Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 27 страниц)
Из дома вышла Чармиан с голубым шерстяным пледом, расстелила его в тени и осторожно положила Лору на животик. Та тут же энергично заработала руками и ногами.
– А где Эван? – спросила миссис Шолто. – Разве он не знает, что Лора уже проснулась? Он не хочет ее видеть?
– Он никого не хочет видеть, мама, – ответила Чармиан и тут же добавила, заметив, что старая леди сделала такое движение, будто собиралась тут же встать и пойти к сыну. – Даже вас, мама.
– Нет? Он так расстроен?
– Да, он очень расстроен, – подтвердила Чармиан, закуривая сигарету, а когда миссис Шолто испуганно замахала руками, спросила: – В чем дело, мама?
– Весь дым идет на бедного ребенка. Я уверена, что ей это не нравится.
– Она прекрасно его переносит. Кстати, ветер дует в другую сторону.
После этого миссис Шолто ничего не оставалось, как сосредоточить все свое внимание на внучке, и она снова защебетала:
– Не успеем мы опомниться, как она уже будет школьницей в форменной юбочке, не так ли, моя крошка? Время бежит быстро.
– Да, время бежит, – сказал я, чтобы как-то восстановить нарушенный мир.
– Я говорю Чармиан, что пора записать ее в школу. Смешно, правда, но все хорошие школы обычно бывают переполнены.
Чармиан рассмеялась.
– Вы правы, мама, но сейчас действительно смешно об этом думать.
– Большие планы для Лоры, не так ли? – спросил я.
Чармиан ответила, что ей хотелось бы видеть Лору ученицей N-ской школы – это была одна из известных в Лондоне частных школ.
– О, нет, нет! – шумно запротестовала миссис Шолто. – Когда-то это действительно была приличная школа, но теперь там учится кто попало. Я отнюдь не сноб, но хорошее окружение – это так важно для ребенка. А где вы учились, Клод?
Я сказал, что окончил лицей в Брюгге, а затем среднюю школу в Баттерси.
– Какое странное сочетание! – радостно воскликнула миссис Шолто и даже захлопала в ладоши от удовольствия. – Ну, разумеется, у вас ведь было ужасно беспорядочное детство.
– У меня было чудесное детство, – сказал я и не погрешил против истины. – Чармиан, с точки зрения светского воспитания, повезло, разумеется, больше, чем мне.
– А что хорошего? Посмотри, чем все это кончилось, – пробормотала Чармиан. – Кому нужно сейчас мое воспитание?
Миссис Шолто, метнув на нее недобрый взгляд, встала.
– Пойду в дом, пожалуй. Я пришлю Анни убрать со стола.
Когда старая леди удалилась, Чармиан с удовольствием растянулась на траве рядом с Лорой, которая тут же принялась играть ее волосами.
– Тебе не кажется, что она невыносима?
– Кто?
– Моя свекровь.
– Ничуть. Ты же преспокойно ее выносишь.
– В один прекрасный день мое терпение лопнет. Эвана я еще могу вынести, но ее – нет!
Из дому вышел улыбающийся, спокойный Эван.
– Здравствуйте, мама и дочка, – промолвил он, нагнулся и поцеловал одну и другую.
Случайному свидетелю этой идиллической сценки на английской лужайке в теплый день не могло бы прийти в голову, что за нею прячутся страх и позор, злоба, ненависть и печаль.
Никогда еще я не сознавал столь остро мимолетности момента, не ощущал, как разрушителен и неумолим бег времени. Удлинившаяся тень от дерева, меркнущий солнечный свет с каждой минутой приближали развязку. Еще одна ночь, еще одно утро – и настанет день, которого так страшится Эван. Сейчас он, растянувшись на траве, прикрыв рукой глаза от солнца, был самым обыкновенным молодым англичанином, довольным семьей, уверенным в будущем. Чармиан со спокойным и непроницаемым лицом молча смотрела на мужа. Травинкой она рассеянно щекотала щечку Лоры.
– Не хочешь ли пойти в бар после обеда выпить чего-нибудь? – спросила она меня. – А ты, Эван?
– Нет, спасибо.
– Тебе это не помешало бы.
– Я сказал: спасибо.
– Тебя никто здесь не знает.
– Возможно. И все же я не пойду. А вы идите.
– Если ты ничего не имеешь против.
– Мне все равно. Пригласите мамашу, если хотите. Она никогда еще не была в деревенской пивной, а следовало бы.
– Ты же знаешь, что она не пойдет. Она скорее согласится присутствовать на шабаше ведьм.
– Ну тогда пригласите ее погулять. Только уведите ее отсюда, иначе я за себя не ручаюсь.
Глаза его по-прежнему были прикрыты согнутым локтем, тело раскинулось на траве в ленивой позе, но в голосе звучали горечь и отчаяние. Он ненавидел всех, даже собственную мать, которая готова была солгать, украсть и даже убить, лишь бы продлить сыну беспечное и беззаботное существование.
– Хорошо, я попробую, – пообещала Чармиан.
После обеда, вечером, она действительно предложила миссис Шолто пойти погулять с нами. Эван не стал обедать и демонстративно заперся в маленькой душной библиотеке.
– Мы собираемся пройтись до городка и обратно. Зайдем в пивную выпить чего-нибудь. Вы не хотите составить нам компанию? Здесь принято собираться по вечерам в местной пивной.
Старая леди иронически улыбнулась и ничего не ответила. Она знала, что может позволить себе не отвечать на вопросы.
– Значит, вы не хотите пойти с нами в пивную, мама? Ну, тогда просто погуляем?
– Нет, благодарю. Я не оставлю моего бедного мальчика одного. Это было бы жестоко.
– Но он хочет остаться один, мама! Он хочет этого.
– Может быть. Но речь идет не о том, чего он хочет, а о том, что для него лучше.
– А вы знаете, что для него лучше?
– Моя дорогая, – промолвила миссис Шолто таким загадочным тоном, что он показался мне почти зловещим. – Я знаю его немного лучше, чем ты.
Чармиан прикусила губу и круто повернулась.
– Клод, – сказала она, – подожди меня на крыльце, я сейчас выйду. Здесь очень душно, тебе не кажется? – А взгляд ее приказывал: делай, что тебе велят.
Я вышел и сел на ступеньку маленького уродливого крыльца. Как только они заговорили, я понял, что услышу каждое слово, даже если бы я этого и не хотел. Но я хотел знать, что происходит в доме. Нервы были напряжены до предела, мне казалось, что Чармиан грозит почти физическая опасность. Я не хотел оставлять ее одну даже на полчаса.
Луна еще не взошла. Я сидел в полной темноте, лишь огонек моей сигареты прочерчивал в ней узоры. Я напряженно вслушивался. У подножия холма, там, где угадывались очертания деревьев, виднелась серая полоса, будто отблеск далеких огней. Ветер шелестел листвой, словно беглец, осторожно пробирающийся сквозь чащу, бесшумно ступающий по мягкой палой листве, боясь вспугнуть тишину внезапным хрустом сломанной ветки.
– …вы не хотели, чтобы он женился на мне!
– Моя дорогая, зачем ты говоришь этот вздор? Ты несправедлива.
– Кто знает, понравилась бы вам другая невестка.
– Чармиан, почему тебе так хочется расстроить меня? Разве это хорошо?
Я не расслышал, что ответила Чармиан. Наступила долгая пауза, я подумал, что Чармиан уже ушла и сейчас появится на крыльце.
Но вот я опять услышал высокий и необычайно звонкий голос миссис Шолто:
– Ты была слишком молода для него, Чармиан. Возможно, более зрелая женщина помогла бы ему больше.
– Как смеете вы говорить мне такие вещи?
В голосе Чармиан звучали ненависть и боль незаслуженной обиды.
Старая леди попыталась возразить:
– Прошу тебя, Чармиан…
Снова наступила пауза.
– Простите. Но это было ужасно несправедливо с вашей стороны. Я страдала от его неверности, а вы поощряли ее. Я могла бы давно стать свободной, но…
– Но ты любила его. Стоит ли ставить себе в заслугу то, что было для тебя естественной потребностью, Чармиан? Ты не могла оставить мужа.
– Я перестала любить его после того, как родилась Лора. Я не люблю его больше. Но я остаюсь с ним.
В наступившей тишине слабый шорох листвы показался мне громким, будто по холмам, рощам и лужайкам прокатился тяжкий вздох. В воздухе запахло чем-то пряным и сладким. Но была осень, и цветы давно отцвели.
– Как жаль, что мы не понимаем друг друга, – промолвила миссис Шолто. – Хотя мне кажется, я могла бы тебя понять. Я знаю, что у тебя доброе сердце. Но ты еще дитя, а умные дети должны слушаться.
И снова я не расслышал, что ответила Чармиан.
– Я знаю, что ты умеешь быть сдержанной и разумной. Ты произвела на меня приятное впечатление именно своим умением держаться, но в душе ты все же маленькая грубиянка.
– Я – грубиянка? – громко и гневно воскликнула Чармиан. – Вы так считаете, мама? Хорошо. Тогда я буду и в самом деле груба. Я скажу вам прямо, что вы должны оставить в покое Эвана. Он не выносит ваших забот, не выносит вашей жалости. Ему сейчас больше всего на свете нужны покой и возможность побыть одному. И вы не имеете права мешать ему.
Тишина. Далекая серая полоса на горизонте стала светлее, слабо блеснул сквозь пелену тумана встающий месяц. В лесу запела ночная птица, тоскливо, монотонно. Затем я услышал чей-то плач, нарочито громкий, с правильно чередующимися всхлипываниями и, конечно, слезами, которые катились одна за другой, крупные, как капли из иссякшего фонтана.
– Мама, перестаньте, прошу вас!
– Мой мальчик, мой сын…
– Да, и мой муж. Вы и он доведете меня до сумасшествия, слышите?
– Мой сын! Они бросят его за решетку, отнимут его у меня, оторвут от всех его близких. Когда его вызвали в суд, а я осталась дома, я корчилась от боли, словно вновь рожала его на свет. Ты не поверишь, я знаю, все вы, молодые, ничему не верите. Но я корчилась от боли, я рожала его, моего сына, второй раз.
Она с каким-то садистским сладострастием изливала на Чармиан свое горе, желая заставить ее страдать вместе с нею, мучиться, плакать и корчиться от боли.
Но беспощадный голос Чармиан хлестал ее, как кнут:
– Я верю и не верю вам, мама. Я не знаю, где правда, где ложь. Знаю только, что вы должны оставить его в покое. Он сам сказал мне это.
Что-то задело мою ногу, словно удар электрического тока. На крыльцо прыгнул кот и скрылся в доме.
– Терпеть не могу, когда лгут! – громко произнесла миссис Шолто, отчеканивая каждое слово. – Я всегда ненавидела мелкую, гадкую ложь!
Она так неожиданно появилась в окне в ореоле мягкого желтого света лампы, что я невольно отпрянул назад, в тень, испугавшись, что она увидит меня. Затем, успокоившись, я снова посмотрел на нее. Каждый мускул ее лица, казалось, пришел в движение, дергался и дрожал от возбуждения. Она без стеснения с громким свистящим звуком слизывала с губ градом катившиеся слезы. Тишину нарушили мелодичные звуки курантов на башне.
Когда Чармиан снова заговорила, голос ее казался ровным и бесцветным; это был голос разумной и зрелой женщины, принявшей решение.
– Мама, когда все кончится и будет вынесен приговор, мы с вами больше не будем жить под одной крышей. Слишком многое произошло за это время.
– Надеюсь, – промолвила миссис Шолто жестким голосом, – у меня найдутся друзья, которые приютят меня. И можешь быть уверена, я не обмолвлюсь ни словом.
– Что вы хотите сказать?
– Я не собираюсь… обсуждать с кем-либо наши семейные дела. Я не стану осуждать тебя и не позволю этого другим. Можешь быть уверена.
– Осуждать меня? С какой стати? За что?
– Разумеется, на это нет оснований. Я, возможно, и могла бы сказать тебе что-нибудь резкое и неприятное, но в душе я верю, что ты хороший человек. Ты хранила верность Эвану. Спасибо тебе за это.
– Где вы собираетесь жить?
Миссис Шолто отошла от окна и, должно быть, прошла в дальний конец комнаты. Я продолжал слышать ее лишь потому, что она произносила слова очень громко и не без умысла.
– Где? Сама не знаю. Когда ты стара и у тебя ничего нет, трудно ответить на такой вопрос. Может быть, Том Лейпер согласится сдать мне комнату. Надеюсь, я буду в состоянии оплачивать ее. Это в том случае, если… если мы порываем навсегда. Я не в претензии, не думай.
Голос Чармиан прозвучал глухо, почти виновато.
– Эти деньги ваши, мама, мы ведь договорились.
Я не расслышал, что ответила старуха, но Чармиан быстро и резко воскликнула:
– Нет, нет, вы должны уехать! Я не вынесу такой жизни, да и вы тоже.
– Хорошо. Я готова принять любые условия. Только скажи, чего ты хочешь. Возможно, если я пойду на уступки…
– Я ухожу, мама. Мне жаль, что так все получилось…
– И хорошо, что так получилось. Ты благородный человек, Чармиан. Я только хотела бы, чтобы ты не оговаривала меня перед сыном.
– Обещайте мне, мама, не трогать его.
Наступила долгая пауза. Затем я услышал:
– Хорошо. До тех пор, пока он сам меня об этом не попросит.
Я осторожно сошел с крыльца и спустился по холму к воротам. Взошел месяц, ярко-желтый, как кусок сливочного масла, его свет заиграл на верхушках деревьев.
Вскоре Чармиан догнала меня. Мы вышли за ворота и пошли по дороге.
– Ну как? – спросил я.
– Она просила не оговаривать ее перед Эваном. Но если я заговорю с ним, я не оставлю от нее мокрого места. – Лицо Чармиан исказили гнев и отчаяние, горькое и страшное. В этом отчаянии была жалость, которой она не смела поддаваться. Чармиан грубо выругалась и вздрогнула. И вдруг крикнула куда-то в темноту аллеи, рассеченную серебряной полосой, крикнула так, словно мы были с нею одни в этом мире:
– Господи! О господи, господи!..
– Не надо ничего говорить, я все слышал.
Любопытство ее было почти машинальным, но оно помогло ей прийти в себя:
– Где же ты был?
– На крыльце, я не думал, что там будет слышно каждое слово. Воспитанный человек на моем месте ушел бы подальше, но я умышленно не сделал этого. Не захотел.
– Ты слышал, что я сказала? – спросила Чармиан. – Ты ведь считал меня тряпкой и размазней? Но видишь, это не так. Я сказала ей, что мы не сможем жить вместе, когда Эван… когда его заберут…
– Что ты тогда собираешься делать? Ты можешь жить с нами, со мной и Элен, если мы к тому времени поженимся. Ты могла бы уехать с нами на север, ведь теперь тебя ничего здесь не удерживает.
Но, сказав эти слова, я тут же пожалел о них. Ведь я хотел оградить Элен даже от капризов родного отца, какое же я имею право заставлять ее строить свое счастье бок о бок с отчаянием и несчастьем Чармиан? Мой разум моментально восстал против этого. Отчаяние всегда казалось мне самым страшным, самым тяжким проклятием человека Я искренне любил Чармиан, но я знал, что, как только она перестанет сопротивляться и примирится с судьбой, между нами ляжет пропасть. И самое страшное, я знал, что не сделаю попытки преодолеть ее.
Следует ли презирать себя за это? Так ли уж это плохо? Мне кажется, каждый из нас должен бояться поражения. И если оно ждет кого-либо из нас, тем хуже для него. Живые должны бежать от мертвецов, иначе их тоже ждет гибель. Все величие человека в его вере в будущее. Если путь его лежит через кладбище, он должен пройти его, не глядя под ноги, как по траве, устремив взгляд вперед и вверх, отдавая любовь, привязанность и нежность живым, тем, кто с ним рядом и к кому жадно протянута его ищущая рука.
Поэтому я постарался вложить в свои слова всю силу убеждения:
– Ты уйдешь от него! Ты знаешь это. Ты все равно уйдешь от них.
Казалось, она не слышала этих последних слов и автоматически ответила лишь на вопрос, заданный мною раньше.
– Я буду жить одна, с Лорой. Благодарю тебя, но я должна быть поближе к Эвану. Нам ведь разрешат изредка видеться.
Она пошла быстрее.
– Должно быть, уже половина девятого. Если мы не поторопимся, нам не удастся выпить, а мне это сейчас просто необходимо.
Я взял ее под руку и заставил умерить шаг. Сквозь ветви деревьев заблестели огни Прайдхерста. Дорога поднималась в гору.
Когда мы вошли в пивную, залитую желтым светом памп, полную табачного дыма и гула голосов, я взглянул на Чармиан. Щеки ее раскраснелись, глаза блестели и казались черными, как уголь, а вся она была, как натянутая струна. Мужчины оборачивались и одобрительно смотрели ей вслед. В ней было столько трогательной, совсем юной прелести, а движения были плавны и осторожны, словно она шла по натянутой проволоке.
– Узнай, есть ли виски, – просительно сказала она. – Закажи мне двойную, нет, лучше тройную порцию. Мне нужны силы, чтобы вернуться в этот дом, а если он опять пьян, то я тоже начну пить. Я еще этого не пробовала, но, кто знает, может, в этом есть смысл.
Виски, однако, не оказалось. В баре не было крепких напитков, и мне пришлось взять херес, чтобы хоть как-то утешить огорченную Чармиан.
– Даже и здесь все против меня, – горько сетовала она.
– Вот уж не думал, что тебе взбредет в голову напиться.
– А почему бы нет?
– Потому что ты первая презирала бы себя. Мучилась от стыда. Я ведь тебя знаю.
– Да, пожалуй, ты прав, – мрачно согласилась Чармиан. – Я бы этого не вынесла. Я видела бы себя этакой пьянчужкой, и меня бы преследовала кошмарная картина, как я в конце концов роняю Лору через перила моста. И все же я выпью еще.
Но когда я подошел к стойке, чтобы повторить заказ, оказалось, что бар уже закрылся. Одна за другой гасли лампы, однако посетители не спешили расходиться.
– Пойдем, – сказал я. Мы вышли на крыльцо.
– Смотри, дождь! – воскликнула Чармиан, словно увидела чудо.
В это лето дождь и впрямь казался чем-то необычным. Мостовые блестели, и крупные капли отскакивали от поверхности луж, словно кусочки стекла. Влюбленные парочки, взвизгивая и радостно смеясь, осторожно ступали по мокрому булыжнику и еще крепче прижимались друг к другу; они словно радовались неожиданно посланному им подарку.
– Надо подождать, – сказал я. – Иначе мы рискуем утонуть в какой-нибудь луже.
– Ничего не имею против, если это случится. И все же пойдем, Клод.
– Зачем?
– Мне всегда не по себе, когда я их оставляю одних. Они словно держат меня на привязи и то и дело дергают за веревочку и тянут к себе.
– Я не собираюсь принимать холодный душ, даже если ты этого хочешь. У меня нет лишнего костюма, чтобы переодеться.
Мы стояли в дверях деревенской гостиницы и смотрели, как мчатся по мостовой потоки воды.
– Знаешь, – сказала Чармиан почти весело, – мне не уйти от них. Даже если я уеду в Австралию. Я все равно чувствовала бы, как они держат меня. Я даже представляю себе, как встаю ночью, одеваюсь, выхожу из дому, иду в гавань, сажусь на первый пароход, а утром снова вижу их – они уже ждут меня по ту сторону океана. Ждут спокойно, без нетерпения и без особой радости, – просто ждут.
Дождь перестал так же внезапно, как и начался. Небо прояснилось, и ярко заблестел серп молодого месяца. Было тихо, только вода продолжала шуметь в канавах.
– Пойдем, пока нет дождя, – сказала Чармиан. Мы пошли обратно к дому Чарльза Эйрли, шлепая по грязи. Дважды мы все-таки угодили в лужу и изрядно промочили ноги. Войдя в ворота, мы увидели на холме сверкающий в лунном сиянии дом. Окна его были темны.
– Кажется, они уже спят, – промолвила Чармиан, вздохнув с облегчением. – Как было бы хорошо! Я просто молю бога, чтобы они уже легли. У меня больше нет сил сегодня.
Мы вошли в переднюю. Там тоже было темно, ни один луч света не пробивался из дверей. В доме царила тишина.
– Пойдем в кухню, там оставался суп, – предложила Чармиан. – Я думаю, мы не успели простудиться, вечер теплый. Я ужасно проголодалась.
Насквозь промокшая обувь оставляла грязные пятна на белых и голубых квадратах линолеума. Мы сняли ботинки и поставили их на решетку камина; я снял даже носки.
– Боюсь, завтра мне придется просить носки и ботинки у Эвана. Хорошо, что хоть нога у него небольшая.
– А ты обратил внимание, какие у него миниатюрные руки?
– Да, а вот у Джонни Филда не ноги, а лапищи. Когда они стоят рядом, кажется, что кто-то в насмешку взял, да и перепутал все, и маленькому Джонни достались конечности, предназначавшиеся для Эвана.
– Дай-ка мне твои носки, я их выстираю. Думаю, если их повесить в вентиляционном люке, они к утру высохнут. А ты пока поищи на верхней полке буфета банку с вермишелевым супом. На этикетке подробная инструкция, как его готовить, так что справишься сам.
В ярко освещенной кухне было удивительно уютно; здесь царили покой и тишина. Чармиан, выстирав заодно еще и свои чулки, принялась счищать грязь с наших ботинок.
А затем мы, усевшись за стол, съели вермишелевый суп. Мне казалось, что мы в доме Хелены в Брюгге и если я выйду за порог, то увижу опустевшую набережную, вдохну аромат цветущего лимона, которым пропитан синий ночной воздух, и буду любоваться лебедями, которые гордо рассекают серебряную гладь канала, отправляясь в свое таинственное ночное путешествие. Чистый профиль Чармиан еще больше напомнил Хелену. Грубая, земная красота Хелены стала более тонкой, хотя и менее эффектной в ее дочери Чармиан. Мать и дочь удивительно напоминали друг друга посадкой и формой головы, только это сходство в конечном счете и было настоящим.
– Да, я выгляжу ужасно, – неправильно истолковала мой пристальный взгляд Чармиан. – Я знаю. Но и у тебя тоже усталый вид. Хотя не понимаю почему. Ведь при твоей нынешней работе у Крендалла ты не очень переутомляешься.
– Я устал от тревоги. Вернее, я чувствовал себя усталым некоторое время назад. Теперь мне лучше.
– Ты будешь счастлив, Клод. Ты веришь в это? А я никогда еще не была так уверена. Элен создана для тебя. А как вы собираетесь поступить с ее отцом? Он будет жить с вами?
– Я сказал ей, что нет. У него есть сестра. Она довольно богата и любит его. Она создаст ему все условия. Мы с Элен будем жить одни.
– Следовательно, когда ты предложил мне жить с вами, это была почти жертва. Да и глупость, пожалуй.
Я начал было возражать, но она быстро перебила меня.
– Пора спать. Мне еще надо взглянуть на Лору.
– Найдется у вас что-нибудь приличное почитать перед сном? Я не уверен, что смогу сразу уснуть.
Чармиан сполоснула тарелки, вымыла кастрюльку, проверила, как сохнет наша обувь, и, наконец, приготовила на утро сок грейпфрута.
– А теперь пойдем в библиотеку и ты сам поищешь, что тебе надо. У Эйрли неплохая библиотека.
Мы погасили свет и босиком вышли в холл. Обсохшая грязь на отворотах брюк царапала мне кожу, я нагнулся и счистил ее. Чармиан тихонько напевала под нос.
Она толкнула дверь, ведущую в библиотеку. Через ее плечо я сразу же увидел их. Шолто лежал на диване, а старая леди сидела рядом на стуле, выпрямившись и сложив руки на коленях. Месяц серебряными шестипенсовиками отражался в их глазах.
Я почувствовал, какой неожиданностью это было для Чармиан. Голова ее дернулась назад, словно от удара.
– Вы не спите? Мы думали, вы давно в постели. Почему вы сидите в темноте?
– А зачем спать? – спросил Эван, тяжело ворочая языком. – Какой толк? Иди сама спать.
– Мы как раз собирались. Клод хотел взять книгу. Можно мне зажечь свет?
Миссис Шолто, не проронив ни слова, зажгла около себя настольную лампу.
– Поищи, – сказала Чармиан, обращаясь ко мне. – Я думаю, ты найдешь что-нибудь. Я не буду тебя ждать. Спокойной ночи.
Я ходил вдоль книжных полок с неловким чувством человека, который остался один в музее восковых фигур. Наконец я взял какой-то детективный роман.
– Попали под дождь? – вдруг спросила миссис Шолто.
– Да. Вернее, мы переждали его, но изрядно промочили ноги, когда шли обратно.
– Хорошо, что я не пошла с вами.
Эван лег лицом вниз и, вытянув руку, положил ее на колени матери.
Неловко повернувшись, она обняла его за плечи и вдруг попыталась приподнять и прижать к своей груди. Она бросила в мою сторону быстрый, торжествующий взгляд и сказала так тихо, словно голос ее донесся откуда-то издалека.
– Вот видите, я нужна моему сыну.
Эван дрыгнул, ногой, словно капризный ребенок, промычал что-то нечленораздельное и, поднявшись, посмотрел на нее.
– Что, милый? – спросила она.
– А? В чем дело? – непонимающе и испуганно спросил он. И тут увидел меня. – Нашел что-нибудь? – Поднявшись с дивана, он с трудом встал и, пошатываясь, прошел в другой конец комнаты, где налил в стакан джину. – Выпьешь?
– Нет, благодарю. Я собираюсь спать.
Эван медленно пил джин, и его неестественно блестевшие глаза настороженно следили за мной и миссис Шолто. Вдруг он громко отрыгнул, и по телу его прошла конвульсивная дрожь. Он стоял посреди комнаты, беспомощный и растерянный, с таким видом, будто тьма наползала на него, а пол зыбко колыхался под ногами. На лице его были отчаяние и ужас, ибо он и сам не знал, что так страшно напугало его. Сделав шаг вперед, он наткнулся на столик и свалил вазу с хризантемами на пол. Я взял его за руку и помог добраться до дивана. Он снова упал на него ничком.
– Я сама присмотрю за ним, – торопливо сказала миссис Шолто. – Так будет лучше, Клод.
Она сгорала от стыда, что я вынужден помогать ее мертвецки пьяному сыну, сердилась на него за то, что он не постеснялся предстать передо мной в таком виде.
– Когда ему станет лучше, скажите ему, что я не сплю. Я буду в своей комнате. Я приду, как только понадоблюсь ему.
Она еле держалась на ногах от усталости, и я почувствовал жалость к ней, но вместе с тем раздражение и стыд оттого, что жалею ее лишь тогда, когда ее материнские страдания принимают столь явную форму физических страданий.
Я проводил ее до лестницы. Она пыталась еще что-то говорить мне, какую-то совсем ненужную ложь.
– Его отец был хорошим, благородным человеком. Я рада, что он не дожил и не видит этого. Он не вынес бы такого позора. Матери сильнее отцов. Они способны вынести все. – Она сделала в мою сторону какой-то странный неловкий жест, словно хотела выразить мне свою признательность. Затем, поникнув и сгорбившись, стала медленно подниматься по лестнице.
Я вернулся в библиотеку. Эван спал, что-то бормоча во сне. Отвратительный запах винного перегара и страх – они были почти физически ощутимы, окутывали Эвана, как незримый кокон. Я собрал с ковра хризантемы и поставил их обратно в вазу и кое-как подтер воду с ковра. Затем придвинул поближе настольную лампу, закурил и раскрыл книгу.
Я не заметил, как уснул. Когда я проснулся, солнце уже взошло. Эвана не было в комнате. Окно библиотеки выходило на лужайку, отсюда были видны грядки с огурцами, тянувшиеся прямо к опушке леса. Яркое утреннее солнце пригревало так жарко, что от мокрой после вчерашнего дождя травы и деревьев поднимался белый пар. Клубясь и переливаясь радужными красками, он собирался плотными облачками над неглубокими лощинами и колыхался, когда с запада налетал ветерок.
Эван прохаживался взад и вперед по полоске подстриженной травы. Губы его двигались, словно он отсчитывал шаги. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Один, два, три, четыре, пять… Я направился к нему.
– Здравствуй, – дружелюбно приветствовал он меня. – Зачем ты встал в такую рань? Сейчас ведь не больше шести.
