Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 26 страниц)

– Вот что, когда совершите свой путч, не забудьте о Вильгельме Кейтеле!

Ольбрихт был поражен. Генерал-фельдмаршал Кейтель – правая рука Гитлера и ярый враг Фромма. Мягко выражаясь, они подстерегали друг друга, как бойцовые петухи, не обладая, впрочем, пылким петушиным темпераментом.

– Разве я сказал нечто, что может сбить вас с толку, Ольбрихт? – Генерал-полковник Фромм вроде бы и сам удивился. – Я ничего такого не говорил, очевидно, я просто думал вслух. Вот этим вы и руководствуйтесь.

– Где мой брат? – спросил лейтенант Константин фон Бракведе. – Я должен срочно поговорить с ним.

– Добрый день, – ответила с легким упреком графиня Элизабет Ольденбург-Квентин – она все еще придавала значение хорошим манерам.

– Извините, пожалуйста! – покраснел лейтенант. – Но я в самом деле страшно спешу по очень важному делу.

Элизабет внимательно взглянула на Константина и увидела, что он сильно взволнован.

– Что случилось?

Лейтенант потряс головой:

– Прошу прощения, но об этом я могу сказать только брату.

Графиня почувствовала себя уязвленной и, чтобы скрыть это, стала нервно перелистывать бумаги.

– Очень сожалею, – сказала она, – но вашего брата нет на службе. – И сразу же, исполненная желания помочь лейтенанту, прошептала: – Неужели вы мне не доверяете?

Константин поднял побледневшее лицо:

– Вы еще спрашиваете?! Конечно, я доверяю вам, но не хочу причинять вреда.

Элизабет почувствовала, что он по-рыцарски относится к ней, и растроганно сказала:

– Если я смогу хоть чем-нибудь помочь вам, то сделаю это с большим желанием.

– Спасибо, – ответил Константин и, помолчав, добавил: – Наш отец, генерал, тяжело ранен. Эту печальную весть нужно немедленно сообщить матери, а сделать это может только брат.

– Понимаю, – сказала Элизабет.

Она встала и подошла к окну. На ее лбу обозначилась поперечная морщинка, однако она, эта морщинка, нисколько не портила нежную красоту лица девушки.

Наконец графиня произнесла:

– Ваш брат, очевидно, сегодня здесь не появится: он уехал по важному делу. Но вам действительно нужно срочно поговорить с ним…

Не глядя на Константина, она решительно подошла к письменному столу, взяла лист бумаги и набросала на нем несколько слов. Затем положила записку перед лейтенантом и сказала:

– Весьма вероятно, вы сможете найти брата по указанному адресу. Я не должна была ни в коем случае давать вам этот адрес без специального разрешения капитана. Ни вам, ни кому-либо другому. Я нарушила дисциплину лишь потому, что вы очутились в трудном положении.

– Неужели я доставил вам столько хлопот? – спросил Константин. – Поверьте, я не хотел этого, ни в коем случае не хотел!

– Пожалуйста, не думайте об этом. А сейчас прочитайте, запомните этот адрес и давайте записку обратно, я ее уничтожу.

– Иногда, – почти беспомощно признался Константин, – я спрашиваю себя: «Что, собственно, происходит в учреждении, где служит мой брат?» Но, поразмыслив, отвечаю: «Он – мой брат, и этого достаточно».

– Поезжайте на подземке до Инсбрукерплац. Оттуда пешком около десяти минут. Никого не спрашивайте по дороге, как пройти к дому, указанному в адресе. А лучше всего сориентируйтесь предварительно по плану города.

Константин склонился к нежной ручке графини. Такой жест редко можно было увидеть даже на Бендлерштрассе. Элизабет ощутила, как ее щеки коснулась густая копна шелковистых светлых волос, но прикосновения губ к руке не почувствовала.

– Идите, – торопила графиня лейтенанта, – и не забудьте об осторожности. Ради человека, адрес которого я вам дала, и, конечно, ради вашего брата.

О себе в этот момент она не думала.

– Что говорит против нашей акции, Бертольд? Скажи мне откровенно, что?

Ставя перед братом столь серьезные вопросы, Клаус знал, что Бертольд бескомпромиссен и никогда не прибегнет ко лжи, даже к той, которую принято называть ложью во спасение.

– Против вашей акции говорит многое, – начал рассудительно Бертольд. – Ну хотя бы нынешние настроения большей части народа, кодекс чести офицерского корпуса и просто здравый смысл. То, что ты решил совершить, находится вне рамок нормальных понятий.

Братья Штауффенберг – Клаус, полковник сухопутных войск, и Бертольд, майор юстиции, служивший в трибунале военно-морских сил, – остались наедине и решили воспользоваться столь редким случаем, чтобы поговорить начистоту. Разговор происходил в маленькой квартирке на Ванзее[8]8
  Район Берлина, название которому дало расположенное там озеро Ванзее. – Прим. пер.


[Закрыть], принадлежавшей их родственнику, который отправился прогуляться, чтобы дать братьям возможность побеседовать без свидетелей.

– У тебя гноится глаз, Клаус? – спросил Бертольд после долгого молчания. – Он болит?

– Нет, – ответил полковник и промокнул пустую глазницу ватным тампоном.

Бертольд наклонился и внимательно посмотрел в лицо Клауса:

– Если глаз гноится, а это у тебя нередко бывает, значит, он еще жив.

– Не хочешь ли ты тем самым сказать, что и здоровый глаз под угрозой? Ты боишься, что я совершенно ослепну? Нет, в ближайшее время мне это не угрожает!

Тяжкие увечья полковник фон Штауффенберг, этот «любимец богов», как называли его друзья за великолепную фигуру и лучистый взгляд серых глаз, получил 7 апреля 1943 года в Африке – его обстрелял самолет противника, пронесшийся на бреющем полете. Лицо, руки, колено прошило несколько пуль. На долгие дни он погрузился в кромешную тьму, метался в жару и в жестокой лихорадке.

Однако едва к Штауффенбергу вернулось сознание, как он продиктовал письмо генералу Ольбрихту, в котором говорилось, что через три месяца он снова будет в распоряжении заговорщиков. И действительно, полковник поправился и вернулся в Берлин, но теперь он был одноглаз и однорук, а на уцелевшей левой руке сохранилось лишь три пальца.

– Наш друг Бракведе, кажется, не особенно доволен, что ты взял на себя это рискованное предприятие. Он считает, что это должен сделать кто-нибудь другой, но не ты. Ведь ты, Клаус, нужен будущей Германии.

– Неужели он рассуждает так патетически? – изумился полковник. – Кто-кто, а Бракведе должен понимать, что в силу сложившихся обстоятельств я – единственный, кто может сейчас совершить возмездие, а если так, то ему остается лишь оказывать мне помощь в осуществлении намеченных мер.

Бертольд взглянул на часы и включил радиоприемник. Радиостанция «Дойчланд» передавала музыку Гайдна – концерт Du-dur для виолончели. Именно ради того, чтобы послушать этот концерт, братья и уединились в квартирке на Ванзее. Они погрузились в волшебные звуки. Всплыли туманные обрывки воспоминаний: юность братьев была наполнена музыкой и поэзией. Тогда Клаус играл на виолончели и хотел стать архитектором. Вместе они читали Стефана Георге[9]9
  Георге Стефан (1868–1933) – немецкий поэт, один из представителей немецкого символизма. Мистические настроения, культ самодовлеющей героики дали основание буржуазной реакции использовать стихи Георге для своих лозунгов. Однако сам Георге отверг фашизм, эмигрировал и даже запретил хоронить себя в Германии. – Прим. пер.


[Закрыть], бродили по лесам. И вот что получилось из них…

– Забудем об этом, – сказал твердо Клаус, когда отзвучало аллегро. – Гайдн и Гитлер! Немыслимо, что оба жили в Германии. – Штауффенберг выпрямился и придвинул к себе бокал тремя пальцами левой руки. – В будущий вторник, одиннадцатого июля, я буду в Берхтесгадене[10]10
  Резиденция Гитлера в Баварии. – Прим. пер.


[Закрыть] со взрывчаткой в портфеле.

Почти все люди, которые попадались навстречу лейтенанту Константину фон Бракведе, казались ему какими-то серыми – как земля, как пыль, как высохшее поле. На лица этих людей наложили неизгладимый отпечаток голод, постоянная спешка и изнурительный труд, страх и равнодушие. Люди эти почему-то прятали глаза в узких щелях век, а их голоса звучали хотя и негромко, но грубо, хрипло и раздраженно, в них чувствовалось отчаяние и даже злоба. Люди хорошо выглядевшие, сытые и прилично одетые попадались среди этих жалких, кое-как прикрытых худой одежонкой субъектов так же редко, как яркие мухоморы в лесу. Не было почти ни одного человека, на котором пять тяжких военных лет не оставили бы своей глубокой отметины.

В подземке люди уступали место стройному офицеру с поблескивавшим Рыцарским крестом. Одни делали это неохотно, другие просто из уважения, а иные с неподдельным восхищением. Например, маленькая девочка, которая с обожанием уставилась на него, или старик, который прошипел какие-то слова признательности сквозь дырявые челюсти.

Какой-то женщине лейтенант помог пристроить поудобнее заляпанный грязью чемодан. По всей видимости, она ехала из той части города, которая недавно подверглась бомбежке. Вначале женщина ни на что не реагировала, и лишь спустя некоторое время она пробормотала несколько слов, что-то вроде: «Хоть какая-то от вас польза…» Лейтенант не расслышал, но на всякий случай поприветствовал женщину, приложив руку к фуражке.

Через полчаса Константин уже стоял перед мужчиной, который понравился ему с первого взгляда: крупная, неправильной формы, голова высилась над крепко сколоченным телом. Этот череп, словно вытесанный из камня, пробудил в воображении Константина образы древнеримских философов, бранденбургских крестьян или прусских чиновников. Но человек не был ни философом, ни крестьянином, ни чиновником. Он был Юлиусом Лебером.

– Скажите, пожалуйста, мой брат у вас? – спросил Константин.

Лебер пригласил лейтенанта в просто обставленную комнату, где, казалось, пол был истоптан множеством беспокойных ног, – в ней, видимо, побывало немало людей. И все же в этом помещении возникало чувство, что здесь ты в безопасности.

– Вы Бракведе, не так ли? – спросил коренастый, среднего роста, мужчина, после того как окинул Константина испытующим взглядом. – Я вас сразу узнал.

– В самом деле? А я думал, что мы, мой брат Фриц и я, совершенно не похожи друг на друга. Во всяком случае, внешне.

– Вы ошибаетесь, – сказал Лебер. Он опустился на стоявшую между двумя окнами тахту, обитую плотной тканью, и жестом пригласил лейтенанта занять место рядом с собой. – У вас такие же глаза, как у него. Вас послал ко мне капитан?

– Нет. Я надеялся найти его здесь. Мне нужно срочно поговорить с ним.

– Он дал знать, что скоро придет, – сказал Лебер после едва заметного колебания. – Если вы не возражаете составить мне до этого компанию, я буду очень рад. – И сразу же, не переводя дыхания, задал вопрос; – Вы служите вместе с братом?

Лейтенант ответил отрицательно и далее сообщил, что прибыл с фронта всего несколько дней назад, а сейчас его откомандировали в школу военных летчиков в Бернау. О службе брата он, к сожалению, ничего не знает…

Собеседник разглядывал лейтенанта умными, внимательными глазами и задавал интересующие его вопросы. Ответы, которые он получал, показались ему малосодержательными. Наконец, явно прощупывая лейтенанта, он сказал:

– Значит, вы служите в военной школе. Чем же занимаются сейчас в подобного рода заведениях? Изучают Штейна[11]11
  Штейн Генрих (1757–1831) – глава прусского правительства в 1807–1808 годах; провел вопреки сопротивлению юнкерства ряд буржуазных преобразований. – Прим. пер.


[Закрыть], Гнейзенау [12]12
  Гнейзенау Август Вильгельм фон (1760–1831) – прусский фельдмаршал. После 1807 года вместе с Шарнхорстом проводил реорганизацию прусской армии. В 1807 году успешно руководил обороной Кольберга против французов. – Прим. пер.


[Закрыть] и Шарнхорста [13]13
  Шарнхорст Герхард Иоганн (1755–1813) – прусский генерал; вместе с Гнейзенау провел реорганизацию прусской армии. – Прим. пер.


[Закрыть]?

– Разумеется, их изучают, но только слегка.

– Жаль, очень жаль, – вздохнул Лебер, – ибо Пруссия ни до этих знаменитых мужей, ни после них не испытывала столь мощных импульсов обновления, преобразования, которые сравнимы с подлинной революцией. То был звездный час прусского офицерства.

Лейтенант слушал, соглашаясь с тем, что говорил Лебер. Этот человек был очень симпатичен Константину, он чувствовал, как от Лебера исходит поистине отеческая доброжелательность, и решил, что перед ним наверняка генерал в штатском.

– Вы познакомились с полковником фон Штауффенбергом? – осведомился Лебер.

– А кто это? – в свою очередь спросил лейтенант.

– Вы непременно его узнаете, – заверил Юлиус Лебер, – об этом позаботится ваш брат. Штауффенберг родился в тысяча девятьсот седьмом году, он происходит из древнего южногерманского дворянского рода, представители которого верой и правдой служили государству и церкви. Среди предков матери полковника, графини Юкскюлль, можно найти и генерала Гнейзенау.

У Константина совершенно вылетело из головы, зачем он здесь, – настолько завладел его вниманием человек, сидящий рядом с ним. А он, этот пожилой мужчина, говорил, почти не жестикулируя, не повышая голоса, и его внимательные глаза, не меняя своего выражения, смотрели спокойно, даже холодновато. Лейтенант почувствовал, как растет его расположение к Леберу.

– И этих великих мужей – Гнейзенау, Штейна и Шарнхорста – неблагодарные современники презрительно окрестили кликой «жалких мятежников», пустыми демагогами. Их просто обесчестили!

– Теперь и я понимаю, что с ними поступили несправедливо, даже жестоко. – Лейтенант доверчиво взглянул на Лебера: – Однако история доказала, что правы были они, не так ли?

– Верно. Но разве легко отказаться от уважения современников? – возразил Лебер. – Только в том случае, если человек решил целиком посвятить себя борьбе за справедливость, он сознательно жертвует всем, включая собственную жизнь. Тогда он стойко переносит насмешки и ненависть, как, например, Шарнхорст, которого ругали «жалким деревенским олухом».

– И с фюрером произошло нечто подобное, не правда ли?

– С кем? – переспросил пораженный Лебер.

И лейтенант пояснил: есть типы, которые, не стыдясь, называют фюрера «мазилкой», «художником от слова „худо“». Но так могут говорить только люди ко всему равнодушные, завистливые, косные. Однако в конце концов найдутся здоровые силы, которые преодолеют любое противодействие. Как фюрер, например.

Юлиус Лебер выслушал этот хвалебный гимн Гитлеру, не моргнув глазом. А Константин, конечно же, не заметил, какое самообладание проявил при этом его собеседник, который лишь произнес:

– Время накапливает собственный опыт, чтобы можно было определить, кто подлец, а кто герой. Не всегда легко это сделать, но процесс этот неизбежен.

Генерал от инфантерии Фридрих Ольбрихт, несмотря на всю свою решительность, по сути, был осторожным человеком, Он, конечно, не обладал таким изощренным умом, как генерал Остер из абвера, стремился к компромиссам, к взаимопониманию в отношениях между заговорщиками. «В принципе, – говорил он, – мы делаем общее дело, и между нами не должно быть никаких серьезных разногласий».

По настоятельному пожеланию многих участников заговора Ольбрихт встретился с Эрихом Гёпнером. Встреча эта состоялась в сельской харчевне близ деревни Хеннингдорф к северу от Берлина. На замызганном деревянном столе стояли нетронутые кружки с так называемым «легким» пивом военного образца – знатоки уверяли, что навозная жижа на вкус ненамного хуже.

– Мои друзья и я, – сказал Гёпнер, – озабочены. Мы не продвигаемся вперед. Сколько же можно ждать?

– Я полагаю, счет времени идет уже на дни. – Ольбрихт предложил собеседнику сигару из запасов казино Бендлерштрассе, сам он не курил. – Штауффенберг вскоре приступит к осуществлению главной акции.

– Неплохой он парень, – авторитетно заявил Гёпнер. – II неудивительно, ведь он прошел мою школу!

Ольбрихт не счел уместным опровергать его утверждение. Руководители заговора считали, что если Гёпнер присоединится к ним, то от этого их дело только выиграет. Командуя танковым соединением во Франции, Гёпнер добился блестящих побед. Однако зимой сорок первого года его престиж в глазах фюрера упал до нуля, поскольку генерал-полковник под натиском русских отдал приказ об отступлении. Гитлер обвинил его в трусости и уволил со службы. Правда, денежное содержание ему потихоньку продолжали выплачивать, однако генерал – и это не составляло особого секрета – стал заклятым врагом Гитлера.

Эрих Гёпнер, потягивая «легкое» пиво, продолжал:

– Как бы высоко я ни ценил нашего Штауффенберга, все же нельзя упускать из виду, что ему принадлежат такие высказывания, которые кажутся моим соратникам сомнительными.

Ольбрихт знал, о каких высказываниях идет речь: о них ему аккуратно сообщали. Полковник фон Штауффенберг с беспощадной откровенностью называл гитлеровских генералов искателями теплых мест, блюдолизами и льстецами, презрительно именовал их сомнительными субъектами, которые в своем низкопоклонстве уже по меньшей мере дважды переломили себе хребет. В октябре сорок второго Штауффенберг без церемоний охарактеризовал поведение генералов как скандальное. Он требовал от них проявления мужества и решительности, пусть даже некоторые и заплатят за это жизнью.

– Вы не должны забывать, – заметил Ольбрихт, пытаясь прибегнуть к дипломатическому ходу, – что полковник имел в виду лишь известную часть генералитета, а вовсе не вас и ваших единомышленников. И конечно, не меня. Вы должны также признать, что между мной, вами и теми, кого он упомянул, имеется значительная разница.

Она действительно существовала, эта разница. Если кто-то в рейхе сопротивлялся или противодействовал планам фюрера, того бесцеремонно убирали. И наоборот, тех генералов, кто подчинялся беспрекословно, осыпали орденами и наградами. Особо благонадежные получали «почетные гонорары» – так называли крупные денежные дотации. Преданным генерал-фельдмаршалам выплачивали, например, единовременно пятьдесят тысяч марок, а некоторые из них получали в качестве премии за особые заслуги суммы до четверти миллиона или поместье.

– Лично я, – уклончиво заметил Гёпнер, – ничего не имею против Штауффенберга. Однако у некоторых моих друзей есть к нему претензии, и претензии вполне понятные. И так как ныне он взялся лично уничтожить Гитлера, у них, естественно, возникли опасения, что полковник поставит им кое-какие условия.

– Генерал-полковник, – заявил торжественно Ольбрихт, – в течение последних недель мы обсудили вопросы о создании новых правительственных учреждений и введении новых должностей – от главы государства до руководителей правительств земель и министерств. И ни один из этих постов Штауффенберг не потребовал для себя.

– А что получу я? – без малейшего стеснения спросил Гёпнер.

– Вы станете, как это планировалось и ранее, командующим армией резерва, замените генерал-полковника Фромма. А в дальнейшем перед вами откроются еще большие перспективы. Итак, можем ли мы на вас рассчитывать?

– Если на таких условиях, то вполне, – заверил собеседника опальный генерал и, как бы предупреждая и требуя одновременно, добавил: – Но только на таких условиях!

– Это невероятно! – вскричал капитан фон Бракведе. – Послушай, что ты здесь делаешь?!

Граф Фриц Вильгельм фон Бракведе был одет в гражданское: мятые брюки, мешковатый парусиновый пиджак, ношеная клетчатая рубашка. На ногах у него красовались грубые башмаки. От его элегантности не осталось и следа, и вел он себя соответствующим образом.

Лейтенант объяснил брату, почему он оказался здесь. Фриц Вильгельм вначале слушал рассеянно, но, когда Константин сообщил, что отца тяжело ранили, капитан опустил голову и весь напрягся, словно пытался получше расслышать слова брата.

Потом он приказал:

– Иди к матери, сообщи ей! Иди один! У меня сейчас нет ни минуты времени.

– Что? – растерянно спросил Константин. – У тебя нет ни минуты?

– Нет! – отрывисто бросил капитан. – Придет время, и тебя посвятят в такие дела, в которых неудача равносильна смерти. Таковы условия игры! А теперь иди, не задерживайся. Потом я позабочусь о тебе, а сейчас у меня много дел.

Константин почтительно попрощался с Лебером. Брату руки он не протянул, потому что Фриц Вильгельм считал этот жест архаическим пережитком. Лебер проводил лейтенанта к черной лестнице, и взволнованный Константин быстро зашагал прочь.

– Что вы предлагаете на этот раз? – поинтересовался Юлиус Лебер, входя в комнату, где граф фон Бракведе уже складывал перед собой документы, словно бухгалтер, подбивающий ежедневный баланс.

– Все то же, – ответил деловито капитан. Говорить о брате ему не хотелось.

Юлиус Лебер тяжело опустился на тахту и невозмутимо улыбнулся:

– Итак, очередной меморандум нашего друга Гёрделера, верно? А впрочем, почему бы и нет? Бывает и хуже. Ну, давайте приступим.

Доктор Карл Фридрих Гёрделер вырос в семье судьи, служившего в западнопрусском городке. До прихода к власти Гитлера Гёрделера прочили в рейхсканцлеры. Про него говорили, будто он носился с идеей возродить в Германии монархию, причем монархом должен был стать или представитель прежней династии, или же народный избранник.

Уже несколько лет Гёрделер, как позже указывало гестапо, «бродяжничал» по Германии. У него не было определенного места жительства: он ночевал то у друзей, то в гостиницах, а то и вовсе в берлинской ночлежке. Преодолевая большие трудности, он совершил поездку на Восточный фронт, искал единомышленников на Западе, его видели и в Скандинавии, и на Балканах.

И вот он появился у графа фон Мольтке. Сначала он постоял, внимательно прислушиваясь, на лестничной клетке. Его узкое, бледное, помятое лицо – лицо типичного чиновника – напряглось. Словно преследуемое животное, он поднял голову и принюхался, потом согнул палец и постучал в дверь.

Открыл ему сам Гельмут фон Мольтке и молча протянул руку. Они улыбнулись друг другу: граф – несколько сдержанно, Гёрделер – подчеркнуто оптимистично. Он всегда старался, чтобы от него исходила уверенность, однако в последнее время ему все реже удавалось произвести такое впечатление.

– В чем дело? – спросил Гёрделер, торопливо, но в то же время сердечно приветствуя присутствовавшего здесь же Ойгена Г. – Почему меня позвали сюда? Что-нибудь случилось?

– Не знаю, – как бы сожалея, ответил Гельмут фон Мольтке. – Это граф фон Бракведе настоятельно потребовал организовать встречу с вами. Он прибудет с минуты на минуту.

Гёрделер, измотанный до предела, тяжело опустился на ближайший стул и спросил:

– Бракведе – это все равно что Штауффенберг, не так ли?

– Нет, не совсем, – ответил Мольтке. – Бракведе при известных обстоятельствах может получать информацию из гестапо. У него и там есть агенты. Для него нет ничего невозможного.

Гёрделер несколько нервным жестом проверил, не сбился ли набок его изрядно поношенный галстук, и сказал:

– У Штауффенберга, как утверждают, появились совершенно новые идеи и предложения, касающиеся распределения государственных постов.

В разговор включился Ойген Г.:

– Это, конечно, ложная информация. Не следует обращать на нее особого внимания. Но главное, нельзя допустить ее распространения в наших кругах.

– И все же говорят, что в последнее время Штауффенберг совещался с Юлиусом Лебером, и не один раз, – упрямо настаивал Гёрделер. – Сам я не виделся с ним уже несколько недель.

– Но это же объясняется особенностями вашего положения, – попытался убедить Гёрделера фон Мольтке. – Ведь каждая встреча и беседа для вас, находящегося в подполье, небезопасна.

– Кардинальные изменения на последнем этапе подготовки к акции полностью исключаются, – убежденно произнес Ойген Г. – Я знаю Бракведе и Штауффенберга. Они никогда не были сторонниками рискованных авантюр. Перед тем как решиться на что-то, они наверняка все обстоятельно продумали, поэтому ваша позиция вряд ли повлияет на их точку зрения.

– Вы слишком молоды, – промолвил без упрека Гёрделер. – Когда-то и я был так же молод и честолюбив, но не бросался в водоворот событий очертя голову.

– Однако вы покинули свой пост обер-бургомистра Лейпцига, потому что не могли смириться с тем, что памятник Мендельсону собирались снести, – напомнил граф фон Мольтке.

– А может быть, я лишь воспользовался этим предлогом, а на самом деле ушел, чтобы не потерять себя.

– Вы ушли, чтобы остаться верным самому себе! – воскликнул доктор. – Что может быть понятнее?

Когда в 1932 году Брюнинг уходил, он предложил Гинденбургу, тогдашнему президенту, две возможные кандидатуры на пост рейхсканцлера – обер-бургомистров Кельна и Лейпцига, Аденауэра и Гёрделера. Но Гинденбург выбрал Папена и тем самым привел к власти Гитлера. Аденауэр укрылся в розарии в Рендорфе, а Гёрделер остался обер-бургомистром, затем стал уполномоченным по экономике, и наконец его взяла на службу фирма Бош. Он начал писать путевые заметки, затем мемуары. В 1940 году он воспевал победу над Францией, но упрекал Гитлера в бонапартизме.

– Нужно ненавидеть человека, – утверждал теперь бывший уполномоченный по экономике, – который выдает себя за скромника и будоражит миллионы людей во имя личной славы.

Беседа прервалась с появлением графа фон Бракведе. Едва поздоровавшись с собравшимися, он сразу заявил:

– Вчера гестапо выписало ордер на ваш арест, господин Гёрделер. Таково положение на сегодняшний день, и с этим надо считаться.

Присутствующие умолкли. Доктор пришел в негодование, граф фон Мольтке казался удрученным. Гёрделер на мгновение закрыл глаза, а затем промолвил, как бы оставаясь совершенно безразличным:

– Рано или поздно этого нужно было ожидать.

Бракведе кивнул:

– Если бы позднее, было бы лучше. Однако остается фактом, что вас ищет гестапо, а через один-два дня к поискам подключится уголовная полиция. Таким образом, будет мобилизована целая армия ищеек.

– А что, собственно, изменится в моей жизни? – заметил отрешенно Гёрделер, которого друзья нередко называли бродячим проповедником или сельским священником.

– Я установил контакты с некоторыми людьми из абвера, – сообщил Бракведе. – Они готовы помочь вам бежать из Германии в течение ближайших двадцати четырех часов.

– Как?! – выпрямился Гёрделер. – Вы хотите от меня избавиться? Вы уже договорились со Штауффенбергом?

– Мы хотим отправить вас в безопасное место, – пояснил решительно капитан, – и только.

– Это самое лучшее, что можно сейчас придумать, – заверил Гёрделера Мольтке.

И доктор Ойген Г. поддержал его:

– Это единственная возможность при создавшихся условиях.

– Я остаюсь! – заявил твердо Гёрделер. – Я хочу быть здесь, когда начнут развертываться главные события. А это должно произойти теперь же, не правда ли?

В беспокойные дни начала июля сорок четвертого ефрейтор Леман, по прозвищу Гном, вновь появился в Берлине. У посвященных с Бендлерштрассе – а их было не больше дюжины – это вызвало самое настоящее смятение.

– Добрый день, прелестная дама, – приветствовал Гном Элизабет, просунув нос в щель двери. Он радостно осклабился, увидев графиню, ибо всегда питал слабость к этому, как он выражался, «лебедю в курятнике». – Неужели за то время, что я отсутствовал, вы разучились говорить?

– Мой бог! – испуганно воскликнула графиня Ольденбург-Квентин. – Как вы здесь очутились?

– Прибыл на поезде прямо из Парижа, милостивая госпожа, и ноги сразу же привели меня к вам. – Ефрейтор схватил руку, которую ему протянула графиня, и сердечно потряс ее. – Не буду говорить, что вы стали прекрасней, так как быть прекрасней просто невозможно. Могу только засвидетельствовать: вы выглядите блестяще.

– Зато я могу сказать точно, что если бы вы оказались на моем месте и пережили бы все, что пришлось пережить мне, то по меньшей мере поседели бы, – попыталась пошутить графиня.

– Не отчаивайтесь, седина вам тоже очень пойдет.

Леман держался так, словно был здесь только вчера. Он подошел к полке, сдвинул в сторону дела об измене родине и шпионаже и вытащил из-за них спрятанную бутылку коньяка:

– Позвольте рюмочку, милостивая госпожа?

Графиня кивнула, приняла рюмку из рук ефрейтора, выпила коньяк и сказала:

– Не понимаю, вам ведь было приказано не появляться здесь. Кто же ошибся, послав вас в Берлин?

– Да нет, все очень просто. Хотя меня отправили в Париж, но стреножить там, очевидно, забыли. И вот я снова в Берлине, однако не по своей воле, а в роли связного.

– Вы привезли какие-то известия из Парижа?

– Слово «известия» для данного случая совсем не подходит. – Ефрейтор постучал кулаком по своей груди. – Я просто переполнен сведениями первостепенной важности. Прибавьте к этому еще чертову жару, пардон, очень высокую температуру…

Элизабет Ольденбург улыбнулась. Беспечность ефрейтора всегда заражала окружающих, даже Бракведе поражался его хладнокровию.

– А что скажет капитан, когда вас увидит? Об этом вы не подумали? – спросила Элизабет.

Объятий он, конечно, мне не раскроет.

– Боюсь, он немедля отошлет вас в Париж. А я буду долго страдать из-за того, что вам достанется.

– Черт побери! – вскричал Леман. – В конце концов наплевать мне на все. Главное, что в вашем сердце останется память обо мне.

Элизабет кивнула:

– На свете немного людей, господин Леман, о которых я думаю и беспокоюсь, и мне очень не хотелось бы, чтобы вы подвергали свою жизнь опасности.

– Спасибо, – сказал Гном и снова наполнил свою рюмку. Его глаза стали настороженно-серьезными, словно он увидел собственную смерть. – Кажется, я вернулся в самый нужный момент.

Ожидая капитана фон Бракведе, ефрейтор Леман продолжал болтать с графиней, главным образом о своем житье-бытье в Париже. В это время появился обер-лейтенант Герберт. Он отвесил сдержанный поклон графине, а к Леману обратился громко, тем наигранно товарищеским тоном, какой принят между однополчанами:

– Неужели мои глаза не врут? Неужели это на самом деле вы собственной персоной? Вот так неожиданность!

Леман недобро ухмыльнулся, но вовремя спохватился, и его ответ прозвучал притворно благожелательно и безобидно:

– Для меня тоже большая неожиданность, господин обер-лейтенант, видеть вас все еще здесь. – Говоря так, ефрейтор заметил краем глаза, что графиня быстро убрала привезенные им документы в папку, сделав вид, что занимается своим обычным делом.

Обер-лейтенант Герберт уже уловил, что на Бендлерштрассе установились какие-то необычные отношения между лицами, состоящими в разных званиях: полковник Штауффенберг, например, независимо беседовал с генералами, а через несколько минут смиренно выслушивал советы и наставления капитана фон Бракведе. Да и сам он, обер-лейтенант Герберт, недавно был принят рейхслейтером[14]14
  Звание, которое Гитлер пожаловал Мартину Борману, управляющему делами нацистской партии. В 1941 году Борман стал заместителем фюрера по НСДАП. – Прим. пер.


[Закрыть], который обращался с ним как с равным.

– Я сейчас офицер связи командования армии резерва с партийными учреждениями, – похвастался Герберт.

Гном искренне удивился:

– Неужели? А что это означает?

– Важная и ответственная должность, – с готовностью пояснил Герберт ефрейтору: он заметил, что Леман пользуется благосклонностью графини. – Впрочем, назначением на эту должность я обязан капитану фон Бракведе.

– Просто не верится, – с деланной наивностью отреагировал ефрейтор.

– Генерал Ольбрихт ждет вас, – деловито обратилась графиня к Леману и подала ему папку с аккуратно сложенными в ней документами. – Захватите, пожалуйста, с собой, генералу срочно нужны эти бумаги.

– Есть, госпожа графиня! – гаркнул Гном, схватил папку и исчез.

Обер-лейтенант Герберт удивленно посмотрел ему вслед:

– Как он здесь оказался? Я думал, он где-нибудь на фронте.

Графиня Ольденбург здраво рассудила, что в данном, довольно щекотливом случае с обер-лейтенантом лучше всего придерживаться дружеского тона, чтобы избежать ненужных осложнений.

– Как часто бывает, что вчерашние приказы уже сегодня отменяются, – сказала она.

– А что он хочет от Ольбрихта?

– Откуда я знаю? – подчеркнуто равнодушно ответила графиня и, улыбаясь, добавила: – Может быть, вам следовало бы самому спросить об этом у генерала?

– Упаси бог! – вырвалось у Герберта. – Это не для меня…