Текст книги "Решающее лето"

Автор книги: Хенсфорд Памела Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)

Глава четвертая

Звонил Крендалл. У него родилась какая-то идея, и он хотел обязательно встретиться. Он наотрез отказал сообщить что-либо по телефону. Крендалл обожал таинственность и буквально из всего мог сделать секрет.

Обрадованный тем, что вечер хоть чем-то будет занят, я решительно отбросил мысли о Чармиан. Хорошо, я воспользуюсь нашей размолвкой и действительно перестану интересоваться ее делами.

Я условился встретиться с Крендаллом в одном из его излюбленных мест. Он неизменно назначал встречи где-нибудь в подвальчиках Уайтхолла или Стрэнда, словно прятался от своры преследовавших его тайных агентов. На этот раз он выбрал бар в подвале дома по соседству со Скотланд-ярдом: кресла, обитые темно-вишневой кожей, под потолком три эффектные деревянные люстры с лампочками в виде свечей. Посетители, казалось, разделяли любовь Крендалла к таинственности, ибо вели разговор только вполголоса и с опаской бросали взгляды из-под круглых полей своих котелков.

Крендалл пришел не один. Он представил мне невысокую молодую американку, губы и светло-рыжие волосы которой, казалось, фосфоресцировали.

– Харриет, познакомься, это Клод Пикеринг. А это миссис Чандлер, Клод. – Он бесцеремонно толкнул нас в кресла, сам сел между нами и сразу же напустил на себя торжественный и загадочный вид.

– Боюсь, что я здесь лишняя и только помешаю вашей деловой беседе, – сказала миссис Чандлер с таким сильным американским акцентом, что все ее «а» были скорее похожи на «о». – Я приехала в Лондон всего на несколько дней, и только поэтому, когда я позвонила Крену, он не смог послать меня к черту.

– У меня нет от тебя секретов, – буркнул Крендалл и подавил вздох, явно свидетельствующий о том, что он соврал. – Харриет – моя кузина, а родственников, как известно, не следует обижать. Как дела, Клод? Как Чармиан? Благополучно добралась домой?

– Она заночевала у меня.

– Жаль, Харриет, ты не можешь познакомиться с его сестрой. Она бы тебе понравилась.

– О, не сомневаюсь, – вежливо заметила миссис Чандлер. Ее оливкового цвета небольшие глаза в густых ресницах весело и лукаво блеснули. Она, без сомнения, находила Крендалла потешным.

– Вы впервые в Лондоне? – спросил я ее.

– О, разумеется, нет! Это мой восьмой или даже девятый приезд в Англию. И третий после войны.

– Ну и как вы находите Англию? Не удивляйтесь, теперь принято спрашивать. Мы ничего не скрываем.

– Что ж, – сказала она задумчиво, – Лондон все такой же серый и грязный. Но кормят прилично.

– Еще бы! Она остановилась не то в «Кларидже», не то в «Дорчестере», не помню точно где.

– Неправда, Крен! – запротестовала миссис Чандлер. – Ты ведь знаешь, я гостила у друзей. Я считаю, что вы все просто молодцы. Вчера, например, меня угостили настоящим бифштексом…

– Тогда тебе повезло на друзей. Ты бы этого не сказала, если бы пообедала у наших друзей. Правда, Клод?

– Бифштексы были из Ирландии.

– Понятно. Ну а что ты будешь пить сейчас?

Миссис Чандлер изъявила желание выпить виски. К моему великому сожалению, в баре нашлось виски. Мне бы очень хотелось, чтобы ей, как и всем лондонцам, пришлось удовольствоваться ромом или пивом.

Когда мы выпили, она потребовала, чтобы мы с Крендаллом не обращали на нее внимания и занялись своими делами. Скрестив стройные и удивительно длинные для ее небольшого роста ноги, она с любопытством, смешанным с иронией, приготовилась слушать.

Крендалл немедленно приступил к делу. Он сообщил мне, что намерен купить небольшую художественную галерею, по соседству с Бонд-стрит и переоборудовать ее под салон современной английской живописи.

– Прекрасное северное освещение, залы хорошо оборудованы. Надо только заново окрасить стены и сделать основательную уборку. Как ты смотришь, Клод, на то, чтобы стать моим партнером?

– А что от меня потребуется?

Он знал, что после смерти Хелены мой годовой доход составляет тысячу двести – тысячу пятьсот фунтов. Вытащив из кармана, коробку из-под сигарет, он показал мне мелко, но четко выписанные на внутренней стороне крышки колонки цифр. Он подробно и по нескольку раз объяснял мне каждую цифру, всякий раз сопровождая это новыми доводами, и наконец прямо спросил, смогу ли я сразу внести тысячу фунтов.

– Мой план таков – ты заведуешь салоном и получаешь комиссионные от продажи картин.

– И жалованье, надеюсь, тоже?

– Разумеется, – натянуто улыбнулся он – Ну так как же?

– Сейчас, через десять минут после того, как ты мне это сообщил, я, разумеется, ничего тебе не отвечу. Мне недостаточно одних только твоих выкладок.

– Браво! – воскликнула миссис Чандлер с ослепительной улыбкой. – Мой отец всегда говорил мне: «Никогда не отвечай сразу, Харриет».

Крендалл метнул на нее сердитый взгляд, на который она ответила милой гримаской.

Пока он снова объяснял мне свои соображения и расчеты, миссис Чандлер собрала пустые стаканы и заказала по второй порции виски.

– Ну, теперь я, надеюсь, тебя убедил? – спросил Крендалл.

Не скрою, на этот раз ему это больше удалось. Идея Крендалла привлекала тем, что отныне у меня могло быть постоянное занятие – состояние, мне доселе почти незнакомое, – и возможность действовать так, как я считаю нужным. Но, с другой стороны, в наше время это было рискованное во всех отношениях дело. Еще один камень, где, умостившись на крохотном пятачке, можно переждать прилив. Мне надоели эти крохотные островки спасения в безбрежном океане, надоело дилетантство. Временами я с завистью и тоской вспоминал дни юности, когда служил простым клерком в страховой компании. Искусство – это нечто преходящее, а вот страхование жизни – это прочно и навеки.

– Ты хочешь, чтобы я сейчас же ответил тебе: да или нет? Однако я должен хорошенько все обдумать. Боюсь, что все же не смогу сразу дать ответ.

– Дай ему подумать, Крен, – вмешалась миссис Чандлер, – а пока давайте пойдем куда-нибудь, где поуютней. Вы знаете такое место, мистер Пикеринг?

Я не знал. Лондон по вечерам весь казался мне мрачным и холодным, и самыми уютными были, пожалуй, автобусы, везущие вас домой.

– В таком случае мы поедем ко мне, – решительно заявила миссис Чандлер; мы с Крендаллом попытались было отвертеться, но ничего не вышло. – У меня есть шотландское виски, возможно, найдется даже немного настоящего американского, если вы его любите.

Миссис Чандлер жила не в отеле, как утверждал Крендалл, а снимала маленькую изысканную квартирку с пансионом над рестораном в районе Сент-Джеймс-парка.

В желтовато-розовой с золотом гостиной Харриет Чандлер казалась гостьей с иной планеты, что почти соответствовало действительности. У нее были очень длинные, тщательно отполированные ногти, в которых все отражалось, словно в зеркале. Они сверкали, когда она снимала с нас пальто, закладывала за спину диванные подушки, зажигала спичку, давая прикурить. А когда она переставляла бутылки, сифон с содовой или стаканы, казалось, будто она играет на музыкальных инструментах. На ней был необычайного покроя казакин в белую и черную полосу, с расходящимися полами и узкая светло-оливковая юбка, в ушах – серьги из черного жемчуга, а на указательном пальце – кольцо с крупной черной жемчужиной.

– Не правда ли, Крен, здесь куда уютней, чем в твоем погребке? Надо было сразу сюда приехать.

– Вы в Англии по делам? – спросил я.

– До известной степени. – Она небрежно упомянула одну из голливудских кинофирм и сказала, что ищет для нее хороший сценарий. – Вы не писатель? Не найдется ли у вас хорошего бестселлера?

– Если я пишу, то только о живописи.

– Жаль. Что поделаешь, – ответила миссис Чандлер, и в ее шутливом тоне прозвучали нотки искреннего сожаления, словно, окажись я писателем, она тут же осыпала бы меня с ног до головы долларами. – Вы сказали, что пишете о живописи? Тогда интересно, что вы скажете об этой вещице.

Она ушла в спальню и вскоре вернулась, держа в руках черный бархатный футляр. В нем лежала изящная миниатюра Николаса Гилльярда – худенькая бледная девушка в коричневом платье сидит на скамье под кустом цветущего шиповника.

– Где вы достали это? – спросил я.

– Личные связи.

– Вы для себя купили?

– Нет, для отца. Он коллекционирует миниатюры.

– Как вы собираетесь вывезти ее?

– А мне незачем это делать. Ведь отец живет здесь. Он остался в Англии, чтобы увидеть начало войны, да так и застрял здесь навсегда. Живет возле Амершэма; вполне счастлив и не хочет возвращаться в Америку.

– Вы с мужем постоянно живете в Нью-Йорке?

– У меня нет мужа, – ответила миссис Чандлер с ослепительной улыбкой. – Вышла замуж в семнадцать, развелась в двадцать один. Обжегшись на молоке… и так далее. Нет, обычно я полгода живу в Беверли-хиллс, а остальное время в Нью-Йорке. – Ее рука скользнула по ножке моего бокала, и она придвинула его к себе, чтобы наполнить.

– Нет, больше не надо, – остановил я ее. – Я отвык от спиртного.

– Паинька! – воскликнула она. – А вот Крен совсем не такой.

– О, Крен всегда умел жить.

– Клод, – внезапно сказал Крендалл, обращаясь ко мне так, будто его кузины не существовало. – Мое предложение должно полностью тебя устроить. Я предоставлю тебе абсолютную свободу действий, меня будет интересовать только деловая сторона. Ну, решай!

– Довольно, – решительным тоном заявила миссис Чандлер. – Дай ему подумать до утра. Он человек серьезный и не дает безответственных обещаний.

– Ох, с каким удовольствием я спроважу тебя на твой пароход, – сказал Крендалл не без раздражения.

Он показался мне совершенно лишним в течение этого часа, что я провел в блестящем обществе миссис Чандлер. Она болтала о пустяках, главным образом о развлечениях: театре, кино, балете и, разумеется, о ресторанах. Рассказала пару сплетен об английской королевской семье и высмеяла их манеру одеваться. Затем рассказала вполне приличный анекдот об одной из голливудских кинозвезд и неприличный о другой, коснулась американских книгоиздателей – она неплохо разбиралась в коммерческой стороне издательского дела – и американской архитектуры, в которой неожиданно оказалась знатоком, затронула и политику, но, заметив, что наши взгляды резко расходятся, перевела разговор на другую тему. Она была интересной и остроумной собеседницей, прибывшей откуда-то с Марса или с Венеры, и, хотя я знал, что едва ли еще когда-нибудь увижусь с ней, ее общество казалось мне в эти минуты отдохновением.

Когда прошло около часа, она предложила спуститься в ресторан и поужинать.

– Клоду не мешает поесть, – заявила она и этой фамильярностью как бы скрепила нашу дружбу. – Он ужасно худой, и его нужно хорошенько подкормить. Идемте-ка все вниз.

Никто из нас не был голоден. Мы вполне могли ограничиться тем, что уже съели в погребке Крендалла. К тому же, работая по вечерам, я вообще не привык ужинать. Однако миссис Чандлер настояла на том, чтобы заказать полный ужин, а когда его подали, с такой заботливой материнской улыбкой смотрела, как я ем, что я начал опасаться, как бы ей не вздумалось кормить меня с ложечки.

Она была из тех женщин, которые могут понравиться с первого взгляда. У нее был острый ум, но прежде всего она привлекала своей общительностью и приветливостью. Она была искренне расположена ко всем, с кем встречалась, если, разумеется, кто-либо сразу же не вызывал у нее активной антипатии. Она была привлекательна, хотя ее нельзя было назвать красивой, худощава, но в меру. Мне казалось, что женщинам она так же должна нравиться, как и мужчинам, и хотя большой душевной доброты в ней не чувствовалось, не было, однако, и недоброжелательства. Это была женщина, выросшая в достатке, которую ничто не могло смутить или потревожить, кроме разве утверждения, что где-то существует иной мир, чем тот, к которому она привыкла.

Она начала говорить о новой войне так, словно это было не только что-то предрешенное, но и нечто такое, чему можно радоваться. Она говорила с уверенностью женщины, которая не раз слышала, как говорят об этом мужчины, да и сама считала себя достаточно осведомленной в этих вопросах. И я почти не сомневался, что так оно и было.

Крендалл не выдержал.

– Ура! – насмешливо воскликнул он. – Представляешь, когда на нас снова начнут сыпаться бомбы, теперь-то мы уж будем знать, что делать. У женщины, которая приходит ко мне убирать, во время бомбежки мальчишке повредило глаз. В следующую войну будет поосторожней.

– Крен, перестань паясничать, – не на шутку рассердилась миссис Чандлер, и глаза ее сверкнули – то ли от обиды, то ли от гнева. – Ты всегда все извращаешь. Я-то здесь при чем? Каждый может высказать свое мнение, не так ли? – И улыбка снова заиграла на ее губах. – Официант! Стакан воды, пожалуйста.

– Если вам так хочется войны, сами и воюйте, – не сдавался Крендалл. – Веселого тут мало. Мы-то очень хорошо знаем, что такое война.

– Мы, кажется, тоже не стояли в стороне, пробормотала миссис Чандлер. – Вам это не хуже моего известно. Мы тоже теряли руки, ноги, глаза.

– Может быть, скажешь, что и ваши младенцы теряли?

– Ну тебя, – отмахнулась она. – Посмотри, что ты наделал: Клод снова загрустил.

– Разве я был сегодня грустный? – с любопытством спросил я.

Подошел официант со стаканом воды.

– Вода для вас, мадам?

– Да. Глупо, не правда ли? – она одарила официанта улыбкой. Когда он ушел, она вдруг посмотрела мне в глаза. – Не думайте, что я черствый и сухой человек, Клод. Я восхищаюсь вашим мужеством, признаю ваши жертвы. Я не могу не видеть всех разрушений, когда приезжаю в Лондон, и мне иногда просто хочется плакать. Но факты – упрямая вещь.

– Если знаешь факты! – запальчиво воскликнул Крендалл.

– А кто их знает? – промолвила миссис Чандлер с милой покорностью и миролюбием. – Поэтому не будем больше спорить, Крен. Посмотри, кто-то здоровается с тобой. Или, может быть, это с Клодом?

– Нет, это со мной, – сказал Крендалл, обернувшись, и помахал кому-то рукой. – Это Хезерингтон. – И Крендалл сообщил, что это новый редактор одной из лондонских газет. Лет десять или двенадцать назад, когда Хезерингтон вел общий раздел в провинциальной газетке, Крендалл, живший в Париже, изредка посылал ему свои статьи. – Вы не возражаете, если я приглашу его? Он полезный человек, к тому же интересный собеседник. – Он направился к Хезерингтону.

– Как мало мы знаем собственных кузенов, – тихонько сказала миссис Чандлер. – Не представляла, что у Крена могут быть интересные друзья. – Она подняла бокал. – О присутствующих я не говорю. Ça va sans dire [5]5
  Это само собой разумеется (франц.).


[Закрыть]. Мне удастся повидать вас в мой следующий приезд?

Я выразил надежду, что это обязательно случится.

Вернулся Крендалл с Хезерингтоном, очень высоким, широкоплечим ирландцем, который был уже изрядно навеселе. Его черные вьющиеся волосы были красиво подстрижены и блестели от бриллиантина, густые черные брови нависали над ярко-синими глазами. У Хезерингтона был до смешного короткий и толстый нос, несоразмерно длинная верхняя губа и ослепительно-белые зубы. Как только Крендалл представил его нам, Хезерингтон стал рассыпаться в извинениях за то, что бесцеремонно вторгся в нашу компанию.

– Что вы! Какая тут бесцеремонность! – мило защебетала Харриет, сразу же взяв на себя роль хозяйки. – Клод, подвиньтесь немного. Здесь вполне можно поставить еще один стул.

– Чудесно! Чудесно! – воскликнул Хезерингтон, потирая большие чистые и надушенные руки. – Рад видеть тебя, Крен, старый конокрад! – И, повернувшись к Харриет, спросил: – Кажется, так у вас принято приветствовать старых друзей?

– Вы удивительно тонко подметили, – заметила Харриет. – Вы очень наблюдательны.

– Надеюсь, вы не шутите? Как вам понравилась Англия?

Харриет принялась терпеливо рассказывать о своих впечатлениях.

– Все пойдет из рук вон плохо, – сказал Хезерингтон, выслушав ее, – если…

– Если что?

– Если мы не сменим правительство. «Мерцай, мерцай, далекая звезда»… – Он неожиданно захихикал. – «Назад к счастливым временам, назад к тому, что мило»…

– Смотря кому что мило, – сказал я.

– Только не втягивайте меня в политические дискуссии, – сказал он с отвращением. – Это так банально. – Он уставился на меня, словно надеялся, что под его взглядом я начну уменьшаться в размерах, а потом и вовсе исчезну, но вдруг круто, как балерина, делающая пируэт, всем корпусом повернулся к Харриет Чандлер. – Вы со мной согласны? Там, у себя, вы не теряете времени даром. Полная свобода частной инициативы…

– А цены бешено скачут вверх, – ядовито вставил Крендалл. Он упивался своим неожиданным радикализмом. – Дают нам доллары взаймы, чтобы мы купили парочку ящиков яичного порошка, а затем взвинчивают цены и – гоп! – вместо пары ящиков извольте получить всего один, а потом и того не получишь. Известно ли вам, в Америке, что яичный порошок отныне стал нашим основным продуктом питания?

– В рот не беру эту гадость, – пробурчал под нос Хезерингтон. – Меня от него воротит. Предпочитаю свежие яйца из Ирландии. – Мечтательно задумавшись, он вдруг умолк, а потом замурлыкал под нос ирландскую песенку о бледной луне над зелеными холмами. – Так о чем это мы беседовали? Ага, вспомнил! Могу сообщить вам новость – всеобщие выборы состоятся осенью.

– Не может быть! – удивился я.

– Абсолютно точно. Имею сведения. Мы всегда в курсе.

– Ваша газета довольно хорошо осведомлена, как я понимаю, – заметил Крендалл. Не так ли? Кого же вам удалось подкупить?

Хезерингтон, чрезвычайно довольный собой, повернулся к Крендаллу.

– Представьте, удалось, – сказал он. Но взгляд его вдруг остекленел, рот так и остался открытым.

– Неужели удалось? – переспросил я.

Но рот Хезерингтона уже захлопнулся, как капкан.

– Никаких имен и никаких сведений.

– Скажите же мне, скажите, кого ему удалось подкупить? – в полном восторге воскликнула Харриет, повернувшись ко мне.

– Неужели какого-нибудь члена парламента? – вслух размышлял Крендалл, наморщив нос и исподтишка поглядывая на Хезерингтона: он пытался определить, насколько тот пьян.

Подошел официант, Хезерингтон заказал себе ужин, а нам еще вина.

– Не пытайтесь что-либо выведать у меня, – предупредил он, – я ничего вам не скажу. – Затем он задал какой-то вопрос Крендаллу, спросил меня, чем я занимаюсь, и, тут же потеряв к этому интерес, дал мне понять, что, чем бы я ни занимался, это ровным счетом ничего не стоит. В завершение он отвесил пару тяжеловесных комплиментов Харриет и в полном молчании доел свою лососину.

Было уже за полночь.

– Мне пора, – сказал я. – Очевидно, придется идти пешком.

– Где вы живете? – спросил Хезерингтон.

– В Челси.

– А я в Кенсингтоне. Подождите, пойдем вместе, если не удастся найти такси. Мне тоже пора. Завтра сдаем номер в печать.

Мы распрощались в вестибюле ресторана.

– Я получила огромное удовольствие, – сказала Харриет, имея в виду не столько события, сколько атмосферу этого вечера. – Мы обязательно должны встретиться, Клод, в мой, следующий приезд. Вы мне очень нравитесь.

Я поспешил заверить ее в том же.

– Я увижусь с тобой до отъезда? – спросил ее Крендалл.

– Едва ли. Слишком мало времени. Спокойной ночи, мистер Хезерингтон.

– Меня тоже не забывайте, не то я обижусь, слышите? Вы обязательно должны отобедать у нас. – И вдруг для вящей убедительности он добавил: – Моя жена будет в восторге. Она два года провела в Штатах.

Харриет несколько секунд, явно забавляясь, снисходительно-любезно слушала его, словно забыв о нас, а затем вошла в открытую кабину лифта.

Крендалл направился в сторону Бэйзуотер-роуд, где он теперь жил, а мы с Хезерингтоном, подняв воротники пальто, зашагали к Пиккадилли.

К ночи потеплело, снег кое-где уже начал таять. Под фонарями он казался грязно-розовым, с серыми вкраплинами тонких льдинок, похожих на кусочки слюды.

Хезерингтон нетвердо держался на ногах. Он то шел совершенно прямо, то вдруг начинал выделывать ногами какие-то замысловатые па, словно танцевал вальс, и тогда его заносило в сторону.

– Чертова зима, чертовы тротуары! Почему их не чистят? Сотни бездельников торчат на углах, засунув руки в карманы. Вот бы и дать им ломы да лопаты. Ничего, придет осень, их заставят работать, как в Штатах. – Встреча с Харриет настроила его на боевой лад. – Имею сведения из достоверных источников.

Очень довольный, он беседовал сам с собой. Я ему не мешал.

– Подкуп, черт побери! Подкуп члена парламента! Как будто на них свет клином сошелся, на этих чертовых парламентариях! Оп-ля! – Он поскользнулся и чуть не упал, но лишь слегка коснулся рукой тротуара и тут же выпрямился. – Болван этот Крендалл. Никогда он не был мне симпатичен. Подкуп! Или это она сказала? Красивая бабенка. У них там красивых баб, как одуванчиков на лугу. Никто их не сеет, сами растут! У меня тоже есть сад. А у вас?

Я ответил, что сада у меня, разумеется, нет.

– Жаль. Очень жаль – Он молчал, пока мы пересекали улицу у памятника Артиллеристам. На мосту он снова заговорил: – Всезнайка Крендалл, как сказала бы моя матушка. Разве, кроме членов парламента, никого больше нет? Есть секретари, есть и другие здравомыслящие люди. Они беседуют друг с другом. Например, я знаком с одним молодым человеком – никаких имен, слышите? – он знает другого молодого человека, консерватора. Первый молодой человек не член парламента, но весьма осведомлен. Понимаете? Может быть полезен. И оказывает услугу, понимаете, услугу всем нам. Так, значит, у вас нет сада?

– Нет.

– А у меня есть. Большой, как в поместье. – И он снова повторил: – Как в поместье. Почти как в поместье. Таких уже немного осталось в Лондоне. У меня растут яблони. Пробовал даже выращивать арбузы в теплицах. Арбузы в Лондоне! Каково, а? Жена просто в бешенстве, говорит, что совсем меня не видит. Как только прихожу домой, сразу же в сад. Жду не дождусь весны. Эй! – вдруг крикнул он. – Такси! Такси! Наверное, последнее. Надо остановить.

Такси подъехало, шофер справился, куда нам нужно, и отрицательно замотал головой – только не в Челси, он едет в сторону Ватерлоо. После недолгих уговоров за двойную плату он согласился довезти нас до Слоун-сквер.

В машине Хезерингтон задремал. Он спал минуты четыре, не больше, но проснулся абсолютно протрезвевший, или так по крайней мере мне показалось.

– Спокойной ночи, Пикеринг. Надеюсь, мы еще увидимся.

Когда мы, аккуратно разделив сумму на двоих, расплатились с шофером, Хезерингтон помахал мне рукой и, уже держась совершенно твердо на ногах, исчез в темноте.

Идя домой, я невольно размышлял над тем, что сказал Хезерингтон, стараясь припомнить каждое слово. Насколько я понял, молодой человек, по-видимому секретарь члена парламента-лейбориста, был дружен с другим молодым человеком, консерватором, который или сам был членом парламента, или служил у члена парламента. Именно этому молодому человеку и передавалась информация, доходившая затем до Хезерингтона.

Было ли это чистой случайностью или все делалось сознательно, судить трудно. Я ничего не знал, не знал даже, кто из этих «молодых людей» получал за это деньги. Я только знал, что завтра протрезвевший Хезерингтон будет немало встревожен и, несомненно, будет пытаться вспомнить, не сболтнул ли он лишнего. Он был слишком явным дураком и сделал карьеру, должно быть, благодаря своей внешности и умению шантажировать людей ровно настолько, чтобы держать их в руках и в то же время не давать им достаточного повода для возмущения и протеста.

Лежа в постели, я почему-то вспомнил Джона Филда. Он работает секретарем (по крайней мере работал, когда я в последний раз слышал о нем) у члена парламента-консерватора. Он вполне способен получать информацию от какого-нибудь озлобленного и глупого лейбориста, имеющего то или иное отношение к палате общин, и передавать ее людям типа Хезерингтона. Чем больше я думал об этом, тем правдоподобнее казалась моя версия, и вместе с тем я понимал, что это было бы невероятным, почти фантастическим совпадением.

В половине девятого утра меня разбудил телефонный звонок.

– Говорит Хэтти.

Я тщетно пытался вспомнить, кого из моих знакомых так зовут.

– Хэтти Чандлер. Как вы себя чувствуете?

– О, спасибо, отлично. Только что проснулся.

– Соня. Я всегда встаю в половине восьмого.

– Похвально.

– Я позвонила так просто, чтобы поболтать. Закрепить, так сказать, наше знакомство. Вы не возражаете?

Она относилась к числу тех женщин, чья уверенность в себе действует на окружающих почти гипнотически. Такая уверенность присуща отнюдь не только красивым: она бывает у женщин самой непримечательной наружности и неизменно обеспечивает им успех. Харриет чувствовала себя совершенно свободной, сделать первый шаг; она не допускала, что ее могут отвергнуть, и поэтому никогда не знала поражения. Она была не из тех, кто терзается, ожидая телефонного звонка, ибо первая набирала нужный ей номер. Харриет Чандлер была хозяйкой собственной судьбы и не собиралась ждать, чтобы кто-то ей ее устроил.

Когда я спросил, не позавтракает ли она со мной, она неожиданно отказалась:

– Нет, это невозможно. Я очень хотела бы, но не могу. Я уже говорила вам, что уезжаю в субботу, и каждая минута у меня расписана.

– Когда вы снова будете в Англии?

– Трудно сказать. Может быть, скоро, а может быть и нет. Хотите, я напишу вам?

– Напишите.

– Вы не очень многословны.

– Простите, но я еще как следует не проснулся. Может, вы все-таки выпьете со мной чашечку чаю?

– Нет, не могу, Клод. Скажите, сколько, по-вашему, стоит эта миниатюра Гилльярда?

Я назвал примерную цену. Она тут же с гордостью сообщила, что уплатила за нее ровно на пятьдесят фунтов меньше.

– У меня нюх, я всегда делаю удачные покупки. Кстати, о покупках. Что вам прислать из Нью-Йорка? Продукты? Или, может быть, нейлоновые чулки для вашей возлюбленной?

– Можете прислать продукты, если уж вам так хочется – сказал я, не желая попадаться на удочку.

– Ну что ж, – вздохнула она. – Не хотите откровенничать, не надо.

– А как я смогу потом с вами расплатиться?

– Ерунда. Это просто подарок. Когда я снова буду в Лондоне, вы угостите меня роскошным обедом.

– Обязательно. Вы заметили, как я без всякого стеснения соглашаюсь принять подарок от женщины, пусть даже в виде продовольственной посылки? Вам не следует делать таких предложений, Харриет. Сейчас в Англии никто не решится отказаться от такого подарка.

– Вы не представляете, как мне вас всех жаль.

– Послушайте, Хэтти, не надо нас жалеть. Мы скоро встанем на ноги. Вот увидите.

– Вы уверены?

– Уверен.

– Однако многие из вас сомневаются в этом, – сказала она не без сожаления.

– Думаю, что только ваши друзья.

– Понимаю… Вы не очень хорошего мнения обо мне, Клод, да?

– Да.

– Я скоро приеду. Да хранит вас бог. И не забывайте меня.

– Даже если бы захотел, не смогу, – ответил я, и она повесила трубку.

Весь, этот день я находился в каком-то приподнятом, романтическом настроении, считая себя почти влюбленным. Мне хотелось, чтобы Хэтти поскорее доплыла до Нью-Йорка и написала мне длинное-предлинное письмо. Я гадал, каким оно будет. Раза два я еле удержался, чтобы не позвонить ей и настоять на встрече, но благоразумие подсказывало, что мне и самому этого не очень хочется. Мне едва ли могла всерьез нравиться такая женщина, как Харриет Чандлер. Просто ее интерес ко мне и ее комплименты немного взбудоражили меня, да еще мысль, что при желании я мог бы за нею приволокнуться и не без успеха.

К концу дня этот искусственный подъем несколько спал, а к утру следующего дня прошел бы совсем, если бы Харриет снова не напомнила о себе, прислав коротенькое прощальное письмецо и великолепную фотокопию миниатюры Гилльярда. В понедельник я окончательно чувствовал себя человеком, которого покинула возлюбленная.

– У тебя такой вид, – заметил Крендалл, появившийся в полдень в галерее, – будто ты объелся, ну, скажем, сметаны. Ты собираешься завтракать?

Я отказался, поскольку все еще не решил, что отвечу на его деловое предложение. Мне хотелось спокойно все обдумать, не подвергаясь постоянному нажиму. Суэйн, когда я рассказал ему, категорически отсоветовал мне.

– Худшего сейчас не придумаешь, – сказал он. – Даже если вы не прогорите сразу, то доходы все равно будут нищенские. Да и то сомневаюсь, если вы, конечно, не нацепите розовые галстуки бабочкой, ну и, разумеется, разочарованный вид… Держись за старое место, это вернее.

Но судьбе было угодно уже на следующее утро самой разрешить мои сомнения. Человек, на чье место меня взяли, прислал письмо, где сообщал, что более не намерен оставаться в Глазго и возвращается в Лондон.

Крендалл, узнав об этом, был вне себя от радости.

– Замечательно! Переходи ко мне, и мы сразу же откроем галерею. Если хочешь знать, я уже почти снял помещение.

За неимением лучшего и не испытывая пока острой нужды в деньгах, я согласился стать директором его галереи за скромное жалованье и комиссионные от продажи картин, но предупредил Крендалла, что пока не собираюсь становиться его компаньоном.

– Хитрец, – заметил он. – Мне это нравится! Я иду на риск, а он осторожничает и выжидает, что из этого выйдет.

– Ничего подобного. Можешь искать себе другого компаньона хоть сейчас, я не буду в обиде. Я же только твой служащий. Никаких обязательств ни у тебя, ни у меня.

– Ладно, – неохотно согласился он. – Если все удастся устроить, через пару недель – вернисаж. Это вполне реально, только нельзя терять времени. Прямо сейчас пойдем посмотрим помещение.

Это были два длинных зала, один над другим, в здании пассажа. Нижний был перегорожен пополам, и, поскольку дневного освещения в нем не было, одна из комнат могла служить своего рода канцелярией и приемной, а вторая – запасником для картин. Зато зал в верхнем этаже, расположенный во всю длину здания, был просторен и имел прекрасное северное освещение. Крендалл заметил, что достаточно пройтись малярной кистью по стенам и все будет готово. Я спросил его, где он в такой короткий срок достанет маляров и разрешение на открытие галереи.

– О, – ответил он, – ты плохо меня знаешь. Тебе, например, невдомек, что я сам отличный художник-декоратор. Можешь спросить Нину. (Он часто забывал, что его жены нет уже в живых.) Купорос и кисти у меня найдутся. Мы сами сделаем побелку и покрасим стены. За мастера буду я, а ты – подмастерьем.

Я сказал, что и не подумаю, ибо я пока еще работаю и должен хотя бы дождаться, когда вернется Ричардс из Глазго.

– Нечего тебе его ждать. Предупреди их об уходе дня за два, и мы тут же сможем начать ремонт.

Этот маленький, бледный, внешне непривлекательный курносый человечек удивительно умел подчинять своей воле других. Как Харриет Чандлер была уверена в своей женской неотразимости, так Крендалл верил в свои деловые способности. И, очевидно, как и его американская кузина, он редко терпел неудачи. Ему самым непостижимым образом удавалось заставлять людей сказать «да» там, где в любом другом случае они обязательно сказали бы «нет», и все лишь благодаря умению Крендалла внушить человеку, что нежелание согласиться с ним выглядит по меньшей мере как невоспитанность или что это просто напрасная трата времени. Ему удалось привлечь внимание лишь одной женщины, его покойной жены Нины. Других женщин для него не существовало. От судьбы он требовал только одного: чтобы она не мешала его скромным, но хорошо продуманным планам, и она лишь один раз обманула его, отняв Нину, которую он по-настоящему любил.