Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)

– Ты совершенно превратно понимаешь нас, Фриц!

– На это, мой мальчик, я даже не смею надеяться. Передай моей жене: пусть живет так, как будто меня вообще не было. Графиня Ольденбург должна теперь рассчитывать только на себя, что бы ни выпало на ее долю.

– Чего ты требуешь от нас?

Капитан выпрямился и быстро застегнул китель.

– А милому, доброму Майеру ты можешь передать, что со мной он больше каши не сварит!

– Мне приказано передать вам письмо фюрера, – сказал генерал-фельдмаршал Модель другому генерал-фельдмаршалу – Гюнтеру фон Клюге.

Тот чуть помедлил и упавшим голосом спросил:

– Я смещен?

Модель подтвердил предположение фон Клюге легким кивком:

– Я глубоко сожалею, что именно мне поручено передать вам эту весть, но это приказ, и не выполнить его я не мог.

– Вы мой преемник?

– Кто-то ведь должен быть им, не так ли?

В письме Адольф Гитлер требовал от Клюге незамедлительно прибыть в Берлин для «выяснения некоторых сомнительных подробностей». Что это означало, генерал-фельдмаршал понял сразу: предстояли допросы в гестапо.

– Я не чувствую за собой никакой вины, – с трудом проговорил он.

– Об этом не мне судить, – подчеркнуто вежливо сказал Модель.

Несколько месяцев спустя и генерал-фельдмаршал Модель покончил жизнь самоубийством в Рурской области, в лесочке, недалеко от Эссена. Однако сегодня он достиг вершины своей фельдмаршальской карьеры – стал главнокомандующим войсками «Запад» и командующим группой армий «Б».

– Я хотел бы написать несколько писем, – попросил фон Клюге.

Его просьба была великодушно удовлетворена. Пока подавали машину, генерал-фельдмаршал фон Клюге написал сыну: он всегда лишь выполнял свой долг, и если ему придется умереть, то опять же во исполнение этого долга. Затем он написал верховному главнокомандующему: «Мой фюрер, я всегда восхищался вашим величием… Вы вели честную борьбу… Это засвидетельствует история…»

Потом генерал-фельдмаршал вышел из ставки, сел в служебную машину и уехал. Он взял с собой лишь небольшой багаж. Водитель позднее рассказывал, что дорогой генерал-фельдмаршал разговаривал сам с собой.

После нескольких часов однообразной езды он вдруг сказал:

– Остановимся здесь, я хочу немного отдохнуть.

Генерал-фельдмаршал на негнущихся ногах вылез из машины, огляделся, словно отыскивая чего-то. Они находились неподалеку от Вердена.

В тени каштанов расстелили одеяло.

– Спасибо, – устало поблагодарил фон Клюге и лег.

Когда сопровождавшие его лица удалились, генерал-фельдмаршал раскусил капсулу с ядом, которую уже несколько месяцев носил при себе.

Умер он быстро и тихо. Всего лишь несколько километров отделяли его от того места, где пытался покончить с собой генерал Штюльпнагель.

– Если бы я захотел, то мог бы сделать из вас отбивную, – сказал штурмбанфюрер Майер.

– Но ведь вы этого не хотите, не так ли? – осторожно улыбнулся Гном.

Лемана схватили около полудня вблизи станции «Зоо», когда он направлялся на поиски продовольствия. Сначала он лишь заметил, что за ним следят. Но это не особенно обеспокоило его. Он сделал несколько небольших кругов и был уверен, что стряхнул с себя трех-четырех преследователей. Однако за ним шли более двух десятков человек.

– Неужели эта сосиска представляет для вас какой-то интерес? – спросил Леман, осторожно прощупывая почву. – Целый отряд, высланный в погоню! Не кажется ли вам, что для меня слишком много чести? Надеюсь, вы не считаете меня Штауффенбергом в миниатюре?

Майер рассмеялся. Леман внимательно посмотрел на него и вдруг подмигнул штурмбанфюреру. И так они подмигивали друг другу в течение нескольких секунд. Затем Гном подвинул к себе стул и сел на него.

– Вы, однако, шутник! – воскликнул штурмбанфюрер. – Кроме того, вы гораздо хитрее, чем я думал.

– Именно поэтому, вероятно, я и пришелся вам по душе, а?

Гном мог позволить себе эту лесть, ведь они были в комнате одни. Майер тоже сел и задумался. Потом он подвинул Леману коробку с сигарами.

– Это все мне? – нахально спросил тот.

Майер снова громко рассмеялся:

– Мне бы ваше чувство юмора, юноша. Вы ведь прекрасно знаете, что я могу вас пропустить через мясорубку за то, что вы натворили.

– А вот об этом, я полагаю, вы знаете не все. – Гном открыл коробку и со знанием дела обнюхал ее содержимое, а затем сказал: – Мне бы очень хотелось взять три штуки: одну я бы выкурил сейчас, другую по пути домой, а третью передал бы как привет от вас… Вы ведь знаете кому…

Штурмбанфюрер кивнул. В его глазах блеснуло нечто похожее на уважение.

– Дружище, такой пройдоха, как вы, и участвуете в деле, заведомо обреченном на провал! – сказал он. – Почему вы не с нами?

– Вероятно, когда-нибудь мы еще поговорим об этом, – произнес Леман, – но сейчас у нас с вами совсем другие заботы. Мне хотелось бы побыстрее отнести сигары, а вы тоскуете по графу фон Бракведе. Не так ли?

– Примерно так, – согласился Майер, – причем я рассчитываю на вашу помощь.

– Почему бы и нет? – Гном быстро прикинул в уме и сразу начал предъявлять свои требования. – Это не так просто, как вы уже, наверное, поняли. Вы ведь не требуете адрес графа, да я бы и не смог его вам дать: я его не знаю, он постоянно меняет свое местопребывание. Однако я попытаюсь найти его.

– Чудак-человек! – нетерпеливо воскликнул штурмбанфюрер. – Зачем вы пытаетесь перехитрить меня? Надеюсь, вы не отказываете мне в элементарной сообразительности.

– Конечно нет, – заверил его Гном. – Итак, я могу удалиться. И вы не пустите по моему следу своих ищеек?

Майер кивнул:

– Вы отправитесь к Бракведе… Но не пытайтесь меня обмануть. Вы ведь знаете, что я отыщу вас в любой момент, если захочу. Рано или поздно мы разыскали бы и графа, это я вам гарантирую…

– Однако он вам нужен немедленно, и за это вы намерены даже заплатить.

– И немало! Вдобавок я лишаю себя вашего общества, что мне очень трудно сделать.

– Ну хорошо, если я вас правильно понял, я должен передать графу фон Бракведе весточку от вас.

– Вы меня правильно поняли. – Штурмбанфюрер наклонился к Леману: – Передайте ему: пусть он делает вид, что ему нет дела ни до брата, ни до графини Ольденбург, но, в конце концов, у него есть жена и дети – трое или четверо, если я не ошибаюсь, и я намерен арестовать их. Иное дело, если он объявится в ближайшее время. Немедленно передайте ему это.

Леман не удивился – он знал методы гестапо.

– Какие гарантии вы можете ему дать?

– Если он примет мое предложение, – заявил штурмбанфюрер, – то я разрешу его жене и детям в течение двадцати четырех часов выехать в Швейцарию. Соответствующие бумаги, паспорт, визы и проездные билеты уже готовы. Но через час после того, как семья Бракведе пересечет границу, он должен быть здесь. Таковы мои условия.

– Вы верите ему на слово?

– А вас это удивляет? – Глаза Майера заблестели. – Пусть он позвонит мне, этого достаточно.

– А если он не позвонит, то вы арестуете всю его семью.

– Примерно так.

– Но что будет, если он даст слово и не сдержит его? – поинтересовался Леман. – Главное, что его жена и дети будут уже в безопасности.

– Тогда я арестую его брата и разделаюсь с ним, как и с графиней Ольденбург. Затем я доберусь до вас и до него, и тогда полетят пух и перья.

– Дошло, – изрек Леман, тщательно завернул презентованные ему сигары в газету и поднялся: – Итак, если это окажется возможным, не до свидания.

– Передайте Бракведе еще вот что: если он придет, ему нечего бояться. Я жду его, так сказать, с распростертыми объятиями, как желанного гостя.

Генерал-фельдмаршал Роммель поправлялся медленно, хотя уже покинул лазарет во Франции и перебрался домой, в родную Швабию. Здесь-то и застал его приказ Гитлера явиться в Берлин на совещание. Роммель сразу понял, чем это ему грозит, и послал ответную телеграмму: «К сожалению, прибыть не могу – болен». А своим друзьям он объяснил:

– Гитлер пытается устранить меня.

– На это он не решится, – возразили ему.

Через неделю в Хесслинген, где жил Роммель, прибыли генералы Бургдорф и Майзель в сопровождении подразделения СС. Эсэсовцы получили приказ открыть огонь по Роммелю в случае, если последний предпримет попытку к бегству. А ведь когда-то Гитлер так восхищался этим выдающимся военачальником и так щедро награждал его!

– Мы прибыли по личному поручению фюрера, – торжественно объявили генералы и заверили, что в случае крайней необходимости будут вынуждены применить силу, чтобы пройти к фельдмаршалу.

Генералов проводили. Их беседа с фельдмаршалом продолжалась почти час. Посланцы фюрера объявили, что Роммель изобличен как соучастник заговора против верховного главнокомандующего, и предоставили ему самому сделать выбор: принять яд или предстать перед «народным трибуналом». В случае самоубийства его семья не подвергнется никаким преследованиям, а ему самому будут устроены торжественные похороны. Слушание же дела в «народном трибунале» означает всенародный позор и мучительный конец.

– Через четверть часа меня уже не будет в живых, – сказал Эрвин Роммель своей жене на прощание.

Он покинул дом в 13.05 в сопровождении обоих генералов, а через двадцать пять минут его тело доставили в лазарет в Ульме. Сопровождавшие его лица заявили:

– Причина смерти фельдмаршала – эмболия. Никакого обследования не производить. Приказ фюрера!

Торжественные похороны действительно состоялись. Вместо фюрера на них присутствовал генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, который сказал, указывая на гроб с телом фельдмаршала Роммеля:

– Его сердце принадлежало фюреру.

А Адольф Гитлер с показным волнением заявил своему окружению:

– После победы мы воздвигнем ему достойный памятник!

30 июля, спустя десять дней после взрыва в ставке фюрера, осуществленного фон Штауффенбергом, капитан Фриц Вильгельм фон Бракведе переступил порог дома на Принц-Альбрехт-штрассе.

– Меня ждут, – заявил он дежурному эсэсовцу.

Он имел при себе портфель, тот самый, который перевозили с Бендлерштрассе на Шиффердамм и обратно. Только теперь в нем не было никаких документов. Там лежало мыло, полотенце, бритвенный прибор, пижама, пара белья и пара носков.

– Штурмбанфюрер Майер занят, – возвестил дежурный. – Никого пускать не велено.

– Ко мне это не относится, – уверенно заявил фон Бракведе и усилием воли подавил мгновенно вспыхнувшее желание повернуть назад. – Вам стоит только назвать мое имя…

Его имя было названо – и все вмиг переменилось. Эсэсовцы превратились в предупредительнейших сопровождающих и повели капитана к Майеру, а штурмбанфюрер уже шел ему навстречу по коридору с распростертыми объятиями:

– Ну вот наконец-то и вы!

– Уговор есть уговор, – сказал граф. – Кроме того, я страшно любопытен, а вы предлагаете столько различных вариантов – я имею в виду смерть…

– Вы все такой же шутник, – радостно пролаял Майер. – Однако вы здесь, а это главное – значит, вы косвенным образом согласны плодотворно сотрудничать с нами. Что при этом ставится на карту, вам, вероятно, напоминать не надо.

– Вполне достаточно одного: я знаю, что такое ответственность перед семьей, – заявил граф фон Бракведе.

– Вам следует внимательно почитать древнегерманские саги… – кричал рейхсфюрер СС Гиммлер своим соратникам по тотальному искоренению измены. – Согласно сагам, род является определяющей силой любого общества и потому о нем надо целенаправленно заботиться, оказывать ему всестороннюю помощь. Но если какой-либо из них по подчинялся обществу, его искореняли.

Таким образом сторонники фюрера оправдывали репрессии, которые они обрушили на отцов и матерей, братьев и сестер, жен и детей заговорщиков. Даже самые дальние родственники главных участников покушения были схвачены гестапо. Среди арестованных находились двенадцать женщин в возрасте свыше семидесяти лет, в том числе и мать братьев Штауффенберг.

Их сажали в тюрьмы, отправляли в исправительные дома и концентрационные лагеря, объявляли «неполноценными» гражданами и обращались с ними соответствующим образом. Следы некоторых из них были обнаружены лишь спустя многие месяцы после окончания войны, и то с большим трудом.

Семья Штауффенберга подверглась аресту. Графиню Нину Штауффенберг, жену полковника, под фамилией Шанк отправили в концлагерь. Так как она ждала четвертого ребенка, над ней не издевались и выдавали специальный паек.

Детей Штауффенберга, двух сыновей и дочь, разлучили с матерью, дали им фамилию Майстер и отправили в детский приют, находящийся в ведении нацистских организаций. Там они встретились с другими детьми, которых постигла такая же участь, и там им изо дня в день вдалбливали: «Ваши родители – презренные трусы и преступники!»

– Будьте благоразумны, не обращайте внимания на мелкие неприятности, они неизбежны, – порекомендовал Майер. – Постарайтесь мыслить реалистично. Станьте для нас тем, кого в британской юстиции называют главным свидетелем, и можете требовать за это всего, чего хотите.

– Неужели я кажусь вам такой свиньей? – спросил граф фон Бракведе.

– Чепуха! – воскликнул Майер. – Мы ведь оба прирожденные коммерсанты и знаем, куда выгодно вложить капитал. По крайней мере, я не могу себе представить, что такой умница, как вы, не постарается выйти из этого проигранного дела.

– Вы, вероятно, попали в исключительно трудное положение.

Штурмбанфюрер утвердительно кивнул. По его мнению, теперь он уже не мог проиграть. И в порыве откровенности он сообщил: работа идет полным ходом, и днем и ночью, несколько сот сотрудников гестапо следят примерно за тысячью подозреваемых.

– Порядочная группа, не правда ли? Я бы с удовольствием посмотрел на них двадцатого июля.

– Знаю, знаю, мы хватали всех, кто попадался под руку. А теперь сортируем, отбираем, пытаемся найти отправные точки. Исключительно трудоемкая работа. Кроме того, мне кажется, сигнал был дан слишком поздно.

– Вы хотите сказать, что Гиммлер слишком долго медлил?

Майер доверительно ухмыльнулся:

– От нашего Гиммлера можно всего ожидать. Кто поручится, что у него нет осведомителей среди заговорщиков? Ведь были же у него свои люди среди евреев.

– При определенных обстоятельствах это может обернуться неприятностью, не правда ли?

– Мой дорогой, не питайте напрасных надежд. Мы обезопасили себя во всех отношениях, разумеется, с согласия рейхсфюрера. Имеются, например, подробно разработанные директивы по проведению допросов.

– Понятно. Вы просто приказали: ни при каких обстоятельствах не допускать показаний, которые бы уводили в сторону или вводили в заблуждение. Нужны лишь показания по существу.

– Я вижу, вы поняли, что к чему.

– Ну да, если бы я, к примеру, заговорил о нашем секретном соглашении, мне бы сразу заткнули рот, не так ли?

– При этом полумерами мы не ограничимся. Впрочем, нет необходимости предупреждать вас.

– Разумеется.

– Ну, вот мы опять договорились. – Майер деловито потер руки: – Стало быть, начнем. Выкладывайте ваши списки.

Граф фон Бракведе решительно покачал головой, похожей на голову хищной птицы:

– Наша договоренность касалась лишь одного пункта. Вы разрешили моей семье перебраться в Швейцарию, а я за это явился к вам. Ни о чем другом мы не договаривались.

– Надеюсь, вы не собираетесь водить меня за нос? – с негодованием прервал его Майер. – В данной ситуации ваш отказ сотрудничать с нами может стать вашим смертным приговором. Вы этого хотите?

БУДУЩЕЕ ГЕРМАНИИ, ЗАЛОЖЕННОЕ В НАСТОЯЩЕМ

– Я приставлен шпионить за вами, – сказал человек с мышиным личиком. – Моя фамилия – Дамбровский, имя – Аларих, и пришел я сюда не по своей воле. – Аларих Дамбровский, стоя на коленях, протирал пол в камере, в которую поместили капитана фон Бракведе, и слезящимися глазками осматривал все вокруг. – Вы, по-видимому, и не подозреваете, что вас устроили, так сказать, по первому классу…

Фон Бракведе вспомнил слова, сказанные Майером: «Считайте себя, пожалуйста, моим гостем», – и понял, что он здесь действительно привилегированный арестант. Об этом свидетельствовал и окружавший его комфорт: походная кровать с пружинным матрацем, стул со спинкой, стол размером с крышку гроба, письменный стол под зарешеченным окном, умывальник и туалет с проточной водой.

– Вы, должно быть, довольно важная птица, – промолвил Дамбровский и полюбопытствовал: – Может быть, вы свояк какому-нибудь рейхслейтеру или что-нибудь в этом роде?

Бракведе промолчал. Он не без удивления смотрел на фигуру ползающего на коленях Дамбровского, похожего на тщедушного ребенка:

– Если уж вы приставлены ко мне, то, видимо, кое-что обо мне знаете.

– Верно, – сказал Аларих, поднялся с колен и взглянул на капитана мутными, цвета болотной воды, глазками. – Вы неплохо соображаете. Недаром когда-то были полицей-президентом Берлина. Так ведь?

Бракведе кивнул:

– И вот сам я сижу в камере. До сих пор я обозревал их только снаружи, а теперь довелось рассмотреть и изнутри.

– Человек ко всему привыкает, – философски заметил Дамбровский.

– А вы давно здесь?

– Почти пять лет! – заявил с некоторой гордостью этот странный человек в болтающемся на нем метком тюремном одеянии. – А для этого надо кое-что иметь в голове, могу вас заверить. Меня считают лучшим шпиком в нашем заведении, а оно ведь единственное в своем роде. Вы согласны со мной?

– Я еще не составил о нем полного представления.

– Так наверняка составите… Вы даже и вообразить не можете, что способен выдержать, человек. Это я говорю, чтобы немного вас подбодрить. Я пережил даже такие прекрасные минуты, когда гестаповцы после допроса были так же измотаны, как жертва.

– Могу себе представить… – произнес фон Бракведе безо всякой иронии. – А вы действительно достигли больших успехов в своем ремесле – научились входить в доверие по высшему классу.

– Благодарю вас за комплимент, – умилился Аларих. – Мы великолепно поладим, я в этом уверен. Только вот опасаюсь, что мы недолго пробудем вместе. Гестаповские гиены работают сейчас без отдыха. Первую партию для «народного трибунала» можно считать уже укомплектованной.

– Кто они? – спросил фон Бракведе.

– Гёрделер, Вицлебен, Штиф и Гёпнер. – Аларих Дамбровский был хорошо осведомлен. – На этих, как теперь принято говорить, государственных преступников, собраны горы материала. А вот чтобы собрать материалы на других кандидатов на тот свет, гиенам приходится как следует попотеть. В этом вы и должны им помочь, не так ли?

– Наверное, – сказал граф.

– И вы это сделаете?

– Вы слишком много хотите знать, господин Дамбровский. – Фон Бракведе с улыбкой посмотрел в его хитрые глазки: – А впрочем, чтобы оправдать репутацию лучшего шпика в этом заведении, вы должны появиться с какими-то сведениями. Итак, можете сообщить, что я не против кое-что рассказать, только хочу за это кое-что поиметь. Пусть Майер подумает, какую цену назначить за мои сведения.

– Господин фон Бракведе, я благодарю вас за исключительно полезные советы и в свою очередь готов оказать вам некоторые услуги, – с уважением проговорил Аларих Дамбровский.

– Господин председатель, отныне вы являетесь первым человеком в германской юстиции! – сказал фюрер доктору Роланду Фрейслеру, председателю «народного трибунала».

Они сидели в ставке Гитлера и обговаривали последние детали процесса – через несколько дней должно было состояться первое заседание «народного трибунала».

– Смею вас заверить, мой фюрер, что все приготовления осуществлены с необходимой тщательностью, – заговорил Фрейслер, человек с худым лицом и волевым подбородком. – Я буду вершить беспощадный суд так, как мудро советовали вы, мой фюрер.

– Браво! – воскликнул вездесущий рейхслейтер Борман, бросив сбоку быстрый взгляд на фюрера.

Доктору Роланду Фрейслеру было пятьдесят, однако он дослужился лишь до звания младшего статс-секретаря. Но потом его, как он считал, даже понизили – в 1942 году назначили председателем вновь учрежденного «народного трибунала», а он так стремился стать министром юстиции рейха! И вот наконец перед ним открылись безграничные возможности.

– Между верховным прокурором и мной, – докладывал он, – достигнуто полное взаимопонимание, тем более что существующие законы абсолютно однозначны и не оставляют места для гнилых компромиссов. За предательство и государственную измену полагается смертная казнь. Таков и будет наш приговор.

– После ваших слов я спокоен за исход дела, – заметил Адольф Гитлер, и его руки нервно задвигались, в то время как сам он оставался неподвижен. – Вот уже многие годы я тружусь без отдыха на благо Германии. У меня даже не хватает времени, чтобы почитать книгу, сходить в театр, на концерт…

– Фюрер приносит себя в жертву ради нас, – произнес Борман тихо, но внятно.

– Что может быть более естественным? Наша жизнь принадлежит рейху, а рейх – это я! Не имеет права на существование тот, кто наносит вред нашей Германии. И вам, Фрейслер, на вашем ответственном посту предстоит заботиться о том же.

– Я буду безжалостно уничтожать врагов моего фюрера, – скромно заявил председатель.

– А они сознались? – спросил Борман.

– Пусть немного поскулят, – махнул рукой Фрейслер. – В этом плане гестапо провело хорошую подготовительную работу, остальное сделаю я.

Борман снова спросил:

– Будут ли предоставлены защитники этим общественно опасным элементам?

– Конечно, в соответствии с общепринятым порядком судопроизводства. – Председатель «народного трибунала» был настроен оптимистично. – Причем в большинстве случаев речь идет о защитниках, назначенных судом, и только в исключительных случаях обвиняемым разрешено пользоваться услугами частных адвокатов. Как бы то ни было, в эти знаменательнейшие для германской юстиции часы справедливость восторжествует – за это я ручаюсь.

– На него можно положиться, – заверил Мартин Борман Адольфа Гитлера, когда председатель «народного трибунала» удалился.

– Да, он наверняка справится с возложенной на него задачей, – промолвил глава третьего рейха. – Он позаботится об установлении у нас такой справедливости, от которой у всех дух захватит.

И фюрер не ошибся.

– Мой дорогой, я теряю терпение, – заявил штурмбанфюрер Майер грустным голосом. – Я помню о наших дружеских отношениях, но в конечном счете я ведь одно из многих колесиков в этом механизме. Вы же знаете, как все делается: Гитлер задает жару Борману, Борман нажимает на Гиммлера, Гиммлер – на Кальтенбруннера, а тот – на меня. И я, хочу я этого или не хочу, должен добиваться результатов.

Фриц Вильгельм фон Бракведе сидел на краешке стула, словно изготовившись к прыжку, и старался казаться невозмутимым. Однако от овладевавшего им беспокойства у него начали дрожать руки, и он крепко сжал их.

– Где содержимое вашего портфеля? – спросил штурмбанфюрер.

– Неизвестно, – уклончиво ответил Бракведе.

– Что вы хотите получить за эти документы?

– Возможно, их уже нет в природе.

– Не означает ли это, – спросил Майер хрипло, – что вы уничтожили свои бумаги?

– А если действительно уничтожил?

– В таком случае, – тяжело дыша, сказал штурмбанфюрер, – остается ваша память.

– А если и она откажет, что тогда?

– Тогда я буду вынужден передать вас комиссару Хабеккеру. Вы знаете, кто это?

– Нет.

– Считайте, что вам повезло. В сравнении с Хабеккером я настоящий добряк, а вы, к сожалению, это совсем не цените. Так вот, Хабеккер займется вашим делом, если мы с вами не договоримся…

– Вы что, всерьез надеетесь, что я стану пачками отправлять на эшафот людей, которые были моими друзьями, которых я уважал и любил?

– По-видимому, вы смотрите на некоторые вещи слишком односторонне. – Штурмбанфюрер казался обеспокоенным. – Почему бы в данном случае вам не придерживаться мнения, что вы служите справедливости, рейху, фюреру? Выбирайте сами, что вам больше подходит. И вовсе не обязательно делать это напрямую, если это вас так смущает. Меня вполне устроит, если вы передадите в мое распоряжение содержимое вашего портфеля или восстановите по памяти хранившиеся в нем списки. Никаких пояснений от вас не потребуется. Мы остановимся на принятой в таких случаях версии: находка! Ну, что вы на это скажете?

– Нет, – ответил фон Бракведе. – Ваше предложение для меня неприемлемо, потому что содержимое портфеля стоит гораздо дороже, чем моя жизнь.

– Ну хорошо, ваша жизнь плюс жизнь графини Ольденбург и жизнь вашего брата…

– Стоп! – решительно запротестовал граф фон Бракведе. – Моему брату вы не сможете причинить вреда, ведь двадцатого июля вы сами сделали его героем…

– Не будьте слишком самоуверенны, – предостерег капитана Майер. – Как раз героев легче всего устранить. Однако надеюсь, вы не вынудите меня продемонстрировать вам это на практике?

Одним из первых перед «народным трибуналом» предстал бывший генерал-фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен. Поскольку «судом чести» он был изгнан из рядов вермахта, у него уже не осталось ни титулов, ни званий, ни наград. В списках он значился как обвиняемый Вицлебен.

И вот этот обвиняемый Вицлебен стоял перед председателем «народного трибунала», то и дело поддергивая брюки, которые грозили с него свалиться, а Фрейслер время от времени острил по столь комичному поводу. Присутствующие – а в зал заседаний было допущено около двухсот верных слуг фюрера – радостно смеялись, и лишь Кальтенбруннер, который сидел в первом ряду, слегка откинувшись назад, не смеялся. Он окидывал затуманенным взором обвиняемого и ощупывал свой подбородок.

Для начала Фрейслер пустил в ход один из своих излюбленных приемов. Прямо-таки жалостливым голосом он поведал собравшимся, как, будучи в 1940 году членом рейхстага, глубоко растрогался, когда фюрер произвел этого Вицлебена в генерал-фельдмаршалы. И чем же отплатил этот неблагодарный фюреру за его великодушие? Он вступил в преступную связь с субъектом по фамилии Бек.

Эрвин фон Вицлебен, мучимый болями, голодом, своей беспомощностью, попытался объяснить сложность ситуации: он-де понял, что в ходе войны были допущены серьезные ошибки, при этом Гитлера он старался не упоминать.

Фрейслер окриком заставил его замолчать и перешел в наступление:

– Это неслыханное высокомерие – заявлять, что вы можете сделать что-то лучше, чем фюрер!.. Вы что, считаете, что фюрер позволит схватить себя за горло? Вы действительно так думаете?

– Да, именно так я полагал тогда, – ответил Вицлебен.

– Ах, вы полагали! – попытался высмеять обвиняемого Фрейслер. – Какая смесь злого умысла и тупоумия!.. – воскликнул он на публику и перешел к вопросам более мелким: – Вы совершали свои сумасбродные поездки, пользуясь государственным бензином?

Обвиняемый вежливо поправил:

– Моя автомашина работает не на бензине, на ней установлен газогенератор.

Однако Фрейслер моментально возразил:

– И на этом можно экономить!

Свою речь Фрейслер то и дело пересыпал издевательскими выпадами и провокационными вопросами:

– У вас было желудочное кровотечение? Вы были очень больны?

– Да, – ответил Вицлебен.

И Фрейслер торжествующе объявил:

– Стало быть, вы были раздосадованы, что из-за болезни не смогли занять более высокий пост, чтобы претворять в жизнь свои антинародные замыслы.

Он постоянно употреблял такие выражения, как «жалкое честолюбие», «подлое вероломство» и «старческий маразм», и возмущался, негодовал, обличал – в общем, пыхтел, как паровоз под парами. А в своем заключительном слове провозгласил с наигранным благородным пафосом:

– Жизнь и борьба продолжаются. У нас нет ничего общего с вами… Мы неудержимо идем вперед, к тотальной победе!

За несколько секунд перед этим председатель «народного трибунала» Фрейслер приговорил генерал-фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена к смертной казни через повешение.

– Вы ведь относитесь к тем людям, которые считают, что познали бога и весь мир? – настойчиво спрашивал Леман драматурга. – А что вы думаете о справедливости, о той, которую называют высшей?

– Дорогой друг, не слишком ли много вы от меня хотите? – покачал своей маленькой головой невысокий подвижный драматург. – Я исследую лишь отдельные человеческие судьбы, пытаюсь по-своему истолковать их…

В этот день Леман появился в подвале задолго до положенного времени. Здесь он встретил драматурга, который, как обычно, делал записи на маленьких листках бумаги. Он утверждал, что обстановка конспиративной квартиры необычайно вдохновляет его. На самом же деле ему хотелось всегда быть в состоянии боевой готовности.

– Зачем вам все это? – размышлял вслух Гном. – Почему бы вам не вести развеселую жизнь со своими актрисами? Они ведь готовы пасть перед вами ниц, только бы вы написали для них роль. Почему я не довольствуюсь обществом студенток, а иду вместе с вами размалевывать стены? И почему граф фон Бракведе, этот умнейший человек, играет сейчас, по всей вероятности, роль трагического героя? Ведь он мог бы, если бы захотел, стать обер-президентом или даже рейхскомиссаром. И почему Штауффенберг не дождался, когда фюрер произведет его в генералы, что было бы вполне естественно, а вступил с ним в борьбу?..

Драматург молча приводил в порядок свои записи.

– Попытайтесь хоть приблизительно объяснить мне это, – настаивал Леман, – ведь вы в конце концов для нас почти Шиллер… В молодости я пожирал его книги, как пудинг…

Драматург заговорил страдальческим тоном:

– То, что вы так настойчиво ищете, называется смыслом жизни. – Он с трудом подбирал слова: – Это одна из многочисленных попыток покончить с нашим бессмысленным существованием…

– А как это воплощается на практике?

– Можно, например, размалевывать стены…

– Или разорвать в клочья главу государства, который является преступником!

– Можно и так.

– Я, кажется, понял, – сказал Гном. – Каждый должен уметь распорядиться своей жизнью так, чтобы можно было спокойно глядеть в глаза людям.

– А это, мой друг, немало.

Леман занялся чемоданом, который он принес с собой. Там находилась взрывчатка британского производства. Такую же взрывчатку использовал в свое время Штауффенберг.

– Кому бы подсунуть его под зад? – задумчиво спросил Леман. – Может быть, тогда я наконец узнаю, что такое смысл жизни в сегодняшней Германии?

– Кто такой комиссар Хабеккер? – спросил Фриц Вильгельм фон Бракведе.

Аларих Дамбровский сочувственно посмотрел на капитана:

– Вам что, грозили им? В таком случае дело принимает серьезный оборот. Этот Хабеккер – отъявленная сволочь, а выражаясь официальным языком, пожалуй, самый удачливый чиновник в этом заведении. Люди, которые попадают в его лапы, или подыхают, или признаются во всем, что он им приписывает.

Бракведе, в помятом сером костюме и голубой рубашке с расстегнутым воротом, взволнованно вскочил с походной кровати и подошел к человеку с перекошенным хитрой усмешкой лицом:

– Вы знаете графиню Ольденбург?

Аларих Дамбровский кивнул:

– Чрезвычайно милая дама. В нашем заведении редко встретишь такие экземпляры. И у нее было, я повторяю, было, очень нежное лицо.