Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)

Итог этой кровавой акции был таков: из двадцати пяти участников совещания четверо были мертвы, пятеро находились на смертном одре и шестеро числились тяжелоранеными. Совсем не пострадал лишь один человек – генерал-фельдмаршал Кейтель.

Заботясь о своей славе национальной святыни, с которой ничего не может случиться, фюрер заявил:

– Ничто, даже самая малость, не должно просочиться отсюда!

Эти слова фюрера собравшиеся сразу восприняли как приказ, и был установлен запрет на передачу любой информации из ставки.

Дом номер 13 по Шиффердамм казался обшарпанным и каким-то невыразительным. Заклеенные бумажными полосками окна смотрели на мир сумрачно. Трещины в наружной стене напоминали ходы, которые проделывают в земле толстые черви.

– Меня зовут Фогльброннер, – представился невысокий мужчина, только что переступивший порог этого дома. Он сложил руки одна на другую и сообщил: – Я получил задание провести расследование, которое окажется необходимым.

– Старик мертв, – заявил Йозеф Йодлер. – По крайней мере, это ясно.

Фогльброннер посмотрел на присутствующих кротко – будто просил извинения за свое появление:

– Но речь-то идет не об обычной смерти, поскольку покойный был человеком непростым.

– Конечно нет! – воскликнул Йодлер-младший. Он предполагал, что присутствующие видят в нем борца за великую Германию, и решил в этом плане их не разочаровывать.

– Простите, а я-то тут при чем? – спросила Эрика с явным беспокойством. Такой оборот дела ей не нравился: она предугадывала возможные осложнения.

Фогльброннер молитвенно поднял обе руки.

– Пожалуйста, не поймите меня превратно! – попросил он. – Я ведь здесь не из-за какого-то трупа – их в настоящее время насчитываются тысячи. Я хотел бы с вашей помощью защитить интересы партии и государства.

– Ага! – воскликнул Йодлер с удовлетворением. Приятно слышать. Это тот ветер, который должен здесь дуть. Мне кажется, вы на, правильном пути.

– Тогда и я могу быть уверена, что вы не ошибетесь, – заявила обнадеженная Эрика.

– А вы, уважаемая барышня, будете находиться, так сказать, под моей личной защитой, – заверил ее гестаповец.

Он предусмотрительно навел справки об Эрике и выяснил, что предположения вахмистра Копиша не лишены оснований. Она на самом деле получила квартиру благодаря протекции полицей-президента Берлина графа Хельдорфа. У того, кроме апартаментов в гостинице «Эксцельсиор», было еще четыре квартиры подобного рода.

– Вы можете полностью положиться на меня, я сумею соблюсти ваши интересы.

– А я? – спросил Йодлер, склонившись выжидательно. – Что вы намереваетесь поручить мне?

– Я собираюсь просить вас оказать мне деятельную помощь.

Вахмистр Копиш передал гестапо список лиц, находившихся в данное время в доме номер 13 по Шиффердамм. В нем значился и некий лейтенант фон Бракведе. Поэтому расследование в отсутствие штурмбанфюрера Майера было поручено одному из его сотрудников.

– Поначалу мы прокрутим через мясорубку всю шайку-лейку в этом доме, – решил Фогльброннер. – Любопытно, что из этого получится.

В 13.00 полковник Клаус фон Штауффенберг находился по пути к аэродрому Растенбург. Его сопровождал адъютант Вернер фон Хефтен. Оба молчали, но их лица были уже не столь напряженными.

Машина тряслась по вконец разбитой дороге, подпрыгивая на многочисленных выбоинах. Водитель старался как можно крепче держать руль в руках. Позже, давая показания, он скажет: «Это была обычная поездка. Оба офицера вели себя как и многие другие, которых я возил на аэродром».

Полковник и обер-лейтенант молча сидели рядом. Они были твердо убеждены: акция на этот раз прошла удачно, Гитлер мертв, а военный государственный переворот идет полным ходом.

«Пламя поднялось так высоко, – заявлял позже Штауффенберг, – будто разорвался стопятидесятимиллиметровый снаряд. Никто в том помещении жив остаться не мог». В этом полковник был убежден твердо и не мог даже предположить, какие это будет иметь последствия. Более того, некоторые утверждали, что Штауффенберг видел, как мертвый Гитлер был выброшен взрывом из искореженного барака, а генерал Фельгибель вроде бы рассказывал: «Фюрер летел по воздуху наподобие летучей мыши».

Нашлись и такие, которые якобы слышали восклицание генерала Фельгибеля: «Случилось что-то ужасное – фюрер жив! Все приостановить!» Под словами «все приостановить» генерал имел в виду работу главного коммутатора ставки, который был ему подчинен. Но этот коммутатор был не единственным в районе Растенбурга. Поблизости находилась ставка Гиммлера, а она имела собственные линии связи. Ими пользовался и Геринг. А рейхслейтеру Борману пришла в голову самая простая мысль – использовать обычную почтовую связь.

Таким образом, сторонники Гитлера начали звонить уже вскоре после происшествия – когда Штауффенберг и Хефтен еще ехали в сторону аэродрома. Однако на Бендлерштрассе тщетно ожидали телефонного звонка из Растенбурга – сигнала действовать.

Только в Цоссен генерал-квартирмейстеру Вагнеру около 13.15 пришло сообщение, показавшееся крайне загадочным: «Покушение осуществлено, но, предположительно, неудачно».

По пути к аэродрому обер-лейтенант фон Хефтен демонтировал запасную бомбу и выбросил ее из автомашины. С глухим стуком она упала в придорожный кювет. Теперь, когда все свершилось, она стала ненужным балластом.

От водителя этот факт не укрылся, и позднее он упомянет о нем в своих показаниях. Хроникеры, подробно описывая этот день много лет спустя, отметят это событие как нечто удивительное. Но было ли оно на самом деле столь удивительным? Ведь спешащие путешественники всегда избавляются от лишнего груза…

– Все идет по плану, – увидев на аэродроме в Растенбурге готовый к отлету «хейнкель», сказал обер-лейтенант фон Хефтен с удовлетворением.

Через несколько минут самолет был уже в воздухе. Пройдет почти три часа, пока он совершит посадку в Берлине. И все эти три часа Штауффенберг будет твердо уверен: Гитлер мертв, государственный переворот начался.

ЛЮДИ, ПОЖЕЛАВШИЕ РАСПОРЯДИТЬСЯ СОБСТВЕННОЙ СУДЬБОЙ

Дом по Бендлерштрассе был похож на широкую колоду. Проезд для автомашин, который вел во внутренний двор, казалось, заканчивался в каменной пещере.

– А может быть, нам слегка вздремнуть для бодрости? – шутливо предложил капитан фон Бракведе. – Почти вся корпорация в этом здании так или иначе начала дремать.

Он опять поднялся к генералу Ольбрихту и вновь застал у него генерал-полковника Гёпнера и полковника Мерца фон Квирнгейма. На столе перед ними стояли фужеры с вином цвета крови.

– Разве вы смогли бы теперь уснуть? – спросил Ольбрихт слегка удивленно.

– Если бы захотел – смог, – заверил капитан фон Бракведе и присел, не ожидая приглашения, – но я не хочу.

– На душе неспокойно? – спросил генерал-полковник Гёпнер, входя в роль заботливого начальника и великодушно закрывая глаза на то, что этот необычный капитан держался как сугубо гражданский человек: китель его был расстегнут, как какой-нибудь летний пиджак спортивного покроя.

– Я тоже неспокоен, – признался полковник Мерц фон Квирнгейм, – особенно после того невразумительного разговора по телефону.

– В подобных случаях нервы нужно держать в кулаке, – заметил Гёпнер, – и терпеливо ждать, пока поступят сведения, не вызывающие никаких сомнений.

Фон Бракведе вздернул подбородок – эта непоколебимая самоуверенность генерал-полковника в штатском начинала его раздражать. Но затем он сказал себе: «В часы, подобные этим, никто не смог бы остаться совершенно спокойным. Вот разве что генерал-полковник фон Хаммерштейн». Однако его, к сожалению, уже не было, а Гёпнер не являлся достойной ему заменой. И, по-прежнему нервничая, Бракведе спросил:

– Прошу прощения, о каком телефонном разговоре идет речь?

Гёпнер хотел было не отвечать на вопрос этого странного капитана, но Ольбрихт едва заметно кивнул Мерцу фон Квирнгейму, и тот доложил, что несколько минут назад, а точнее, в 13.15 окольными путями, через генерала Тиле, поступило короткое сообщение: «Покушение осуществлено, но, предположительно, неудачно».

– Ничего не ясно! Сообщение допускает ложное толкование, поэтому использовать его практически невозможно, – прокомментировал Гёпнер.

Капитан прищурился:

– А не было ли совещание назначено на тринадцать часов?

– Так-то оно так, но затем все изменилось и совещание было перенесено на двенадцать тридцать.

Граф фон Бракведе наклонился вперед, его светло-голубые глаза сразу оживились, и он воскликнул:

– Так чего же мы еще ждем?

– Несомненного подтверждения, – ответил генерал-полковник внушительно.

– А есть ли связь со ставкой фюрера?

– Нет! – Полковник Мерц фон Квирнгейм, казалось, пытался направить фантазию Бракведе в нужное русло. – Тамошний коммутатор не отвечает – по-видимому, он не работает.

Капитан решительно вскочил:

– Тогда тем более все ясно! Отключение коммутатора ставки фюрера доказывает, что Штауффенберг начал действовать…

– И тем не менее мы не имеем права без подтверждения приступить к осуществлению плана «Валькирия», как это имело место вечером в прошлую субботу, – заметил генерал Ольбрихт. – На этот раз нам нужна полная ясность.

– Начать действия преждевременно – это легкомыслие, но начать их с опозданием – это самоубийство! – с горячностью воскликнул фон Бракведе.

– Только без сомнительных мероприятий! – остановил его Гёпнер. – Кто обладает чувством ответственности, должен действовать наверняка.

Полковник Мерц фон Квирнгейм молчал и лишь поглядывал на капитана фон Бракведе. Он снял очки – холодный серый цвет в его глазах начал уступать место голубым тонам.

Капитан настаивал:

– Теперь нам так или иначе необходимо действовать! При этом возможны два варианта: или мы немедленно выступаем, или попытаемся спустить все на тормозах. И в том и в другом случае у нас в распоряжении немного времени: по моим расчетам – три часа. Решение надо принимать немедленно!

– Таково и мое мнение, – поддержал его полковник Мерц фон Квирнгейм.

– Генерал-полковник Бек неоднократно предупреждал против преждевременных действий, – заметил Ольбрихт и посмотрел на Гёпнера.

Тот, казалось, размышлял, сохраняя полное спокойствие. Наконец он заявил:

– И все-таки необходимо подождать, нервов на это у нас хватит. А главное – не паниковать!

Берлин напоминал раскаленный котел, а дом номер 13 по Шиффердамм находился посередине этого котла. Ртутные столбики термометров поднялись выше тридцати градусов по Цельсию, но сотрудник гестапо Фогльброннер, казалось, не чувствовал этой жары. Его бледное лицо оставалось сухим. Зато человек, писавший протокол, готов был растопиться сию минуту – на его лбу крупными каплями блестел пот.

– «Смерть блоклейтера, – диктовал Фогльброннер, – как показывают результаты первоначального расследования, наступила между тремя и шестью часами утра. Обнаружена револьверная пуля, которая направлена в лабораторию для исследования…» Как видите, мы идем вперед шаг за шагом, поэтому один из моих первых вопросов, который я должен задать каждому жителю этого дома, прозвучит следующим образом: «Где вы находились в указанное время?» Итак, начнем с вас, господин Йодлер.

Шарфюрер ответил ухмыляясь:

– В постели!

– Один? – спросил Фогльброннер вкрадчиво.

– Моей жены сейчас нет дома, если это вас интересует. Она вносит свой вклад в дело окончательной победы, и против этого ничего не скажешь, но, в конце концов, я мужчина и прибыл домой после трудного задания. Вы понимаете?

– Я понимаю, – заверил его гестаповец с благожелательной снисходительностью. – Так с кем же?

Йодлер-младший попросил его соблюдать такт и сказал:

– С Марией. Она как раз оказалась под рукой, знаете ли. Или вы относитесь к этому неодобрительно?

Фогльброннер воздержался от ответа и приказал вахмистру Копишу привести Марию. Она пришла сразу же и стояла, дрожа всем телом и закрывая красное от стыда лицо. Йодлер попытался ее подбодрить.

– Она довольно-таки глупая скотинка, по-немецки говорит плохо, поэтому к ней нужно отнестись снисходительно, но делает все с охотой, – пояснил он коллеге из гестапо.

Запинаясь и подыскивая с трудом нужные слова, Мария поспешила подтвердить показания Йодлера. Таким образом, поначалу алиби этих двоих не вызывало сомнений.

Фогльброннер понимающе усмехнулся и как бы между прочим спросил:

– А эта девушка занята по хозяйству у вас или у вашего отца?

– Первое слово, конечно, за стариком. Точнее говоря, было… Но малышка и раньше нуждалась в опоре.

– В чьей же?

– Ну что же, если уж вы так этим интересуетесь, могу дать хороший совет, – заявил Йодлер покровительственно, – я не как другие. Суньте свой нос на третий этаж. Там стоит хорошенько почистить!

Когда ефрейтор Леман вошел в кабинет капитана фон Бракведе, тот сидел за письменным столом, поудобнее устроившись в кресле. Перед ним лежала раскрытая книга.

– И вы можете сейчас читать? – спросил Гном.

– Для того и существуют книги, – заявил капитан.

Он просматривал афоризмы Лихтенберга[25]25
  Лихтенберг Георг Кристоф (1742–1799), немецкий писатель-сатирик, литературный, театральный и художественный критик эпохи Просвещения, мастер социально-критического, философского и бытового афоризма. – Прим. пер.


[Закрыть], к которым всегда обращался в горькие минуты жизни. Многие высказывания были подчеркнуты, и сейчас он перечитывал их не без удовольствия. Например: «Есть вещи, которые причиняют мне боль, а есть вещи, которые вызывают лишь сожаление», или: «Наши слабости, когда мы их знаем, не вредят нам».

– Есть известия от нашего полковника? – поинтересовался ефрейтор Леман.

– Нет, – ответил капитан, – никаких.

– А это хорошо или плохо?

– Этого я не знаю.

Ефрейтор покачал неодобрительно головой:

– По-видимому, эти линии связи не годятся ни к черту! Неужели никто действительно не знает, что в настоящее время предпринимает полковник Штауффенберг? Предстоит ли ему еще совершить акцию? А может быть, он уже летит сюда?

– Не имею ни малейшего представления, Леман!

– Это мне не нравится, потому что равносильно прыжку в неизвестность. Я бы в такой день звонил по телефону через каждые четверть часа, ведь любой шаг Штауффенберга важен.

– Но вы пока не офицер генерального штаба, Леман.

– К сожалению, – ответил тот и, чтобы как-то отвлечь своего капитана, шутливо доложил: – В данное время я возглавляю лишь ефрейторскую группу, состоящую из Бекерата и Климша. К ней же относятся вестовой из офицерского казино и ординарец Фромма. Вот и все мои люди. Один слоняется поблизости от караулки, другой вышагивает по коридорам, а моя штаб-квартира находится здесь.

– Великолепно! – отозвался фон Бракведе. – Вы собираетесь, по-видимому, создать своего рода сыскное бюро?

– Во всяком случае, я не хочу сидеть сложа руки.

– Ваши люди посвящены?

– Да как вы могли подумать! – ужаснулся Леман. – Я ведь в конце концов ваш сотрудник, а кроме того, я одобряю систему Штауффенберга: каждый должен знать лишь то, что ему понадобится для выполнения задания. В нашей лавочке, пожалуй, не каждый пятый знает о том, что здесь делается.

– Даже не каждый десятый, – уточнил фон Бракведе.

– Главное, мотор работает на полных оборотах! А ребятам из своей группы я сказал всего-навсего: держите свои глаза и уши открытыми и, если что-то привлечет ваше внимание, быстренько сообщите мне. Посмотрим, что из этого получится, ведь сейчас всего можно ожидать.

Многое из того, что случилось в этот день, казалось еще неясным, словно было скрыто густым туманом. Гнетущая жара одуряюще действовала на многие головы – как в Берлине, так и за несколько сот километров от него, в ставке фюрера «Волчье логово».

Здесь Адольф Гитлер, уже переодевшийся, внимательно рассматривал брюки, которые были на нем во время взрыва. Его адъютант, секретарша, начальник охраны и один из личных охранников так же, как и фюрер, уставились на брюки, будто располосованные острой бритвой. Фюрер, он же рейхсканцлер, он же верховный главнокомандующий вермахта, считал это зрелище имеющим историческое значение, ибо, в чем он был глубоко убежден, судьба вновь коснулась его этой «острой бритвой» и – не тронула. Другими словами, она сохранила ему жизнь! А для каких деяний?

Брюки стали вскоре музейным экспонатом, были выставлены на обозрение и вызвали всеобщее изумление. Осмотрел их и рейхслейтер Борман, и зрелище это навело его на мысль о роли провидения в спасении, фюрера, а генерал-фельдмаршал Кейтель напомнил, что то же самое он сказал непосредственно после взрыва.

Рейхсмаршал Геринг, как всегда жизнерадостный и шумный, восторженно поздравил Гитлера со спасением и тоже упомянул о роли провидения.

Фюрер, казалось, еще не мог найти подходящих слов для выражения своего отношения к этому чудовищному происшествию. Его молчание было многозначительным и расценивалось как запрет на все разговоры. Он лишь сказал:

– Как это могло произойти? Я жду объяснений!

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер в своей ставке уже начал расследование. Его каналы связи работали бесперебойно. В начале второго он дозвонился до Берлина. Ему ответило главное управление имперской безопасности. Гиммлер попросил соединить его с Кальтенбруннером.

– Здесь произошло настоящее свинство, – сказал он. – Немедленно соберите группу надежных людей для переброски самолетом, среди них должны быть специалисты по взрывчатке и криминалисты. Они должны прибыть сюда как можно скорее.

– Будет сделано, – ответил Кальтенбруннер. – Что-нибудь еще, рейхсфюрер?

– Пока ничего, но будьте готовы ко всему. Дальнейшее – по обстановке. Ничего определенного пока сказать не могу.

По всей вероятности, никто в этот момент не знал, что происходит в действительности.

Полковник фон Штауффенберг сидел в самолете рядом с обер-лейтенантом фон Хефтеном. Внизу проплывали темные, подчас однообразные леса и светлые, будто выцветшие глаза, озера Восточной Германии. Пассажиры не обмолвились ни словом. Полковник закрыл свой единственный глаз и выглядел очень усталым, а обер-лейтенант все время улыбался, как человек, наконец-то избавившийся от больших забот.

Пилот не отрываясь смотрел на приборную доску. Двигатель самолета гудел в утомительным однообразием, а офицеры думали: «Что-то сейчас происходит на Бендлерштрассе?»

Однако там ничего не происходило. Гёпнер, Ольбрихт и Мерц фон Квирнгейм терпеливо ждали определенных, недвусмысленных сведений и время от времени пили за успех переворота.

Капитан фон Бракведе засел за телефон. Он пытался соединиться со ставкой фюрера, в частности с генералом Фельгибелем. Но это ему не удалось.

Генерал Эрих Фельгибель, начальник связи вермахта, сделал то, что от него требовалось: он блокировал коммутатор «Волчьего логова», и столь основательно, что даже Бендлерштрассе не имела никакой связи со ставкой фюрера. А теперь он со стоическим хладнокровием сидел среди своих офицеров и ждал дальнейшего развития событий. Одно из них произошло довольно скоро: Кейтель вызвал его на доклад.

Фельгибель поднялся, поправил форму, выбросил недокуренную сигару за окно и сказал примолкшим друзьям:

– Если бы вы верили в потусторонний мир, то сейчас я сказал бы вам: «До свидания!»

Он знал, что это конец.

В 14.30 полковник Эберхард Финк в Париже получил по телефону из Цоссена сообщение: «Учение началось». Это означало: покушение на Гитлера состоялось. Немецкие войска в районе Большого Парижа были сразу же приведены в состояние боевой готовности – значительно раньше, чем в Большом Берлине.

А на Бендлерштрассе все еще ничего не происходило.

Человек, который уже начал действовать, правда не имея о том ни малейшего представления, был лейтенант Ганс Хаген. У него было полное добродушное лицо, а по-юношески стройная фигура выглядела в военной форме довольно странно. Шел он задумавшись, и причиной тому был предстоящий доклад. Задача Хагена состояла в том, чтобы показать эффективную деятельность национал-социалистского руководства, а выступать на этот раз он должен был перед офицерским составом берлинского батальона охраны.

Для Ганса Хагена большой трудности это не составляло. Ведь прежде чем стать офицером, он был сотрудником министерства пропаганды. Именно там его заприметил сам шеф, Йозеф Геббельс, с тех пор относившийся к нему благосклонно. И теперь Хаген мнил себя личностью.

Сейчас он плелся по Фридрихштрассе и подбирал наиболее броские формулировки: «Только при больших испытаниях лучше всего проявляется добродетель!» Или же: «Для истинно великого никакая жертва не может быть достаточно большой!» А то и так: «Ничто не делается само По себе, чтобы чего-то добиться, необходимо хорошо потрудиться!»

Он проходил неподалеку от здания варьете «Винтергартен», когда обратил внимание на легковую машину. В ней сидел мужчина в генеральской форме, и лейтенанту вдруг показалось, что он узнал его. Это был Браухич!

Хаген страшно удивился, ибо генерал-фельдмаршал Браухич в настоящее время находился в немилости. Он был отстранен от дел самим фюрером и нигде не должен был появляться в форме, а прежде всего – в Берлине.

Это обстоятельство показалось лейтенанту Хагену, как он говорил впоследствии, весьма забавным. У него не было времени долго раздумывать об этом, но все-таки он сказал себе: «Весьма странно!»

В действительности Хаген не мог видеть генерал-фельдмаршала Вальтера фон Браухича, который до 1941 года являлся главнокомандующим сухопутными войсками, – в этот день Браухич находился в своем поместье в Восточной Пруссии. Но это было уже неважно.

Хаген заметил нечто, что стало занимать его мысли, хотя вначале и подсознательно. Об этом он заявил позднее, и ему можно верить. Однако эта ошибка, несомненно, послужила тем толчком, который привел к трагедии.

Небо было безоблачным, в воздухе ни малейшего ветерка, термометр показывал в тени тридцать четыре градуса. В этот день положение на фронтах не претерпело значительных изменений, да и бомбардировщики союзников в районе Большого Берлина не появлялись.

Фогльброннер не торопился. Он инстинктивно чувствовал: расследование в доме номер 13 по Шиффердамм таит много неожиданностей. То, что на третьем этаже рано или поздно он столкнется с неким лейтенантом фон Бракведе, было ему известно. Но как на это отреагировать – он еще не знал. Не мог он знать и того, что у лейтенанта имелся портфель, обладавший поистине «взрывной» силой. Фогльброннер думал сейчас лишь о том, как ему лучше сбалансировать государственные интересы и сложившееся в настоящее время соотношение сил.

Было почти 15.00, когда он стал подниматься на третий этаж.

В 15.00 Кейтель появился у Гитлера И попросил разрешения снять запрет на работу средств связи, поскольку могли быть звонки с фронтов.

Фюрер посмотрел на генерал-фельдмаршала с удивлением:

– Запрет на работу средств связи? Я об этом ничего не знаю. А кто отдал такое распоряжение?

Кейтель смутился, его обычно вкрадчивый голос зазвучал хрипло:

– По-видимому, Фельгибель неправильно понял ваше замечание, мой фюрер… Сознательно неправильно.

– Какое замечание? – спросил Гитлер, начиная сердиться.

– Вы же сказали, мой фюрер: «Ничто, даже самая малость, не должно просочиться отсюда!»

– И поэтому был заблокирован весь аппарат связи?! – завопил Гитлер. – Это же настоящий саботаж! Кто отвечает за связь? Арестовать мерзавца!

– В целях предосторожности я уже взял под арест генерала Фельгибеля.

В 15.00 полковник Финк из Парижа связался с главнокомандующим войсками «Запад», но к аппарату подошел начальник штаба генерал фон Шпейдель, который сообщил:

– Генерал-фельдмаршала фон Клюге в настоящее время в штаб-квартире нет.

– Попытайтесь разыскать его немедленно, – потребовал Финк. – Гитлер мертв.

Генерал фон Шпейдель несколько секунд молчал. Известие потрясло его, хотя и не было неожиданным: он относился к числу посвященных. Наконец он сказал:

– С генерал-фельдмаршалом связаться в настоящее время невозможно. Он выехал на линию фронта, у него там назначено совещание.

В дальнейших объяснениях собеседники не нуждались, так как хорошо понимали: только генерал-фельдмаршал в силу занимаемого поста мог обеспечить решение «западной проблемы» и тем самым вызвать лавинообразный переворот во всем вермахте.

– А когда можно ожидать возвращения генерал-фельдмаршала? – спросил Финк сдержанно.

– Ничего определенного сказать не могу. Может быть, только поздно вечером.

– А до тех пор?

– Придется ждать.

На Бендлерштрассе по-прежнему ничего не происходило.

С 15.00 до 16.00 лейтенант Ганс Хаген выступал перед офицерами берлинского батальона охраны по вопросу о современном положении. Формулировки его звучали доходчиво, и аудитория слушала Хагена внимательно.

В зале находился и командир этого подразделения майор Отто Эрнст Ремер. На его грубом солдатском лице кроме обычной решимости отражалось приличествующее случаю выражение напряженного внимания. И время от времени он кивал в знак согласия с докладчиком. Он был преданным солдатом фюрера, и сейчас это отчетливо читалось на его лице.

Хаген говорил о германской империи, о величии немецкой нации и о беспредельной верности народа своему вождю. При этом он то и дело ссылался на древнегерманскую мифологию, сыпал цитатами из Ницше и Розенберга, даже Гёте им не был забыт.

– В это самое великое время, которое когда-либо выпадало на долю нашего народа…

Самолет, на борту которого находился полковник фон Штауффенберг, приближался к Берлину.

Адольф Гитлер стоял на перроне, поджидая поезд с Бенито Муссолини.

Майор Ремер говорил лейтенанту Хагену: «Побудьте еще немного в нашем обществе, чтобы мы могли углубить затронутые вами проблемы».

А на Бендлерштрассе по-прежнему ждали. Ждали уже в течение трех часов.

Без нескольких минут четыре на Бендлерштрассе свернул темно-серый лимузин штурмбанфюрера СС Майера, следовавший со стороны Лютцовплац. Проехать мимо дома номер 11/13, одиноко возвышавшегося среди пыльной груды развалин, было для Майера свыше его сил.

Одетый в скромный гражданский костюм темного цвета, он вылез из машины, приказал водителю подождать на противоположной, пустынной стороне улицы и, стараясь скрыть охватившее его любопытство, направился к входу. Часовые приветствовали Майера довольно небрежно, и это его несколько смутило. Не было и обычного контроля, более того, ему не пришлось даже предъявлять пропуск. Забеспокоившись, Майер ускорил шаги. Он торопливо поднялся по лестнице и уверенно направился по лабиринту коридоров в нужном направлении. Гестаповец довольно хорошо знал эту лисью нору: на службе у него имелся подробный план всего здания. Он ожидал увидеть здесь оживленную деятельность, лихорадочную активность, а застал обычное течение рабочего дня.

– Спите вы здесь, что ли? Или живете на Луне? – с этими словами он обратился к капитану Фрицу Вильгельму фон Бракведе.

Капитан оторвался от чтения и с удивлением взглянул на вошедшего. Майер приближался к нему, по-бычьи склонив голову.

– А я-то думал, что здесь стены качаются! – Майер напоминал сейчас лицо, предъявляющее иск. – Так как же, дружище, вы делаете вид или же действительно не знаете, что происходит?

Фон Бракведе старался держаться невозмутимо, но в глазах его запрыгали искорки.

– Что вас так разволновало?

Майер помимо воли засопел:

– Я в вас разочарован. Вы что же, струсили? Во всяком случае, достоверно известно, что в Растенбурге творится что-то неладное. Там разверзлась преисподняя! Гиммлер приказал Кальтенбруннеру собрать команду специалистов-криминалистов, которая сейчас уже находится на пути в ставку фюрера. А что делаете вы, дружище?

– Мы ждем.

– Какого же черта вы ждете?

Бракведе не мог ответить на этот вопрос, поэтому только сказал:

– Для нас время еще не пришло, но это не должно вас волновать. Я твердо обещаю, что как только у нас начнется, я немедленно вас уведомлю, поскольку это соответствует нашей договоренности.

– А вы не хотите посвятить меня в некоторые подробности?

– Пока нет. Кроме того, я рассчитываю на ваш ум и ваши связи, а там вы и сами разберетесь, что для вас может оказаться полезным.

– Старина, – сказал Майер, – если вы будете так долго колебаться, то опоздаете на поезд и из вашего дела просто ничего не получится. Я-то уж колебаться не стану, когда придется свертывать вам шеи поодиночке. Уж если наводить порядок, то основательно! Вам все ясно?

Капитан кивнул:

– Я знаю цену нашей договоренности. Но пока, мой дорогой, счета еще не предъявлены. Ясно только одно: мы не останемся должниками даже по мелочам. Только наберитесь терпения.

В доме номер 13 по Шиффердамм Фогльброннер решил сделать творческую паузу. Поводом для этого послужила фрау Брайтштрассер, которая его подкарауливала. Она стояла в полутьме у своей двери, широко расставив ноги, и от нее исходил терпкий запах кухни и пота.

Еще прежде чем она открыла рот, Фогльброннер знал, чего можно от нее ожидать. Подобные люди суют свой нос повсюду. Эта женщина была подобна мутному источнику, который желает похвастаться своей чистой водой.

– Если речь идет о нравах и приличии, то можете всецело положиться на меня, – заявила она, приглашая гестаповца в свою комнату. – Во имя правды я не остановлюсь ни перед чем.

Фогльброннер оставил сопровождавшего его Йозефа Йодлера на лестнице, втолкнул фрау Брайтштрассер в комнату и там разговаривал с нею битых полчаса. Когда он вновь появился на пороге, лицо его расплывалось в улыбке.

– Послушайте, мой хороший, – сказал он шарфюреру, – я, конечно, высоко ценю ваши особые заслуги, но ваше положение сейчас далеко не блестящее. Здесь дурно пахнет даже на очень большом расстоянии.

– Что такое, в чем дело? – взволновался Йодлер. – Видимо, эта старая карга очернила меня в том плане, что я настоящий мужчина? Ну так что же? Во всяком случае, я не такой старый похотливый козел, как этот штудиенрат Шоймер. Вот К нему рам стоит присмотреться повнимательнее, или, скажем, взять эту исполненную скрытой злобы Валльнер вместе с ее квартиросъемщиками. Да, не забудьте, пожалуйста, эту высокомерную бабенку Ольденбург-Квентин, которая занимается подобными делами, наверное, только с графами.

– Все это звучит весьма многообещающе, – сказал Фогльброннер снисходительно, – однако, судя по имеющимся пока результатам расследования, лишь на одного человека падает подозрение в содеянном, а именно на вас.

У Йодлера перехватило дыхание. На его верхней губе выступили крупные капли пота.

– Это совершенный идиотизм! – пролаял он хрипло. – Я, сын, по-вашему, пристрелил собственного отца?

– И такое случается! – Фогльброннер решил применить свой излюбленный прием, который он называл «натаскиванием охотничьих собак». – Но у меня нет ни малейшего намерения изобличать вас, ведь мы в конце концов принадлежим к одной организации.

– Ну вот! – воскликнул Йодлер с облегчением. – Я тоже так думаю.

– Поэтому я предоставляю вам возможность уладить это дело в вашем, а точнее, в нашем духе. Вы понимаете, что я имею в виду?

Йодлеру казалось, что он действительна понимает. В конце концов, это же были методы, которые он применял и в своей повседневной практике: как только находился хоть один предполагаемый виновный, лиц подозреваемых больше не было.