и ответственности? Что, если она хочет таким образом дать мне понять, что я не должен вмешиваться в ее дела, что я попросту ей больше не нужен? Я увидел себя лишним, посторонним человеком, непрошенно врывающимся в чужую жизнь. И, окончательно разозлившись, решил, что не буду ей звонить. Если я ей нужен, пусть звонит сама.
Нет Хелены, нет Чармиан…
Мальчишка-рассыльный из бакалейной лавки, не сумев вовремя затормозить, вместе с велосипедом свалился на мостовую. Мгновенно оправившись от неожиданности, он превратился в персонажа из кинокомедии, популярного комика. Сидя на мокрой от тумана мостовой, среди рассыпавшихся пакетов, он издавал нелепые звуки и корчил уморительные рожи, потирая ушибленный зад. С возгласом: – Оп-ля-о! – он вскочил на ноги, но снова упал, теперь уже нарочно, лукаво и просительно поглядывая на меня. Я понял и рассмеялся, и это привело мальчишку в восторг. Вместе, словно товарищи по несчастью, мы подняли велосипед, собрали пакеты и уложили их в багажник. Он церемонно поблагодарил меня, продолжая, должно быть, подражать любимому киногерою, отвесил поклон, от которого чуть было снова не угодил в канаву, и, лихо вертя рулем, покатил дальше, оглашая улицу громким пением. Его голос долго еще доносился до меня сквозь плотную пелену тумана, висевшего, как папиросный дым в комнате, до отказа набитой людьми.
И вдруг я решил, что сам первый позвоню Чармиан. Я позвонил в четыре часа дня. Но увы, настроение Чармиан было прежним – ведь она не видела забавной сценки с мальчишкой-рассыльным и не была, подобно мне, настроена на миролюбивый лад. Размолвка между нами оставалась для нее реальностью – так отныне должен был воспринимать ее и я. Это была новая стадия моего одиночества и разочарования. Я с тревогой ворошил прошлое и старался не слишком мрачно представлять будущее.
Из привычной и установившейся жизни внезапно ушли и Хелена, и Чармиан. Я остался один. Что же дальше? Я уже не молод, но и не стар, я могу считать себя обеспеченным, если не буду переходить границ разумного. Я человек, некогда что-то делавший, кем-то бывший, но так и не ставший ничем. Стремления исчезли или стали более чем умеренными, вкусы и привязанности сузились до абсурдного и были так же мало оригинальны, как и способность выражать их: если речь шла о живописи, достаточно было таких оценок, как «вполне прилично», «так себе», «мазня»; если это была политика, то можно было ограничиться эпитетами «обнадеживающе» или «из рук вон плохо»; угасли порывы, а если осталось стремление к переменам, то не было желания добиваться их.
Я утешал себя тем, что таких, как я, много, но это было слабым утешением.
От пугающего своею пустотой и бесперспективностью вечера меня спас неожиданный телефонный звонок.
