Текст книги "Решающее лето"
Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 27 страниц)
– В таком случае я молю небо, чтобы он не появился.
Механик снова повторил свой номер с неожиданным появлением из-за портьеры. На этот раз он неловко держал в руках две чашки дымящегося чая, расплескавшегося на блюдца.
– Я подумал, что вы, пожалуй, уже пожалели, что отказались от чая.
Я собрался было сказать ему, что совсем не жалею об этом, так как не намерен распивать здесь чаи, но Чармиан взглядом остановила меня.
Механик принес еще один стул, соорудил нечто вроде чайного столика, снял чашки с блюдец, и, подойдя к двери, выплеснул чай из блюдец прямо на улицу. Затем он снова поставил чашки на блюдца, отошел и прислонился к прилавку с таким видом, будто объявлял, что теперь он готов вести с нами беседу.
Чармиан отпила глоток подозрительного напитка.
– Мистеру… э-э… майору Шолто пора бы уже вернуться, не так ли? – Было видно, что, произнеся слово «майор», она и сама этому удивилась.
– Да, пора. Я думаю, он сейчас будет. Зашел, должно быть, в какой-нибудь магазин. Как вы думаете, все лето будет такое?
– Надеюсь, что нет. Май был хорошим.
– Да, май был теплый. Зато теперь… – начал было механик, а потом вдруг крикнул: – Морис!
Из задней комнаты появился знакомый нам паренек.
– А ну-ка убери этот хлам. Тебе бы только штаны просиживать… Нет, не этот, вон тот. Соображать надо, недотепа. Давай, давай! – И, заставив Мориса складывать какие-то ящики, он повернулся к нам и, доверительно понизив голос, сказал: – С этими евреями никогда не знаешь, кто тебе попадется – набитый дурак или пройдоха. Этому не мешало бы быть поумнее.
– Пожалуйста, не надо таких разговоров, – резко оборвала его Чармиан. – Ужасно глупо говорить так о какой-либо национальности. – Морис, без сомнения, слышал этот разговор. Не знаю, в чьих глазах было больше удивления, в его или в глазах механика, когда они оба посмотрели на Чармиан.
– Простите, – извинился механик, – это я просто так. Я не хотел сказать ничего плохого. Он и сам это знает.
– Может быть, но я нет.
– Еще раз приношу свои извинения. Эй, Морис, пойди погляди, куда запропастился майор Шолто.
Паренек вышел на улицу.
– Дела у вас, кажется, идут не слишком бойко? – спросил я.
Механик пожал плечами.
– Правда, с продажей автомобилей теперь не очень развернешься, – продолжал я.
Он указал на загроможденную всякой всячиной витрину.
– На это всегда есть спрос.
Открылась дверь, и вошел Эван. Следом за ним осторожно протиснулся Морис и юркнул за портьеру.
Эван смотрел на Чармиан, не в силах скрыть своего удивления.
– Здравствуй, дорогая. Вот неожиданность!
Чармиан поднялась со стула.
– Не правда ли? Ты рад?
У нее был вид любящей молодой жены, которая хочет понравиться мужу.
– Я хотела попробовать новую машину, а Клод как раз оказался свободен, вот я и пригласила его посмотреть твой магазин. Правда, Клод не очень хотел, – добавила она, этим как бы оправдывая меня и в то же время подтверждая неслучайный характер этого визита.
– Боюсь, что пока мне вам похвастаться нечем, – сказал Эван, поворачиваясь ко мне. – Но у меня большие планы. Есть кое-какие шансы, если удастся закрепиться. Лаванда, надеюсь, вас здесь развлекал. – Он подтолкнул механика вперед. – Познакомьтесь, Джордж Лаванда, моя правая и вполне надежная рука.
Казалось, этой характеристикой он не столько отдавал должное механику, сколько заискивал перед нами. Чармиан, услышав столь необычную фамилию, едва скрыла свое удивление и поспешила вежливо ответить:
– О да, мистер Лаванда был очень внимателен и угостил нас чаем.
– Я очень рад, что вы даже чай пили, – ответил Эван.
Я понял, что он буквально кипит от злости и готов если не убить нас, то по меньшей мере вышвырнуть за дверь.
Лаванда не собирался оставлять нас одних. Отойдя к прилавку, он облокотился о него, решив, что в создавшейся ситуации ему лучше играть роль стороннего наблюдателя, а не компаньона и правой руки.
– Все удалось сделать, что хотели, сэр? – деловито осведомился он.
– Нет. Руттера не оказалось на месте, а от Спаршота я так толком ничего и не добился. Сказал ему, что зайду завтра.
– Да, нелегко теперь вести дела, – заметил Лаванда, театральным жестом воздев руки, словно призывал небо в свидетели.
– Это продается? – спросила Чармиан, указывая на красно-синий автомобиль на витрине.
– Есть еще один такой же, в ремонте, – ответил Эван. Он многозначительно посмотрел на Лаванду, тот в ответ понимающе поднял брови и вышел.
Эван присел на край прилавка, покачивая ногой. Он казался подчеркнуто элегантным в этой нелепой обстановке.
Он протянул нам свой портсигар.
– Разумеется, я и не ожидал произвести впечатление. Я никого не приглашаю, пока здесь не наведен еще порядок. Я намерен переоборудовать этот сарай, как только получу наконец разрешение от муниципалитета.
– Для начала не мешало хотя бы полы вымыть, – назидательным тоном сказала Чармиан. – Разве твой Лаванда не может этого сделать?
– Нет, – сказал Эван, посмотрев на нее в упор своими голубыми глазами. – Лаванда не уборщица. Он один из лучших механиков в этом квартале, и я не знаю, что бы я без него делал.
– Ну, тогда Морис, – не сдавалась Чармиан.
– Он моет, хотя этого и не видно. Здесь осталось столько грязи после войны, да и кого в этом грязном мире беспокоит грязь? Главное, что теперь это все мое. Я сам себе хозяин.
– У тебя и гараж есть поблизости? – спросил я.
– Пока всего лишь сарай. Однако далековато. – Он стряхнул толстый слой пепла с сигареты прямо на пол. – Теперь дел у меня побольше, чем у тебя, старина, – шутливо заметил он, обращаясь ко мне. – Или мне так кажется?
– Нет, я думаю, что ты теперь по-настоящему занят.
– У тебя на сегодня есть еще какие-нибудь дела? – спросила Чармиан. – Может, передашь их Лаванде и Морису, и мы захватим тебя с собой?
Эван отрицательно покачал головой.
– Я жду клиента к четырем часам. Я не могу уйти.
У входа остановился невзрачный «остин». Из него вышла высокая, нарядно одетая девушка с длинными растрепанными, как у цыганки, волосами; она с независимым видом вошла в магазин, держа под мышкой щенка. Эван соскочил с прилавка. Девушка радостно устремилась к нему.
– Эван! Есть новости?
Эван еле заметным кивком указал на нас. Она повернулась и, увидев нас, растерялась от неожиданности.
Эван представил ее.
– Мисс Хардресс.
– Здравствуйте, как поживаете? – пролепетала она.
– Здравствуйте, – ответили мы с Чармиан нестройным дуэтом.
– Сюзан – моя клиентка, – пояснил Эван, – она племянница Рэя Паркера. Мы пытаемся подобрать ей что-нибудь поприличнее. Но боюсь, что это почти безнадежно.
– Нет, не может быть! – Мисс Хардресс, придя к заключению, что мы особого интереса для нее не представляем, очевидно, решила нас попросту игнорировать. – Вы ведь были почти уверены, Эван, помните?
– А теперь все изменилось. Я позвоню вам завтра.
– Ах черт, вот досада! – Девушка сделала движение, словно собиралась уйти.
Чармиан, не глядя на нее, сказала:
– Эван, мы, пожалуй, пойдем. У тебя дела, а нам хочется где-нибудь еще выпить чаю. До вечера.
– Пока, детка, – промолвил Эван с явным облегчением.
Появился Лаванда и, увидев, что мы уходим, церемонно пожал нам руки, как бы утверждая свой особый статус в магазине Эвана. Мисс Хардресс тут же села на стул, который освободила Чармиан.
Когда мы с Чармиан шли к машине, она, не глядя на меня, тихо сказала:
– Даже здесь он их находит. Ну что за… – она явно подыскивала слова, которые произнесла бы в этом случае Хелена, – …что за блудливый кот!
– Надеюсь, ты довольна визитом?
– Радоваться нечему. Именно этого я и боялась.
– Чего?
– Подозрительной неизвестности. Какие дела может вести Эван в такой дыре и с такими помощниками, как этот его… Лаванда? О господи, что за фамилия! Он просто ужасен! А Эван перед ним лебезит. Что они затевают?
– Не знаю. Меня это мало интересует. Говорил я тебе, что не надо было ехать.
– А та Сюзан? Кто она? Нет, все это очень и очень странно.
– Ей-богу, нет ничего странного в том, что Эван увивается за женщинами. Пора бы к этому привыкнуть.
– Разумеется, если это его очередная любовница, в этом нет ничего странного. Но она его клиентка!..
– Ну и что здесь такого?
– Не представляю, какие у него вообще могут быть клиенты.
Мы ехали по пустынной улице, оставив далеко позади похожий на дурной сон «Автомобильный салон «Марта».
– Неужели ты намерена ломать себе голову над этим? – спросил я Чармиан.
– Ты имеешь в виду Сюзан? Конечно, нет. Я привыкла, и к тому же мне теперь безразлично.
– Нет, я имею в виду магазин. Право, не стоит. Это бесполезно.
– Нет, я не буду ни терзаться, ни ломать себе голову. У меня было только одно желание – выяснить. Это все, что мне было нужно. Теперь, когда я знаю о «салоне», Лаванде и Морисе, они меня больше не интересуют.
Мы поговорили еще о чем-то, пока не въехали в кварталы Вест-Энда.
– Я увижу тебя до отъезда? – спросила Чармиан.
– Не думаю.
– Ты надолго?
– На месяц, не больше.
– А что говорит Элен? – спросила Чармиан.
– Уверен, что ей все равно.
– А я уверена, что нет, – загадочно произнесла Чармиан. – Даже наверняка знаю, что нет. Смотри, будь осторожен. Слышишь?
– Ты о чем?
– Не испытывай ее терпения. Оно может кончиться, и совсем неожиданно для тебя. Я буду в отчаянии, если это случится. Мне хочется, чтобы вы были вместе.
Чармиан довезла меня до моей новой квартиры у вокзала Виктории, но зайти отказалась. Сняв руки с руля и уронив их на колени, она вопросительно посмотрела на меня.
– Ну так как же?
– Что «как же»? – спросил я настороженно.
– Ты хочешь, чтобы вы с Элен были вместе?
В ее взгляде было столько нежности и дружелюбия, что я не смог ей солгать.
– Да, хочу.
Она легонько коснулась губами моей щеки.
– Ты не представляешь, как я рада!
– Только нельзя спешить. Мне следует прежде решить, как быть с Крендаллом. Если я уйду от него, надо немедленно искать новую работу.
– Для тебя не менее важно не упустить время, Клод, – многозначительно сказала Чармиан и снова поцеловала меня. – Ну, пока. Желаю приятной поездки. Привези мне нейлоновые чулки и обязательно напиши.
– Напишу. Не думай ни о чем, слышишь?
– У меня на это просто не будет времени. Я отказываю прислуге и теперь сама буду заниматься Лорой. Она единственная моя радость, и я хочу наслаждаться каждой минутой.
Нагнувшись, Чармиан открыла дверцу машины и выпустила меня. Махнув мне на прощанье рукой, она уехала.
Я так боялся новых осложнений в моих отношениях с Элен, что за оставшиеся до отъезда четыре дня мы виделись всего один раз. И как назло в этот день у ее отца был очередной приступ ипохондрии и мнительности.
Мне стыдно вспомнить, как я вел себя тогда, стыдно за свое малодушие и нерешительность, стремление обходить острые углы, за внезапные порывы и трусливые попытки тут же дать отбой. Тогда все представлялось изощренной игрой, в которой Элен с удовольствием принимает участие. Но, оглядываясь назад, я теперь понимаю, что вел себя не только бездушно по отношению к ней, но и просто глупо. Существует несколько стадий любви и увлечения. Бесспорно, я любил Элен. Но, выражаясь словами Стендаля, «кристаллизация» чувства еще не наступила. Но она была, как никогда, близка в момент расставания, когда из тысячи слов, которые можно было сказать друг другу, я смог произнести лишь ее имя, а она в ответ прошептала мое. Если бы отход поезда задержался хотя бы на минуту, мы бы поцеловались, как настоящие влюбленные. Но поезд тронулся точно в положенное время, разлучив нас, и между нами выросла преграда из вокзальных шумов и сутолоки, свиста пара и лязга буферов, и в этой какофонии звуков потонули, едва успев родиться, слова которым так и не суждено было быть произнесенными и услышанными.
Элен с категоричностью, напомнившей мне Харриет Чандлер, сказала, что придет проводить меня, но что-то помешало ей прийти вовремя. Помню острое чувство страха при мысли, что она не придет, сменившееся затем досадой и разочарованием, когда я увидел ее тонкую фигурку, торопливо пробирающуюся сквозь толпу на перроне, ее бледное, поднятое кверху лицо и сияющие глаза. Я окликнул ее, и Элен увидела меня. Я спустился на перрон, мы говорили, не помню даже о чем. Должно быть, она объясняла причину своего опоздания или рассказывала об очередной выходке отца – это не имеет теперь значения. Мы говорили, почти не слушая друг друга.
Раздался свисток. Мы, как-то неловко столкнувшись, на мгновение прильнули друг к другу, испуганные и смущенные. Я поцеловал ее в щеку, она меня куда-то в подбородок. Я вскочил на подножку уже тронувшегося вагона. Меня вдруг охватило страстное желание остаться, никуда не уезжать, быть с нею, без разлук и расставаний. Где-то были те единственно нужные слова, которые следовало бы сейчас сказать, но я не нашел их, я смог лишь произнести ее имя и в ответ услышал свое. Чьи-то фигуры и машущие руки заслонили ее от меня, а потом клубы паровозного дыма скрыли и вокзальный перрон, и Элен. Мне не оставалось ничего другого, как войти в купе, сесть на свое место и уткнуться в утреннюю газету.
Я впервые пересекал Атлантику и поэтому ступал по палубе лайнера с робостью и волнением новичка, впервые попавшего в школу. Утро было на редкость хорошее, море чернильно-синее, а небо – ярчайшей чистой голубизны. Крылья чаек отливали на солнце золотом, а их силуэты напоминали геральдические лилии. Я старался наслаждаться чувством абсолютной свободы, смаковать ее, как доброе вино. Эти мгновенья больше не повторятся, твердил я себе, вдруг охваченный беспокойством, что по-настоящему не смогу оценить их, и радостное сознание свободы незаметно растворилось в этом тревожном чувстве. Мне казалось, что самое главное сейчас, чтобы не испортилась погода, чтобы чистым оставался горизонт, и я со страхом смотрел на густую синеву моря, боясь, что оно вот-вот станет черным.
Облокотившись о перила, я смотрел на стеклянные горы, разлетающиеся вдребезги под носом парохода, и бурлящую белую пену. Голова кружилась, то ли от острой радости, то ли от тоски, и я вдруг ощутил свое полное одиночество. Я отошел от перил и медленно зашагал по палубе, поглощенный незнакомыми мне чувствами, и, разумеется, не заметил бы Хэтти Чандлер, если бы она не преградила мне путь, одновременно обрадованная и удивленная, необычайно эффектная и довольная тем, что может предстать передо мною именно в таком виде.
– Хэлло! – воскликнула она, щурясь от яркого солнца, отчего от ее ресниц во все стороны побежали золотистые лучики. – Вот так сюрприз!..
На ней было какое-то сверкающее, словно из золота, платье и ярко-красное широкое пальто. На светло-каштановых волосах была высокая алая шапочка, а вокруг шеи в несколько рядов – нитка прозрачного круглого янтаря. Она была похожа на флорентийского пажа, юношу-епископа или на рекламу сигарет «Лаки страйк». Она протянула мне обе руки не столько в искреннем порыве, сколько стремясь подольше удержать меня на расстоянии, чтобы я мог как следует налюбоваться ею.
– Значит, вы были в Англии и не потрудились даже известить меня об этом? – обрадованно воскликнул я.
Отпустив мои руки, она пошла рядом.
– Да. Я весь этот месяц провела в Лондоне.
– Почему же вы не позвонили?
– О, – сказала она, глядя себе под ноги, – я решила не делать этого. – Она взглянула на меня с видом деревенской простушки, веселой и озорной. – Вы не очень вдохновили меня в прошлый раз.
– Я ответил на ваше письмо.
– Да, но что это был за ответ! Никаких намеков, даже приглашения на вальс. Вы действительно сухарь, Клод! Крен предупреждал меня.
– Следовательно, вы и Крендаллу запретили говорить мне, что вы в Англии?
– О нет, я этого не делала. Крен и сам не знал. – Она внезапно посерьезнела. – Видите ли, я бываю здесь раза три в год. Во всяком случае, бывала до войны. Одной встречи в год с Креном вполне достаточно для выполнения родственного долга. Совсем незачем видеться с ним каждый раз, когда я приезжаю сюда, не так ли? Где вы будете жить в США? В Нью-Йорке?
– Да. Я получил приглашение от некой миссис Румер, клиентки Крендалла. Она коллекционирует картины английских художников, и мы надеемся ей кое-что предложить.
– Вирджиния Румер? Неужели! Ну, мой милый Клод, боюсь, что вас ждет разочарование. Она ужасно глупа, довольно практична и себе на уме. Может наобещать и ничего не купить. Я ее знаю. Если вам станет невмоготу, приезжайте ко мне. Я предоставлю вам кров, к тому же это будет выглядеть вполне благопристойно, так как со мной сейчас живет моя сестра. Она намного старше меня, ужасно эксцентрична, но добрейшая душа.
Харриет болтала без умолку, доверительно и откровенно – легкая, быстрая, несущая бодрость, как свежий морской ветерок. За ленчем она перезнакомила меня с добрым десятком людей – казалось, на пароходе не было человека, которого она не знала бы или о котором не была бы наслышана.
– Он впервые пересекает океан, – рассказывала она всем, – а это значит, что меня ожидает малоприятная перспектива мерзнуть на рассвете на палубе и показывать ему Манхэттен при восходе солнца. Придется, ничего не поделаешь. Но, клянусь, это уже в последний раз! Больше никто и ничто не заставит меня сделать это.
Без всякого сожаления я расстался со своей свободой. Я знал, что так будет. О какой свободе могла идти речь, если рядом была Харриет Чандлер, заставлявшая каждый пустяк сверкать огнями фейерверка. Огненное колесо, золотой дождь, причудливые снопы искр, хвостатые кометы – все должно было искриться, вспыхивать и вертеться, слепя глаза. Харриет была прелестна и утомительна. Когда она попрощалась со мной на нью-йоркском причале, я почувствовал огромное облегчение. Однако не прошло и суток в доме миссис Румер, как я уже звонил Харриет и приглашал ее пообедать со мной.
Глава четвертая
Суждения Харриет, как я быстро убедился, были неглубоки и случайны. Она часто ошибалась, ибо имела привычку судить обо всем по первому впечатлению, а потом не хотела менять своего мнения, даже если на то были все основания.
Вирджинию Румер отнюдь нельзя было назвать глупой или даже недалекой. Но поскольку ее юмор был несколько грубоват, Хэтти, не задумываясь, отнесла ее к разряду людей, способных нагонять тоску. Миссис Румер было за пятьдесят; это была высокая, полная и удивительно красивая женщина, сумевшая в свои годы сохранить непосредственность школьницы, чем она чуть-чуть кокетничала. Non sequitur было ее обычной уловкой. Намеренно сказав какую-нибудь глупость, она ждала, пока ее собеседники вдоволь насладятся ею, а потом, принимая невинный и несколько пристыженный вид, словно просила быть к ней снисходительными. Ее многочисленное семейство, состоявшее из мужа и взрослых детей, любило ее именно за эти невинные проказы, а она рада была доставить им удовольствие. Однако со мной Вирджиния Румер держалась искренне и просто. Она была практичной и деловой женщиной и постаралась познакомить меня со всеми, кто мог быть мне полезен. Она неплохо разбиралась в американской и французской живописи первой половины XIX века, но почти ничего не знала об английских художниках этого периода. Ее очень интересовали работы Виктора Пасмора и Айвона Хитченса, и она попросила меня приобрести для нее небольшое полотно Мойнигана, которое ей довелось несколько лет назад увидеть в Национальной галерее на выставке художников военных лет.
Она не разделяла моего интереса к работам современных американских живописцев, и ей совсем не нравился Бен Шаан, хотя она согласилась, что композиция картины «Прелестная доярка» очень удачна и передает лирическое настроение художника.
В политике она придерживалась либеральных взглядов, храбро выступала в защиту воззрений своих друзей и согласилась со мной, что военный психоз в Америке принял устрашающие размеры.
– Объясните мне, – спросил я как-то ее, – откуда у вас, американцев, этот ужасный комплекс вины? – Сказав это, я почему-то вспомнил смущенно улыбающегося Джонни Филда.
– А разве мы действительно в чем-то виноваты? – Лицо «школьницы» посерьезнело, и лоб прорезала морщинка. – Ага, понимаю! Вы имеете в виду атомную бомбу. Но вы виноваты в этом не меньше, чем мы. Правда, сброшена она была нашими руками, и это главное. Но чувство вины может мучить и за то, что пока не содеяно.
Я попросил ее объяснить, что она хотела сказать, но она промолчала, лишь пожав плечами и беспомощно разведя руками. Очевидно, ей самой многое еще было непонятно.
– Мне кажется, что мы с вами почему-то избегаем быть до конца откровенными, – сказал я. – А возможно, следовало бы…
На губах ее мелькнула загадочная улыбка.
– Что ж, давайте попробуем.
– Неужели вы действительно верите, что русские начнут новую войну?
– У нас в Штатах многие так думают.
– А вы сами?
– Нет. Не понимаю, зачем русским война. Однако многие американцы панически боятся, что Россия начнет первой и поэтому готовы хоть сейчас нажать кнопку, лишь бы опередить их и использовать все преимущества такого приоритета.
– Значит, молниеносная война? Но она не будет такой, какой вы ее себе представляете. Война – это всегда оккупация чужой земли, даже если есть атомная бомба. А оккупация – это вооруженные солдаты.
– Нет, война теперь будет другой. – Она подняла голову и пристально посмотрела на меня. – А вы в Англии, разве вы не испытываете страха, не ждете новой войны, не говорите о ней? – Она улыбнулась. – Вот так, собравшись вдвоем, втроем?
– Нет, – сказал я и добавил: – По крайней мере сейчас. Может быть, это будет позднее. Но пока – нет.
– А почему? Впрочем, я и сама могу ответить на этот вопрос.
– Здесь может быть два ответа, – сказал я. – Во-первых, простой англичанин слишком озабочен. Я хочу сказать, у него слишком много сейчас своих личных послевоенных забот, обусловленных карточной системой и всяческими нехватками. Каждый стремится прежде всего определить, что ждет его самого в будущем. Ну и, во-вторых, англичанин видит вокруг себя разрушения, причиненные последней войной, он видит их везде – вдоль железнодорожного полотна, когда едет поездом на работу, на городских перекрестках из окон автобуса. Вот пустырь там, где когда-то стоял знакомый кабачок, а на пустыре играют дети. Он думает: сколько еще понадобится лет, чтобы расчистить руины. Рядовой англичанин не готов к новым разрушениям, несмотря на военную истерию, которую время от времени раздувают газеты. А потом, англичанин не представляет себе Россию в качестве врага.
– А мы живем в атмосфере вечного страха, – заметила миссис Румер. – Как хорошо, что у вас этого нет. Хотела бы я знать, кто из нас прав. И тем не менее объясните, почему вы считаете, что у американцев комплекс вины?
Однако в эту минуту в комнату вошел Делмар, муж миссис Румер. Она мгновенно преобразилась, серьезность и скрытая тревога сменились милой суетливостью и простодушной беззаботностью.
– О Дел, мы с Клодом только что говорили о психологии американцев и англичан, и представляешь; он вполне серьезно отнесся к моим высказываниям. Теперь и ты не должен над ними смеяться.
– А разве я смеялся, дорогая? – ласково возразил Делмар и, наклонившись, поцеловал ее в щеку. – Ты сама знаешь, что этого никогда не было.
– Еще бы! – воскликнула она, чуть подпрыгнув в кресле. – Ведь я не менее серьезный человек, чем вы. Может быть, даже серьезней вас всех.
– Не сомневаюсь.
– И я тоже, – радостно воскликнула она, и супруги обменялись взглядом, который красноречиво говорил об их искренней привязанности. Я почувствовал себя лишним.
Мне нравился Нью-Йорк, его яркие огни и резкие тени, его неожиданные контрасты: небоскребы – и рядом одноэтажные дома. Мне нравился даже шум этого города. Я виделся с Хэтти Чандлер каждый день, отдавая ей больше времени, чем имел на то право. Я слишком много ел и слишком много пил. Все мне казалось интересным, увлекательным и каким-то почти нереальным.
Прошло около двух недель со времени моего приезда в Нью-Йорк, когда я наконец получил весточку от Элен. Это было ее первое письмо. Если бы я знал, как знаю теперь, что не в характере Элен писать нежные письма, я бы отнесся к нему иначе. Но короткие, лаконичные фразы об отце, Филдах, Эйрли (особенно о нем!) подействовали, как холодный душ. Письмо начиналось словами «Дорогой Клод» и заканчивалось – «Ваша Элен». Листок почтовой бумаги, аккуратно исписанный с двух сторон мелким бисерным почерком.
Лишь получив это письмо, я понял, как мне не хватает Элен, как, сам того не сознавая, я с каждой почтой ждал ее письма. Я был горько разочарован, разочарован настолько, что разорвал письмо и бросил его в корзинку. В этот вечер я отправился с Хэтти в Гринвич-Виллидж, где познакомился еще с какими-то ее друзьями; мы много пили и лишь под утро уехали оттуда, оба почти уверенные, что влюблены друг в друга.
Я проспал до одиннадцати утра. Когда я проснулся, события прошлого вечера предстали передо мной в своем истинном свете. Однако под влиянием горького разочарования в Элен, которая, я был теперь уверен, в сущности, совершенно не любила меня, я убеждал себя, что мне следует жениться на Хэтти. Наша совместная жизнь будет сплошным праздником, и мне все обязательно понравится, как только я немного привыкну. В весьма приподнятом настроении от почти принятого решения я отправился разыскивать миссис Румер. Я нашел ее в кабинете мужа, где она, вооружившись метелочкой, с решительным видом смахивала пыль с книг.
– Муж терпеть не может, когда трогают его книги, – объяснила она, – но по углам уже завелась паутина, я даже видела паука. Вы завтракали?
Я отказался от завтрака. Она внимательно посмотрела на меня.
– Я в вашем распоряжении, мой друг.
И тогда я разразился длиннейшим монологом, основной целью которого, казалось, было как можно чаще произносить имя Хэтти Чандлер. Миссис Румер молча выслушала меня, а затем, положив метелочку на книжную полку, села на диван.
– Послушайте, Клод, – сказала она. – Мне кажется, вы очень хороший человек. Нет, не кажется, я уверена, что это в самом деле так. Я знаю, что вы не обидитесь, если я буду с вами откровенна. Вы не подумаете: что нужно этой старой дуре, зачем она сует нос в чужие дела?
– Нет, не подумаю.
– Вы задумали жениться на Хэтти, мой друг?
Я смутился, не зная, что ответить, а потом сказал:
– Признаюсь, я подумываю об этом. Правда, не знаю, как она отнесется к этому.
– О, можете не сомневаться, она спит и видит это. Я очень хорошо знаю Хэтти Чандлер и знаю, что бывает, когда она одержима какой-либо идеей. Я знала ее еще девочкой и поэтому смело могу сказать вам: вы не должны этого делать. Вы совершили бы непоправимую ошибку.
Я почувствовал неловкость. Я совсем не собирался обсуждать этот вопрос с нею и меньше всего нуждался в ее советах, бередящих и без того неспокойную совесть.
– Вы, возможно, подумаете, – продолжала миссис Румер, – что я говорю это по злобе или из личной неприязни к ней. В любом другом случае, это было бы справедливо, но только не в этом, Клод, потому что вы мне по-настоящему нравитесь, вы нравитесь всей моей семье, и с моей стороны было бы просто непорядочно не предупредить вас из ложных опасений, что вы не так меня поймете. – Она умолкла. – Хэтти вам не пара, Клод.
В комнату вошла горничная. В руках у нее была ваза с мелкими ирисами, белыми, упругими, с бархатной желтой сердцевиной. Она поставила их так, чтобы на них падали лучи солнца и, полюбовавшись с минуту, вышла.
– Вот так каждое утро, – заметила миссис Румер. Она приносит их, а он выставляет обратно. Он любит цветы, но стыдится признаться в этом. Считает, что мужчине это не к лицу.
– А почему Хэтти мне не пара?
– Потому что она человек, неспособный успокоиться на чем-либо одном. Всегда она была такой, еще с детства. Даже выйдя замуж, она не захотела утихомириться и через две недели ей опостылел собственный дом. Это и привело к размолвкам с ее первым мужем. А ведь вам хочется чего-то прочного, Клод, и постоянного – дома, работы, налаженной жизни. Разве не так?
– Хэтти постепенно привыкла бы к этому тоже.
– О нет, только не Хэтти. Значит, вы меня не поняли, когда я сказала, что она не довольствуется тем, что имеет. Хэтти все время чего-то хочет, но и сама не знает чего. Одно время ей показалось, что она нашла то, что ей нужно – это был мой муж, Дел.
На лице миссис Румер появилось недоброе выражение. И хотя я теперь знал, что ею движет отнюдь не одно лишь великодушие и доброжелательность ко мне, я по-прежнему испытывал к ней уважение и симпатию. Я знал, как нелегко ей далось это признание.
– Они встречались. Я чуть не сошла с ума тогда. И не потому, что Дел меня предал. Я умирала от унижения, мне казалось, что я стала всеобщим посмешищем. Я никому не смела рассказать об этом и придумывала всяческие небылицы, объясняя, почему Дела не бывает дома. Я оттягивала как могла, страшную минуту объяснения. И хорошо делала, что оттягивала. Через три недели Дел наскучил Хэтти, и она отправила его домой. Через три недели! Она не может успокоиться на чем-нибудь одном. Ей всегда кажется, что где-то существует лучшее и, не дай бог, она его упустит.
– И после всего этого вы по-прежнему с нею дружны?
– А почему бы и нет? Ведь предполагается, что я ничего не знаю. Дел сделал вид, будто уезжал по делам на Юг. Если бы я намекнула Хэтти, что мне все известно, она настояла бы на объяснении, устроила бы сцену, а это именно то, чего я не могла себе позволить. Кроме того, опасность уже миновала. Делмар сейчас просто не может слышать о ней. – Она легонько щелкнула ногтем по лепесткам ириса, словно наказывала провинившегося ребенка. – Боится ее, как чумы.
Она посмотрела на меня.
– Ну, что вы на это скажете?
– Простите, я очень сожалею…
– Вы влюблены в Хэтти? Потому что, если это так…
– Нет, – ответил я. – Не влюблен.
– В таком случае вы не очень меня презираете. – Она содрогнулась. – Поверьте, мне ужасно стыдно.
– Как могу я вас презирать! – Однако я презирал бы ее, если бы не слова Хэтти, сказанные на пароходе. Отнять у немолодой женщины мужа – это одно, но называть ее после этого скучной и дурой – это уже совсем другое. Во всем, и даже в таких вещах, должна быть элементарная порядочность.
– А теперь идите и скажите Ханне, чтобы напоила вас кофе. – Миссис Румер шумно выпроводила меня из кабинета. Теперь она будет горько сожалеть о своей откровенности. Ей хотелось поскорее остаться одной.
У меня было свидание с Хэтти: мы условились где-нибудь выпить чаю. Она была странно молчаливой и от этого показалась мне еще привлекательней. Все фантастические планы вчерашнего вечера с новой силой овладели моим воображением. Ну, а если она не «успокоится»? Я заставлю ее. И все же меня несколько обеспокоила история с Делом Румером. Что если Вирджинии не все еще известно? Ну а что такое сама Вирджиния? Может быть, и о ней мне могут рассказать нечто подобное? Нет, подсказывало благоразумие, ничего подобного тебе о ней не расскажут. Если бы у Вирджинии были тайны, ты узнал бы их от Хэтти.
