Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 27 (всего у книги 27 страниц)
Когда я сказал Чармиан, что отныне выбрасываю ее из своих мыслей, я почувствовал, как больно сжалось сердце, и все же я был уверен, что иначе поступить нельзя. Она покорно согласилась отпустить меня и остаться одна на развалинах того, что некогда было ее жизнью. Я не перестану ее любить, но чем дальше, тем меньше меня будут трогать и печалить ее неудачи. Я должен вернуться к Элен свободным человеком.
Слова брачного обета суровы и беспощадны, ибо посягают на неотъемлемые права каждого из двоих, вступающих в брак, и матери недаром льют слезы у алтаря. Если бы не Элен, я безутешно оплакивал бы Чармиан и не покинул бы ее, как не смог в свое время покинуть Хелену. Но, даже приняв это единственно возможное решение, я уже был готов отказаться от него, вернуться и сказать Чармиан, что передумал, что я снова с нею буду бороться за нее, хотя знаю, что борьба безнадежна.
Не будь идиотом, Клод, услышал я голос Хелены. Ты поступил правильно. Оставь в покое Чарм, ты ничем ей не поможешь.
Но я должен попытаться!
Какой ценой? Ты хочешь быть героем, мучеником, не так ли? Но чем ты собираешься жертвовать? Ты жертвуешь Элен, запомни это. Я дала тебе свободу, я умерла. Это все, что я могла для тебя сделать. А теперь не вздумай жертвовать своей жизнью ради Чармиан. Она сама позаботится о себе. Она сама устроит свою жизнь.
Нет, возражал я, нет, она не сможет.
Не сможет? Это ее дело, а ты не вмешивайся. Ты очень плохо знаешь девочку, Клод. В ней что-то есть. Не думай, что ты ее знаешь. Ведь ты можешь ошибаться, Клод.
Я знаю, ты нарочно мне это говоришь, возражал я.
Что ж, пусть нарочно.
Я люблю Чармиан, повторял я, обращаясь к тени Хелены.
Разумеется, ты любишь ее. Как же иначе? Разве мы все не любим ее? Не воображай, что ты какой-то особенный и только ты один любишь Чармиан.
Я вдруг понял, что говорю вслух сам с собой. Я произносил не только свои собственные слова, но и те, что мысленно вкладывал в уста Хелены, ведя с нею этот спор.
Только сумасшедшие разговаривают сами с собой, усмехнулась Хелена и показала мне язык.
Мне навстречу шла Элен. Мы почти одновременно подошли к дверям моего дома.
– Я слишком рано? Какой чудесный вечер, правда? – Она протянула мне обе руки и, потянувшись ко мне, поцеловала.
– Как, прямо на улице! – воскликнул я. – Как можно?
– Никого нет.
Улица действительно была пуста. Фонари в сумерках бросали свой зеленовато-желтый свет, и наши длинные тени упали на стену дома.
– Я был у Чармиан, – сказал я.
– Как она?
– Решила оставить у себя старуху. Что ты на это скажешь?
– Нет, не может этого быть! – Элен, сжав руку в кулак, в отчаянии ударила себя по бедру. – Нет, я не верю, что она уступит!
– Она уже уступила. Сидят, как голубки, и воркуют о своих печалях, две женщины наедине со своим горем и младенец, к которому они очень скоро начнут ревновать друг друга. Теперь у них лишь две темы для разговора. Представляешь?
– Нет, это невозможно! Нет, нет!
– Возможно. Свекровь одержала полную победу. Чармиан сдалась, и я тоже сдался.
– Нет, только не ты! – гневно воскликнула Элен. – Только не ты. Знаешь, Клод, я очень боялась, что ты такой ценой должен будешь обрести свободу. Сначала мне это казалось чересчур жестоким. Но теперь я думаю, что так и надо. Мы будем счастливы, Клод. Я хочу этого и сделаю все.
Я рассмеялся этой упрямой и трогательной решимости, но я знал, что Элен права.
Я снова был счастлив. Это был не только душевный подъем, но и необъяснимая легкость во всем теле, словно мне передалась энергия и уверенность Элен.
– Куда пойдем? – радостно воскликнула она. Лицо ее сияло. – К Гвиччоли?
– Куда хочешь.
– И будем говорить только о себе, больше ни о ком, – громко и решительно добавила она, словно я с нею спорил. – Пора, давно пора нам это сделать.
Через несколько дней я, как и обещал, позвонил Наоми Филд.
– Вы не пригласите меня пообедать, Клод? – спросила она. – У меня в квартире буквально все вверх дном. Я укладываюсь.
– Почему? Вы уезжаете?
– Расскажу, когда увидимся. Где мы встретимся?
Я предложил ресторан на Джермин-стрит.
Когда мы встретились, она воскликнула:
– Как это мило с вашей стороны, право, ужасно мило!
Ей очень шел костюм, и она выглядела как никогда хорошо.
Удобно устроившись на плюшевом диванчике у стены, она смущенно поглядывала на меня сквозь опущенные ресницы.
– Здесь очень хорошо. Я никогда здесь не была. Что у вас нового?
– Мы с Элен собираемся обвенчаться в декабре.
– Неужели? Это великолепно! Что вам подарить? Нам с Джонни никто ничего не подарил на свадьбу, подарки были потом – десертные наборы, как будто в наше время они кому-то нужны. – Внезапно понизив голос, торжественно и печально, как на похоронах, она спросила: – Как Чармиан?
– Ничего.
– Я восхищаюсь ею – Она не стала объяснять почему. – Скажите мне, Чармиан действительно переносит все так хорошо? Ведь в это просто невозможно поверить, но она никогда не говорит об этом. Если я вам надоела, Клод, вы мне скажите, у меня ведь нет чувства меры.
– Чармиан действительно держится молодцом, – сказал я. – Куда же вы уезжаете, Наоми?
– К кузине, в Дублин. Она недавно вышла замуж и уверяет, что ее дом пустует. Она так же, как и я, ждет ребенка, так что нам будет нескучно вместе. Правда, хорошо?
– А как же свидания?
– Какие свидания? А… с Джонни. Знаете, он очень странный… вернее, он просто замечательный. Когда я ему сказала, что буду приезжать, он запретил мне. И доктор тоже.
Я с интересом наблюдал, как Наоми играет свою новую роль.
– Я думаю, в Дублине мне будет неплохо, – с вызовом повторила она, словно ожидала возражений. – Там легче с продуктами, а это для меня сейчас очень важно, и Роза говорит, что у них сейчас масса интересных событий. Джонни не хочет, чтобы я кисла в одиночестве, – он так и сказал мне. – Затем она неожиданно спросила: – Вы считаете меня жестокой, да? Я просто не умею объяснить. Когда я пытаюсь что-то объяснить, получается ерунда. Вы еще чего доброго подумаете, что мне все равно.
– Нет, – сказал я. – Я этого не подумаю, Наоми. – Я протянул ей меню. – Что вы хотите заказать?
– Закажите для меня что-нибудь сами.
Когда официант принял заказ и ушел, она наклонилась ко мне и посмотрела мне в глаза.
– Я должна вам все сказать. Возможно, вам это покажется странным, даже невероятным, но я чувствую, что это необходимо. Накануне суда Джонни сказал мне, что я могу считать себя свободной, если хочу. Он любит меня и знает, что я его люблю, но он считает, что три года – слишком долгий срок. Он не хочет, чтобы я жила затворницей, и взял с меня обещание, что я ни в чем не буду себе отказывать. Джонни буквально заставил меня поклясться ему. – Наоми вдруг стала торжественно серьезной и почему-то снова напомнила мне ту жизнерадостную, общительную девушку, которую я когда-то знал.
– Я просто сойду с ума, если буду сидеть взаперти, – виновато пробормотала она, разглядывая свои руки. – Я должна переменить обстановку… – Она вдруг умолкла, словно поперхнулась, а затем, улыбнувшись, громко воскликнула: – Это ужасно, правда, Клод? Я всегда была примерной женой, а теперь вдруг… Пожалуйста, расскажите мне об Элен. Меня радует, что мы в какой-то степени виновники вашего счастья… Ведь это мы вас познакомили. Значит, и мы на что-то пригодились, не так ли?
Я понял, что Наоми на сей раз откровенно подражает мужу. Это были его манеры, его фразы, она даже старалась думать, как он. Она пыталась сохранить в памяти его образ, и хотя ей совсем не хотелось веселиться, «хорошо проводить время» и даже нарушать супружескую верность, она прониклась этой идеей, ибо такова была воля Джонни. Так, по его мнению, она должна была переносить свое одиночество. И Наоми согласилась подчиниться ему. Когда-то она была его опорой, его наставницей и нянькой. Потом он неожиданно добился успеха, и роли переменились, но ненадолго. Поражение Джонни привело к таким невероятным и пугающим переменам, что оба с трудом смогли к ним привыкнуть. Но когда это произошло, неожиданности кончились, теперь они, как никогда, знали друг друга, и это навсегда соединило их.
Я проводил ее домой, и она заставила меня зайти в ее разоренную квартиру, приготовила мне коктейль и показала альбом фотографий, где были только она и Джонни; некоторые снимки уже пожелтели от времени.
– Посмотрите, это Джонни, когда ему было шесть лет! – На меня смотрел серьезными глазами худенький мальчик, которого фотограф усадил на декоративные белые ступени в своем ателье. – Он совсем не изменился, правда? Странно, ведь мужчины с возрастом так меняются.
– Не думаю, Клод, чтобы вам очень захотелось написать мне, – серьезно сказала она, – но, может быть, вы все же черкнете пару слов, если появится желание. О себе, об Элен и Чармиан тоже. Пожалуйста! – И она дала мне свой новый адрес. – Будьте счастливы, Клод, – сказала она, прощаясь. – Джонни будет очень рад за вас.
Пожалуй, единственный, кого не радовало наше предстоящее бракосочетание, был отец Элен, Стивен Коупленд. Элен, доведя себя почти до нервного расстройства, в конце концов уговорила его переехать к сестре, которая не только не была против, но искренне желала этого. Он устроил Элен такую сцену, что она в течение нескольких недель не могла говорить об этом без слез. Он обвинил ее в неблагодарности, черствости, жестокости, говорил о своей неминуемой смерти, в которой будет повинна неблагодарная дочь. Бедняга был не на шутку перепуган. Он привык считать Элен гарантией всех своих болезней, видел в ней некий чудодейственный амулет: пока она с ним, он в безопасности, и, как суеверный человек, в потере Элен он видел теперь зловещее предзнаменование. Стивену казалось, что разлука с дочерью кончится для него трагически – он заболеет от тоски и непременно умрет. Постороннему его страхи показались бы нелепыми, просто капризом старика, но он искренне в них верил.
За две недели до нашей свадьбы умерла миссис Шолто, умерла неожиданно, во сне. Накануне она жаловалась на боль в груди, но отнесла это на счет легкого несварения желудка, приняла висмут и легла спать.
– Бедная belle-mère, – сказала Чармиан, когда мы увиделись, – и вместе с тем жалеть ее не надо. Я не уверена, что у нее и дальше хватило бы сил. Мне больше жаль Эвана. – Она прислонилась к моему плечу и закрыла глаза. – Теперь он снова будет мне сниться. В последнее время он стал сниться мне реже.
– А я рад за тебя. Извини, но ничего не могу с собой поделать.
– Она была мужественной женщиной, ты знаешь. Я никогда не любила ее, но я как-то трусливо, втайне восхищалась ею. Восхищалась, а потом стыдилась этого.
– Что ты собираешься делать?
– Не знаю. Я не могу сейчас об этом думать.
В день похорон она вдруг спросила у меня и Элен:
– Вы не очень обидитесь, если я не буду на вашей свадьбе?
– Почему? – осторожно спросили мы.
Чармиан получила письмо от школьной подруги-бельгийки, которая живет в Брюгге. Она приглашала Чармиан к себе недели на две, с тем чтобы потом в свою, очередь погостить в Лондоне.
– Я думаю, что мне это удастся: я имею в виду, что смогу устроить ее у себя на пару недель. Я с удовольствием воспользовалась бы ее приглашением. Это действительно была бы полная перемена обстановки.
Она сидела напротив нас, по другую сторону камина, недоступная в своем новом одиночестве.
– Вместе с тем, – она подняла глаза и посмотрела на нас, – это просто свинство уезжать сейчас, когда два самых близких мне человека… – Она умолкла, не докончив фразы.
Элен встала, подошла к ней и обняла ее за плечи.
– Глупости, никакого свинства здесь нет. Мы все понимаем и одобряем ваше решение.
– Разумеется! – воскликнул я. – Ведь наше бракосочетание будет почти тайным.
– Нет, я не должна! – решительно запротестовала Чармиан, и нам пришлось почти прикрикнуть на нее, чтобы убедить ее не отказываться от поездки. Мы тут же принялись строить планы, понимая, что только так мы можем окончательно сломить ее сопротивление.
– А как ты решила с Лорой? – спросил я.
– Да, – ответила Чармиан, – и это еще одно свинство с моей стороны. Раньше при мысли, что я могу оставить ее хотя бы на день, я пришла бы в ужас, а теперь преспокойно собираюсь бросить ее на целых две недели. Но я знаю, что должна это сделать. Только это может мне по-настоящему помочь… или придется убедиться, что мне ничто уже не поможет. Ворошить прошлое – все равно, что рыться в куче мусора. Масса неприятных неожиданностей.
– Да, верно. Так как же ты решила с Лорой? – беспокоилась Элен.
– Помните ее первую няньку, Анну Сэйл? Я нашла ее, и она согласилась побыть с Лорой. Я ей полностью доверяю. Меня беспокоит даже не столько то, что я бросаю Лору… Ведь вы это поймете и простите…
Элен моментально поняла, что теперь мучает Чармиан.
– Я думаю, он только будет рад, – перебила она ее спокойным, тихим голосом.
– Если бы я была в этом уверена… – Чармиан тряхнула головой, словно прогоняла последние сомнения. Затем потянулась, высоко вскинув руки над головой, и, улыбнувшись, сказала: – Я хочу уехать. Я очень хочу уехать.
Бракосочетание состоялось в регистратуре Челси, свидетелями были Джейн Кроссмен и Суэйн. Крендалл, которого мы тоже пригласили, не пришел, сказав, что ни на минуту не может оставить галерею, пока не появится этот тип, Макивер.
– Сказка про белого бычка, – ехидно заметил Суэйн.
Элен настояла, чтобы была Джейн. Однажды встретившись, они преисполнились друг к другу искренней симпатии. Женская дружба нередко возникает совершенно неожиданно, не нуждаясь в каком-либо длительном знакомстве. И вот уже заключен негласный союз как основа дружбы, в которой так важно в трудную минуту черпать утешение.
– Джейн, – сказала Элен, когда мы ждали своей очереди, – я почти жалею, что пригласила тебя. Ты так ослепительно красива, что никто и не посмотрит на бедняжку невесту.
– Чур-чур, не сглазь! – встревоженно зашептала Джейн, делая какие-то таинственные пассы вокруг своей располневшей талии. – В таком состоянии куда я гожусь сейчас? А ты очень мила в зеленом. Я рада, что ты выбрала этот цвет и не побоялась предрассудков. – Свежая и цветущая Джейн счастливо улыбалась нам. – Клод, что за унылый вид! Ну прямо пес с поджатым хвостом.
– Когда они наконец займутся вами? – ворчал Суэйн, недовольно оглядываясь вокруг. – Что за идиотская обстановка? Мы с Клемми венчались в церкви. И хоронить нас будут в церкви, ненавижу кремацию.
Чиновник, регистрирующий браки, сделал нам знак подойти.
Мы с Элен приблизились к столу. Кто-то спросил, не забыли ли мы кольца. Последовало разъяснение, что невесту следует взять за руку, но, если я не хочу, могу этого не делать. Элен, улыбнувшись, сама взяла меня за руку. А затем все свершилось столь молниеносно, что мы даже несколько растерялись.
Пока готовили свидетельство, Джейн поздравляла нас, обнимая и целуя, и даже заставила Суэйна расцеловать Элен.
– Как я рада! Вы не представляете, как я рада! – восклицала она. – Особенно в этот момент, когда вас называют «супружеской парой»! Разве это не лучше, чем «муж и жена» в церковном обряде? Здесь вы равны, вы – пара.
Поскольку для ленча было слишком поздно, а для обеда слишком рано, мы отправились ко мне и выпили шампанского, которое, к моему удивлению, через своего личного лондонского поставщика прислал нам Коллард. Я увел Элен на несколько минут от наших немногочисленных гостей.
– Я только об одном жалею, – сказала она, – что у отца именно сегодня разыгралась эта проклятая мигрень. Он словно нарочно вынашивал ее для этого дня.
– Стивен появится, моя дорогая, не беспокойся. Не сегодня, так завтра. Он полюбит меня, вот увидишь, и тогда нас водой не разольешь.
– Мне просто не верится. – Она смотрела на туманный тихий декабрьский день за окном. – Не верится. Милый, я… мы должны что-то сказать, какие-то значительные слова, чтобы они запомнились. Как ты считаешь?
– Да, но что именно?
– Что-нибудь о Чармиан. – Лицо ее затуманилось. – Мы не можем делать вид, будто ничего не произошло. Я по-прежнему чувствую себя счастливой за чужой счет.
– Ну, разумеется, мы должны думать о Чармиан. – Произнеся ее имя, я еще острее почувствовал свое счастье – это была любовь, но уже без горечи. – Я и не представляю иначе. Элен, знаешь, я впервые за многие годы вдруг поверил, что у нее все будет хорошо.
Элен пытливо, и немного встревоженно посмотрела на меня, словно сомневалась в искренности моих слов.
– Ты действительно веришь? Или ты говоришь это потому, что сегодня такой день?
– Знаешь, я хочу верить, – честно признался я. – Я не знаю, так ли это на самом деле, но люди не так просто сдаются. Я очень хочу, чтобы это было так.
Появился Суэйн.
– Эй вы, двое! Если вы не выйдете к нам сейчас же, мы с Джейн уйдем домой. Мы подыхаем от скуки на вашей свадьбе.
Мы присоединились к ним и в течение часа все вместе обсуждали наши ближайшие планы, предстоящий переезд и устройство в доме, который подыскал для нас Коллард. Мы немного поболтали об Айвсе Элвордене и его Мэри – они уезжали в Сингапур, а затем Джейн спросила у Элен: правда ли, что Эйрли несчастлив в браке?
Когда гости наконец собрались уходить, Джейн, прощаясь, прощебетала:
– Это была прелестная свадьба, хотя и очень скромная. Но мне нравятся именно такие свадьбы, представьте себе. Будьте счастливы, и да хранит вас бог.
Суэйн шепнул Элен:
– Считайте эти бокалы подарком только одной Клемми. Моим подарком будет ваш портрет, хотя мои портреты не бог весть какая ценность. Впрочем, я уверен, что Клод тут же понесет его продавать.
Когда они ушли, Элен сказала:
– Это была скромная маленькая свадьба, правда? Но ведь это наш скромный маленький мир. Ты веришь?
– Во что? В нас?
– Да, и во все остальное?
Я тщательно подыскивал слова, чтобы ей ответить, зная, как много будут значить они для нее, я боялся одного – как бы не сказать банальность. Но, так и не найдя каких-то особенных слов, просто сказал: – Да, верю. – Счастливый и успокоенный взгляд Элен заверил меня, что это именно то, что ей нужно. Она ждала подтверждения, и я с готовностью и вполне искренне дал его ей.
И все же перед утром она с криком проснулась, сбрасывая с себя простыни и гоня остатки душивших ее кошмаров. Она торопливо заговорила:
– Я не верила, что Эван решится на это… Я знала, что это невозможно. Это была игра, злая, скверная игра, которую он затеял, чтобы только забыть обо всем…
Я успокоил ее, и она затихла в моих объятиях. Когда забрезжил рассвет, к ней наконец пришел настоящий покой. Держась за мою руку, она уснула. Лицо ее было безмятежным, нежный рот полуоткрыт.
Дня два спустя я получил письмо от Чармиан. Пять страниц, исписанных аккуратным, ровным почерком, – письмо человека, которому некуда и незачем спешить. Она живо интересовалась всем: как прошла свадьба, в чем была Элен и много ли мы пригласили гостей, а также когда мы собираемся переезжать на север и еще масса других вопросов. Она сообщала и свои новости – как живут в Бельгии, об относительном благополучии и изобилии: в магазинах всего полно. Живется ей здесь хорошо, Жислен мила и внимательна к ней, и она просто не знает, сможет ли ее отблагодарить. «Она даже снабдила меня карманными деньгами, что уже совсем лишнее. Но она говорит, что точно так же рассчитывает на мое гостеприимство, когда приедет в Лондон». В конце она писала:
«Я сижу на лужайке у церкви Богоматери. Пишу, держа блокнот на коленях. Очень тепло, я без пальто, оно лежит рядом.
Дорогой Клод, здесь все, как прежде. Настолько мало изменилось, что мне немного тревожно, будто я вернулась во вчерашний день. Звонят колокола, вот прошли две монахини: одна очень высокая, другая совсем коротышка, – и скрылись под аркой. Все те же лебеди кружат на пруду, прямо у моих ног, повернув головы все в одну сторону, словно увидели что-то интересное. Вполне возможно, что они действительно что-то увидели.
Я была возле дома Хелены. Он такой же, и кажется, что вот-вот выйдет Хелена, такая, какой она была тогда по твоим рассказам. Жислен говорит, что теперь тут живет врач, но она его не знает, он недавно приехал в Брюгге. На набережной появился небесно-голубой дом, я не помню, чтобы он стоял здесь раньше, или, может быть, его заново покрасили, но он такой красивый, будто в сказке.
Тебя, конечно, интересует, как я. С тех пор как я в Брюгге, я поняла, что невозможно все время быть глубоко несчастной. Когда отвлекаешься от собственных мыслей, начинаешь замечать, что происходит вокруг, а в один прекрасный день все вдруг покажется таким обыденным и нормальным, надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать, потому что мне так трудно находить слова.
Когда я забываю все, мне хорошо, покойно и безмятежно. Но, поймав себя на этом, я пугаюсь и долго не могу избавиться от навязчивой мысли, что, если перестану думать об Эване, он сразу почувствует это.
Но ощущение вины постепенно проходит, и я начинаю понимать, что для него и для меня будет лучше, если я время от времени буду возвращаться к нормальной жизни и (даже!) буду счастлива. Дома, конечно, это будет труднее.
Мне очень хотелось тебе сказать, что здесь, спрятавшись в прошлое, я чувствую себя в полной безопасности.
Как бы я ни старалась, я не могу избавиться от чувства, что я молода, молода и беспечна и все у меня еще впереди.
А ведь это очень глупо, потому что, как ты сам знаешь, мне уже скоро двадцать пять».
