Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)

Кальтенбруннер лично руководил расследованием. Сначала он создал три подотдела и самый главный из них, ведавший военными с Бендлерштрассе, доверил Майеру. При этом он подчеркнул:

– Фюрер ждет результатов, и я тоже. А так как вам, Майер, было заблаговременно поручено заниматься этими людьми, то вы обязаны представить материалы в кратчайший срок.

Это было не просто требование, в словах Кальтенбруннера сквозила угроза. Даже от осторожного замечания Майера – мол, главные заговорщики, к сожалению, устранены – он отмахнулся и добавил:

– Но ведь есть же и другие заговорщики. Вот и найдите их!

Они действительно существовали, эти другие заговорщики. По крайней мере, можно было с уверенностью утверждать: оставшийся в живых Фриц Вильгельм фон Бракведе знал все, что происходило в группе Штауффенберга. Его-то Майер и решил отыскать в первую очередь.

– Улететь он не мог, – объяснял штурмбанфюрер оцепеневшему Константину, – для полетов необходимо иметь особое разрешение. Чтобы скрыться на автомашине, нужны водительские права и бензин. На железнодорожных вокзалах и в поездах проводится двойной и тройной контроль. Пешком далеко не уйдешь, а потом, мы подняли на ноги всех жандармов, которые осуществляют повсюду дополнительное патрулирование. Перейти границу невозможно. Стало быть, ваш брат где-то здесь, в Берлине.

– Вполне вероятно, но мне ничего не известно об этом.

– Вам следует сначала выслушать мои аргументы, – произнес Майер с легким раздражением. – Вы должны осознать, что скрываться бессмысленно. Продовольственных карточек вашему брату хватит всего на четыре недели. Гостиницы и сельские постоялые дворы предоставляют убежище не более чем на три дня. В каждой деревне полно пострадавших от бомбежек. И еще, те, кто предоставляют убежище беглецу, рискуют головой. Ваш брат очень хорошо знает правила игры…

– Это дело моего брата, – сдержанно возразил Константин.

– Дружище, будьте же наконец благоразумны! – воскликнул штурмбанфюрер и стукнул кулаком по кипе бумаг, лежавших на его столе. – Я ведь не требую от вас выдавать брата, но помочь нам вы обязаны. При этом вы спасли бы капитана от самого страшного. Неужели вы до сих пор этого не поняли?

Лейтенант фон Бракведе молчал. Его лицо стало бледным, губы и подбородок выражали решимость, однако в глазах можно было заметить растерянность.

– Ну, хорошо, – сказал Майер с ноткой сожаления и, схватив листок бумаги – приказ об аресте, добавил: – Мы обязаны обезопасить себя любыми способами, а поскольку вашего брата нет, придется задержать его секретаршу.

– Графиня Ольденбург абсолютно ни при чем, – поспешил заверить его Константин.

– Очень может быть, – согласился с ним штурмбанфюрер, – это быстро выяснится, но сейчас мы ее все-таки арестуем. Поводов для беспокойства, мой юный друг, у вас нет, речь идет всего лишь о мерах предосторожности. С головы этой дамы не упадет ни один волос, а как только ваш брат объявится, мы вообще ее отпустим. Это я вам обещаю.

– Я понятия не имею, где он.

– Я верю вам, но все может измениться. Вдруг он объявится? – Майер пытался демонстрировать свое участие: – Поверьте, дорогой, я всей душой предан вам и вашему брату и надеюсь, что подозрения против него беспочвенны.

– Вы полагаете, что еще неизвестно…

– А что в этой жизни известно?! – Штурмбанфюрер с приказом об аресте в руке подошел к Константину: – Вот, чтобы вы знали, что я действительно иду вам навстречу… Я разрешаю вам сообщить графине Ольденбург о том, что собираюсь ее арестовать. Причем вы можете не торопиться, вам наверняка есть что сказать друг другу.

Генералу от инфантерии Карлу Генриху фон Штюльпнагелю было приказано прибыть 21 июля из Парижа в Берлин для доклада. Что это значило – для генерала не было тайной. Бледный, но спокойный, он простился со своими сотрудниками.

Вероятно, так должно было случиться, – сказал он им. – Я беру на себя всю ответственность за то, что произошло в моих войсках, и прошу каждого из вас действовать в соответствии с моими указаниями. – Затем он влез в автомобиль и уехал.

К вечеру машина генерала прибыла в Верден. Он приказал сделать небольшой крюк и проехать через Седан. Сопровождающие заметили, как напрягся генерал. Они сразу поняли причину происшедшей в нем перемены: в первую мировую войну, будучи совсем молодым офицером, он сражался именно здесь, о чем часто рассказывал своим друзьям.

Штюльпнагель приказал свернуть с дороги и попросил:

– Остановитесь, пожалуйста, здесь. Я хочу немного прогуляться.

Генерал торопливо зашагал прочь, и сопровождающим показалось, будто он уходит за горизонт. Спустя несколько минут они услышали пистолетные выстрелы, испуганно переглянулись и побежали вслед за генералом.

Штюльпнагеля удалось найти только после долгих поисков. Он лежал лицом кверху и хрипел. Фуражки и ремня на нем не было, не было и Рыцарского креста – вероятно, он сам сорвал его. Генерал выстрелил себе в правый висок, но остался жив. Однако пуля перебила зрительный нерв, и он ослеп.

Штюльпнагеля доставили в лазарет Вердена, где о нем была проявлена «большая забота», а когда он смог говорить и самостоятельно держаться на ногах, его судили, приговорили к смерти и повесили.

Штюльпнагель умер, не проронив ни слова.

– В каком состоянии ваша память, господин фон Бракведе? – неожиданно поинтересовался Леман.

– Никудышная, когда я этого хочу, – ответил тот. – В случае необходимости я даже не смогу вспомнить, видел ли вас хоть однажды…

Сейчас, когда у них было много свободного времени, Гном разыгрывал роль начальника генерального штаба, а капитан пробовал себя в роли ефрейтора.

– Удостоверения личности для нас уже готовы, – сообщил Леман. – Продовольственные карточки принесут завтра. Я заказал также полдюжины всяких справок и проездные билеты на метро.

– Кроме того, если я вас правильно понял, вы намерены открыть малярное предприятие…

– Но это только побочное занятие, – небрежно заметил Леман. – В моей голове рождаются более грандиозные проекты.

– Поэтому вы и интересуетесь моей памятью?

Леман кивнул:

– Я не собираюсь целыми днями сидеть в каморке и выползать на улицу только по ночам. Я хочу найти для себя более полезное занятие…

Этот день – 21 июля – они провели в квартире драматурга. Фон Бракведе сразу же набросился на книги: схватил штук шесть и теперь читал, сидя около балконной двери. Леман починил водопроводный кран в кухне и с помощью магнита заставил электрический счетчик вращаться в обратную сторону. Потом он стал искать, чем бы еще заняться.

– А знаете, господин фон Бракведе, что бы я сейчас с большим удовольствием делал? Мастерил.

Граф опустил раскрытую книгу, с удивлением посмотрел на Гнома и спросил:

– Надеюсь, вы не собираетесь заниматься своим любимым ремеслом?

– Только чтобы не разучиться окончательно.

– Неужели вам мало того, что произошло? Двадцатое июля было лишь вчера.

– А почему мы должны пропускать хотя бы один день? Где-то ведь хранится взрывчатка, не так ли? И мне бы хотелось ее заполучить. Вот и все.

Фон Бракведе покачал головой:

– Зачем?

– Просто так. Не всегда же знаешь наперед, для чего это пригодится.

– Ах, вот оно что! Вам нужен адрес соответствующего заведения.

– Разумеется. Нам необходимо появиться там раньше гестапо.

Граф фон Бракведе понимающе подмигнул Леману:

– Это совсем неплохая идея. Кто знает, кого мы тем самым избавим от трудностей. – Он написал на клочке бумаги адрес и протянул товарищу: – Вот, попробуйте получить вашу взрывчатку.

Уже 21 июля Эрнст Кальтенбруннер, шеф главного управления имперской безопасности, был назначен председателем «Особой комиссии по делу 20 июля». В ее состав входил и штурмбанфюрер СС Майер. По приказу фюрера комиссия ежедневно представляла ему подробный доклад о ходе расследования. Рассказывали, что уже вскоре комиссия насчитывала одиннадцать подотделов, в которых было задействовано около четырехсот гестаповцев. Они допросили почти семь тысяч подозреваемых, из них свыше тысячи человек были арестованы, а несколько сот убиты.

22 июля рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер прибыл на Бендлерштрассе. Офицеры, оставшиеся на своих постах, собрались для его встречи. Гиммлер произнес речь, в которой апеллировал к чести, совести офицеров и их верности фюреру, и троекратно прокричал «зиг хайль» – ведь как-никак он был теперь командующим армией резерва.

Вскоре получил новое назначение и доктор Йозеф Геббельс – он стал «генеральным уполномоченным по тотальному ведению войны». Рейхсминистр тотчас же приступил к исполнению новых обязанностей, произнеся одну из своих зажигательных речей. Она-то и послужила сигналом для того потока крикливых оскорблений, который обрушился на заговорщиков.

Рейхсмаршал Геринг окрестил участников событий 20 июля «жалкой кликой бывших генералов, которых давно следовало прогнать за их плохое и трусливое командование». Гросс-адмирал Дениц назвал их негодяями и пособниками врага, а Гиммлер – «саботажниками» и «союзниками враждебных иностранных держав».

Не отставал от них и рейхслейтер Борман – доверенное лицо Гитлера. Он назвал заговорщиков «мелкими людишками» и долго запугивал своих слушателей их якобы имевшей место попыткой заключить мир с Москвой.

Его в свою очередь постарался превзойти генерал-полковник Йодль. Он высказал мнение, что заговорщики были связаны с иезуитами, и заявил, что этих негодяев следует считать еще более гнусными преступниками, чем самые подлые рецидивисты.

В своем усердии обличители заговорщиков зашли так далеко, что министр иностранных дел фон Риббентроп лишился покоя, подыскивая более сильные выражения. В конце концов он назвал фон Штауффенберга «умственно неполноценным субъектом в форме полковника». А рейхслейтер Лей в пьяной злобе вопил: «Истребить всех!»

Однако это было слишком. И фюрер издал секретный приказ, согласно которому впредь не следовало допускать подобных выпадов, так как многие представители столь яростно поносимой «дворянской офицерской клики» служили ему, фюреру, верой и правдой.

И рейхсминистр Геббельс, этот бессовестный ловкач, как всегда, сразу нашел нужный тон: в своей речи по радио он назвал полковника Штауффенберга «злым, дегенеративным существом», «убедительно» доказал, что заговор был подготовлен в стане врага, недаром заговорщики взрывчатку позаимствовали у Англии, деньги – у Америки, а идеи – у Советов. Не преминул он также протрубить в фанфары: «Если спасение фюрера от напасти не было чудом, тогда на свете вообще не бывает чудес». А в заключение своей «содержательной» речи рейхсминистр затронул самые чувствительные струны души тех верующих, которые ставили Гитлера наравне с господом богом. «Мы можем быть уверены в том, – воскликнул он, – что всевышний не сумел бы явить нам свою милость более явно, чем через это чудодейственное спасение фюрера».

Рыдали женщины, не стыдились своих скупых слез солдаты. Телеграммами с заверениями в преданности фюреру можно было заполнять бельевые корзины. Нашлись даже священники, которые отслужили благодарственные молебны в честь спасения фюрера. А Геббельс в узком кругу с довольной ухмылкой заявил: «Гитлеру необходима была бомба под задницу, чтобы он образумился».

– Элизабет, что стало с нами? – чуть слышно спросил Константин. Ему очень хотелось подойти, обнять девушку, объяснить ей, что его волнует, но он не находил слов.

Лицо Элизабет было таким бледным, что походило на застывшую маску.

– Пусть меня арестуют, – сказала она. – По сравнению с тем, что происходит вокруг, это неважно.

– Но для меня это очень важно! – в отчаянии воскликнул Константин. – Для меня ты – все.

В изнеможении он опустился на стул, на тот самый стул, на котором совсем недавно лежала его одежда. Однако сейчас он об этом не думал.

– Теперь тебе о многом придется забыть, – назидательно сказала Элизабет. – В такое время, как нынешнее, нельзя жить, как хочется. Мы ведь с тобой попробовали – и ничего у нас не вышло. Мы должны подумать о твоем брате, он сейчас для нас – самое главное. И мне бы очень хотелось, чтобы ты сумел понять это.

– У него нет права требовать от нас подобной жертвы! – Константин протянул руки к Элизабет, однако тут же опустил их. – А впрочем, он бы никогда и не потребовал ее, тем более от тебя. Если бы я только мог поговорить с ним!..

– Константин, неужели ты не понимаешь, что тебя пытаются использовать в борьбе против твоего брата? – настойчиво спрашивала Элизабет. – Эти люди не гнушаются никакими средствами, чтобы арестовать его.

– Что он за человек, мой брат! – воскликнул Константин с нотками негодования в голосе. – Почему он никогда не был со мной до конца откровенен? Он не может не знать, что я люблю его, несмотря ни на что – даже если не понимаю его, даже если он совершил тяжкое преступление, Разве это повлияет на мою любовь к нему? То же самое я чувствую и по отношению к тебе, Элизабет…

– Стало быть, ты допускаешь, что твой брат мог участвовать в покушении на Гитлера?

– Да, – произнес лейтенант.

– Неужели ты сочувствуешь ему?

– На этот вопрос я не могу тебе ответить, Элизабет… Пока не могу. Для меня фюрер всегда олицетворял Германию, и я был готов умереть за него. Я ему безгранично верил. Но если такие люди, как Бек, фон Штауффенберг и мой брат, безоговорочно настроены против Гитлера, то в этом должен быть какой-то смысл.

– Хорошо, – одобрительно прошептала Элизабет и, немного помедлив, добавила: – Тебе действительно надо поговорить с братом. Ладно, на все непредвиденные случаи у нас есть договоренность. Приходи около восьми вечера на станцию «Зоо», к газетному киоску, что рядом с подземным переходом. Только будь, пожалуйста, осторожен.

– Я готов на все, Элизабет, лишь бы помочь тебе… И ему… Нам всем…

– А теперь идем, – чуть слышно прошептала она, увлекая его за собой. Ее рука была прохладной и твердой. – И прошу тебя, не беспокойся обо мне. Я почти счастлива, что помогала тем людям, которых сейчас арестовывают…

Двое мужчин, появившиеся в ставке фюрера, были одеты в парадные черные костюмы. Держались они не без достоинства, и приняли их без промедления.

– Господа, – с подчеркнутой благожелательностью обратился к ним Адольф Гитлер, – вам предстоит решать большие задачи. Сейчас мы с вами должны обсудить некоторые детали. Однако не сомневайтесь: я очень ценю ваши способности.

Он протянул им руку так торжественно, будто принимал глав дружественных держав, и подвел к мягкому дивану. Это были председатель «народного трибунала» и палач Большого Берлина.

Председатель «народного трибунала» был худощав, в его голосе звучал металл. Палач же скорее походил на скромного почтового служащего. Оба преданно смотрели на фюрера и наверняка гордились оказанным им уважением.

– Я полагаю, – продолжал фюрер, – мы едины во мнении, что в данном случае имеем дело с отребьем самого низшего пошиба…

– С подонками… – подтвердил его мысль председатель «народного трибунала». – Что касается меня, то я бы вообще отказался от судебного разбирательства, ведь приговор и так ясен, но все же придется соблюдать формальности.

– Согласен с вами, – поддержал его Гитлер. – В конечном счете наше государство зиждется на законности, однако либеральничать нам не пристало.

Председатель «народного трибунала» тотчас же сообразил, на что изволил намекнуть фюрер, и твердо заявил:

– Я буду действовать стремительно и четко, пресекать любую болтовню, уводящую в сторону. Я и раньше никому не позволял произносить в суде подстрекательских речей…

– Прекрасно! – одобрил фюрер. – Сколько приговоров вы сможете вынести в течение одного дня?

– Я полагаю, от шести до восьми.

– А вы успеете привести их в исполнение? – обратился Гитлер к палачу.

– Я сделаю все от меня зависящее, – заверил тот. – До сих пор мои производственные возможности составляли три-четыре осужденных в день, что примерно на тридцать процентов больше, чем у моих коллег в Кенигсберге и Мюнхене. Однако я считаю вполне реальным увеличение производительности на своем участке на сто процентов, если мне будут предоставлены средства для усовершенствования виселиц.

– Они будут вам предоставлены, пообещал фюрер.

Подали чай с пирожными. Он был налит в изящные чашки из тонкого фарфора, от него исходил приятный терпкий аромат.

– Все, что здесь произошло, чудовищно, – заявил Гитлер, – и требует наказания, не имеющего прецедента, то есть поистине устрашающего. Я жду убедительного судебного разбирательства, аргументированного приговора и немедленного приведения его в исполнение. Приговоренный к смерти до полудня, после полудня должен непременно висеть!

– Будет исполнено! – отчеканил председатель, а палач поддержал его:

– Это мы сделаем!

– Никаких расстрелов! – воскликнул Гитлер. – Подобные твари не заслуживают этого, каждая пуля нужна фронту. Они должны висеть!

– Смерть через повешение в подобных случаях является обычной практикой, – заверил его председатель «народного трибунала».

– Как долго это длится? – поинтересовался фюрер у палача.

– Секунд десять – пятнадцать, в зависимости от ловкости и сноровки моих подручных, а также от телосложения и выносливости осужденных.

– Нельзя ли продлить процесс казни?

– Можно, если применять для петель рояльные струны. Тогда это продлится несколько минут.

– Я хочу увидеть эту процедуру, – потребовал Гитлер. – Ее необходимо снять на пленку со всеми подробностями – как казни, так и судебные разбирательства в «народном трибунале». Для незначительных событий достаточно звукозаписи…

Борман, сидевший в стороне, делал пометки для рейхсминистра Геббельса, в ведении которого находились и кино, и радио.

Председатель «народного трибунала» доверительно наклонился к Гитлеру:

– Мой фюрер, чтобы разбирать дела военнослужащих вермахта не в соответствующих органах военной юстиции, а в «народном трибунале», потребуются определенные правовые предпосылки…

– Этот вопрос уже решен, – ответил за фюрера Борман. – Мы созвали «суд чести» и легко устранили все трудности.

«Суд чести» вермахта начал заседать 4 августа 1944 года. Председательствовал генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт.

– Именем фюрера! – провозгласил он и зачитал список подсудимых. В нем значились двадцать две фамилии, в том числе один фельдмаршал и восемь генералов. – Эти люди потеряли право носить национальный мундир, – заявил фон Рундштедт.

Никто из присутствующих не возразил.

«Суд чести» заседал в следующем составе: фельдмаршал Кейтель, генералы Бургдорф, Майзель, Шрот, Шпехт и Крибель. Значилась в списке и фамилия генерал-полковника Гудериана, но этот удачливый военачальник впоследствии уверял, что присутствовал всего лишь на двух-трех заседаниях, и то «против собственной воли», поскольку происходящие события казались ему «отталкивающими». Однако с Рундштедтом он согласился полностью.

– Подобным элементам, поднявшим руку на главу государства, нет места в наших рядах, – продолжал генерал-фельдмаршал Рундштедт.

Итак, около ста офицеров, причастных к заговору, были изгнаны из вермахта. На практике это означало, что они были отданы на расправу гестапо и «народному трибуналу».

Гиммлер лично побуждал своих людей к действию. Не отставал от него и Кальтенбруннер, которому требовался материал для ежедневных докладов фюреру. И штурмбанфюрер Майер оказался его главным поставщиком.

Людям Майера, особенно Фогльброннеру, удалось отыскать очень важные документы. На Бендлерштрассе был обнаружен список членов будущего правительства, составленный заговорщиками, стенографические записи, которые эксперты расшифровали довольно легко.

Не менее важные сведения содержались и в кипе документов, обнаруженных в Цоссене, у генерал-квартирмейстера. Поступил интересный материал из Парижа, от группенфюрера Оберга, а связисты с Бендлерштрассе представили записи подслушанных разговоров.

– Ведь это уже не плохо? – с надеждой спросил штурмбанфюрер Майер.

– Для начала неплохо, – покровительственным тоном сказал Кальтенбруннер, – однако недостаточно. Если вы, Майер, действительно хотите меня убедить, будто на что-то годитесь, то вам придется пустить в ход совсем другое оружие.

Штурмбанфюрер потребовал подкрепления и получил его незамедлительно. Теперь он попытался сконцентрировать свое внимание на крупных козырях, чтобы выиграть наверняка. Бека и Штауффенберга не было в живых, Лебера своевременно выключил из игры он сам. Но еще оставался на свободе Гёрделер!

Майер попытался обнаружить его, но не нашел, хотя подключил к поискам около ста гестаповцев. Двое из них наведались в христианский приют, где иногда ночевал Гёрделер. Они застали там лишь груду развалин, а среди них и управляющего приютом, растерянного, но озабоченного человека.

– Господин Гёрделер бывал у нас, – сказал он, – однако в последнее время мы его не видели.

Разочарованные гестаповцы собрались было уходить, как вдруг управляющий вспомнил:

– Он оставил нам на хранение какое-то толстое письмо, оно лежит в нашем сейфе.

Заполучив письмо, гестаповцы передали его Фогльброннеру, тот – Майеру, а Майер в свою очередь Кальтенбруннеру.

– Здесь находятся памятные записки, подтверждающие, что автор встал на путь государственной измены, – пояснил штурмбанфюрер, вручая Кальтенбруннеру конверт.

– Чего же вы ожидали от этого Гёрделера?

– Он называет в записках около ста фамилий.

– Это уже кое-что! – обрадовался Кальтенбруннер. – Однако не то, что нам нужно. Необходимо составить полную картину подготовки заговора.

– Исчерпывающий обзор событий может, по всей вероятности, дать лишь один человек – граф фон Бракведе, – констатировал штурмбанфюрер Майер.

– А где он?

– В данный момент я этого точно не знаю.

– Так ищите же его! Мы ждем от вас настоящих материалов. Как считаете, зачем мы держали вас на этом направлении? Если вы не справитесь с поставленной задачей, то последствия можете себе представить. Или мне выразиться яснее?

– Не оборачивайтесь, – раздался над ухом у лейтенанта фон Бракведе приглушенный голос. – Смотрите прямо, по возможности так же беспечно, как и прежде.

Константин стоял на перроне станции «Зоо». Он купил несколько газет, сунул их под мышку и принялся разглядывать людей, снующих мимо него.

– Разверните одну из ваших газет, – тихо произнес голос. – Сделайте вид, что вы читаете, и только тогда можете незаметно разговаривать со мной.

Лейтенант послушно развернул «Фёлькишер беобахтер», и газета закрыла его лицо, Рыцарский крест и почти все другие его награды. Он сдержанно спросил:

– Это вы, Леман?

– Не вздумайте обнять меня, – предупредил тот. – И не называйте, пожалуйста, никаких фамилий. Постарайтесь держаться равнодушно.

Сам Леман делал вид, что рассматривает вывешенные почтовые открытки. Потом купил одну из них. На ней был изображен Адольф Гитлер в блестящем рыцарском снаряжении, верхом на коне, в руках он держал развевающееся знамя со свастикой. Наконец Леман приказал Константину:

– Следуйте за мной, но незаметно. Держитесь на расстоянии пяти – десяти шагов.

Лейтенант фон Бракведе быстро уяснил правила конспирации, Он подчеркнуто медленно сложил газету и увидел Лемана – в спецодежде он показался Константину настоящим рабочим с какого-нибудь военного завода.

Они долго колесили по Берлину, пока не остановились на Уландштрассе. Здесь Леман вошел в какой-то дом. Константин последовал за ним.

– Вы делаете успехи, господин лейтенант, – похвалил его Леман и сдвинул на затылок синюю кепку. – Вы ведете себя почти как настоящий конспиратор.

Константин схватил протянутую ему руку и сердечно пожал ее:

– Как ваши дела?

– Так же, как у вашего брата, – ухмыльнувшись, ответил Гном. – Вы ведь об этом хотели узнать, не правда ли? Мы чувствуем себя довольно уверенно, хотя и не так, как рыба в воде.

– Мы уже на месте?

– Ну что вы! До места еще очень далеко. – Леман вытер пот со лба. – Сначала мы вспомним известную детскую игру…

Лейтенант тоже промокнул платком пот со лба – жара стояла просто изнуряющая. Правда, во вторник, 24 июля, прошел сильный дождь, однако уже через несколько часов воздух снова накалился.

– Как вы считаете, за нами следили?

Леман покачал головой:

– Не думаю, мы ведь проделали полдюжины всякого рода отвлекающих маневров, и этого вполне достаточно.

– Вам это даже нравится, не правда ли?

– Теперь в Германии немногое доставляет удовольствие, вот я и пользуюсь любой предоставляющейся мне возможностью.

– Ах, дорогой друг, – неожиданно воскликнул лейтенант, – что за непонятная страна, в которой мы живем!

– Мы должны выжить – это сейчас главное. – Леман поглубже надвинул синюю кепку. – Поэтому необходимо иметь в виду, что на любом углу может стоять человек, который считает этого бандита Гитлера отцом фатерланда, любит его всеми фибрами своей души, а в каждом из нас видит объект для охоты.

Карл Фридрих Гёрделер не принимал непосредственного участия в событиях 20 июля – он скрывался от гестапо. Однако он внимательно слушал все сообщения по радио, которое неоднократно возвещало, что фюрер жив.

«Это похоже на правду, – с горечью прознал Гёрделер. – И не только жив, но и, по всей вероятности, является хозяином положения». Гёрделер попрощался со служащим имперского министерства экономики, у которого скрывался в последнее время. Тот пробормотал какие-то слова сожаления, однако поспешил проводить своего гостя и облегченно вздохнул, когда тот скрылся в полной тьме.

С этого дня Гёрделер стал ежедневно менять свое пристанище. Бегство от преследователей превратилось в некую составную часть его жизненного распорядка, но Берлин он все-таки не покинул. Здесь 31 июля он встретил свое шестидесятилетие.

Этот день он провел на квартире некоего Лабецкого, конторского служащего, который плохо знал Гёрделера, а сам Лабецкий был для бывшего обер-бургомистра одним из многих, кто предоставил ему пищу и кров.

Притихший Гёрделер долго сидел согнувшись в углу, потом попросил бумаги и стал сочинять очередной меморандум, правда на сей раз очень короткий.

Несколько дней спустя он встретил в метро знакомую и сказал ей присущим только ему назидательным тоном: «Не убий!» Таким образом он дал понять, что в трагической неудаче Штауффенберга надо усматривать «перст божий», то есть господь не одобрил содеянного.

И вдруг Гёрделер увидел свою фотографию на досках для объявлений, на тумбах для афиш, в метро и у театров, на кирпичных стенах и деревянных заборах, в любой газете, которую он раскрывал. За его голову было назначено вознаграждение в один миллион марок. Это была самая крупная сумма, которая когда-либо назначалась за поимку преступника. И в скором времени она была выплачена.

Каждый, кто прятал у себя Гёрделера, рисковал жизнью. И позднее очень многие погибли только потому, что он сидел за их столом, спал в их доме. А пока он брел от одного убежища к другому, оставляя за собой смертоносный след.

8 августа он покинул Берлин и тайком отправился в свои родные края – в Западную Пруссию. Конечной целью путешествия Гёрделера был Мариенвердер, где покоился прах его родителей. Он шел туда двое суток.

Поклонившись дорогим могилам, Гёрделер поспешил прочь. Он ночевал в открытом поле, в сарае, в зале ожидания на вокзале. Питался украденной свеклой, хлебом, который выпрашивал у крестьян, пил воду из ручья. 12 августа, выбившись из сил, он добрался до местечка Конрадсвальде, вошел на постоялый двор. Здесь-то его и опознала рядовая вспомогательной службы ВВС и выдала гестапо.

Однако это был не конец. Он слишком много знал, и гестапо в течение долгих месяцев методично выколачивало из него эти сведения. Допросы продолжались даже после вынесения ему смертного приговора.

– Какая радостная встреча! – не без доли иронии воскликнул капитан фон Бракведе, увидев Константина. – Зачем ты пришел?

– Я хотел видеть тебя, Фриц!

– Хорошо, теперь ты меня увидел, – констатировал капитан. Он лежал на диване, курил сигару и слушал радио.

Квартира, в которой они беседовали, была расположена недалеко от площади Савиньи и принадлежала служащему угольной лавки Лебера.

– Фриц, мне надо поговорить с тобой. Элизабет арестована, – сообщил Константин.

– Этого следовало ожидать, – сказал фон Бракведе, закрыв глаза, – но я не думаю, что ей грозит опасность. Элизабет – девушка рассудительная и умная. Ты, наверное, это и сам заметил. К тому же она еще и смелая.

– Она очень порядочная. Она не должна страдать!

Фриц Вильгельм к этим словам Константина фон Бракведе остался безучастным, он лишь спросил:

– У тебя есть известия из дома?

– Твоя жена беспокоится за тебя.

– Это удел всех женщин, которые выходят замуж за такого человека, как я, – тихо сказал капитан фон Бракведе.

– И дети о тебе спрашивают.

– Константин, служба мужчины на благо отечества и его семья – две совершенно разные вещи, – почти жестко ответил граф. – И каждая из них существует сама по себе.

Константин с возмущением посмотрел на брата:

– Ты, по-видимому, не представляешь, что натворил. Тебя разыскивает гестапо. Твоя жена и дети обеспокоены. Майер срочно желает поговорить с тобой. Между прочим, я хочу знать, что же все-таки случилось. Однако в настоящий момент самое главное – это судьба Элизабет. Ты должен помочь ей.

– Мне нужно сменить квартиру, и именно это для меня сейчас самое главное. – Капитан поднялся. – В конце концов, перестань бравировать своими чувствами, будь то любовь к родине или к семье…

– Случилось что-то непостижимое, Фриц!

– А я считаю такое развитие событий вполне закономерным. Твое же дело – выбирать, что тебе больше нравится.

– Скажи, какое отношение имеешь к этим событиям ты? – настойчиво вопрошал Константин. – Скажи же мне!

Капитан улыбнулся и принялся натягивать носки.

В комнате было широкое берлинское окно, а мебель изящная, украшенная резьбой в стиле раннего бидермейера[29]29
  Стилевое направление в немецком и австрийском искусстве первой половины XIX века. – Прим. пер.


[Закрыть]. Часы на камине зазвонили чистым серебряным звоном.

– Идеалисты всегда украшали этот мир, – сказал Фриц Вильгельм фон Бракведе, доставая ботинки, – но в сложившихся обстоятельствах они выглядят просто идиотами. Они мне осточертели…

– Фриц, я действительно не знаю, что думать о тебе.

– А ничего, – заявил тот и завязал шнурки. – Я не жертва и не злодей. У меня нет иного желания, кроме желания выжить, и я надеюсь, что это как раз и есть тот ответ, который ты жаждешь получить…

Константин фон Бракведе наклонился вперед и покорно опустил голову. Он беспокойно перебирал руками, будто пытался что-то отыскать.

Фриц Вильгельм смотрел на брата с ласковой снисходительностью:

– Мой мальчик, если я разрушил какие-то твои иллюзии, то я очень рад этому.

– Неужели ты не понимаешь, что я хотел бы последовать за тобой.

– Куда?

– Куда прикажешь…

– Предложение отклоняется! – заявил фон Бракведе. – Я не вожак, и потом, каждый должен идти своим путем. А ты передай всем, кто обо мне беспокоится, что я запрещаю им это…