Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 26 страниц)

Часть первая
НЕЗАДОЛГО ДО ДНЯ «ИКС»

Я ничего не предпринимаю, но не буду препятствовать, если это сделает кто-либо другой.

Генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич

ТОТ, КТО РЕШИЛ УБИТЬ ФЮРЕРА

Я сделаю это сам, – промолвил полковник, и слова его означали: «Я убью верховного главнокомандующего».

Полковника звали графом Клаусом фон Штауффенбергом. Он был начальником штаба армии резерва. Его служебный кабинет находился на Бендлерштрассе.

Собеседник полковника, капитан, отреагировал незамедлительно:

– Хотел бы я увидеть, как это произойдет. – Не считая необходимым добавлять что-либо к сказанному, он сел и стал ждать ответной реплики полковника.

Тот в свою очередь удивленно посмотрел на собеседника:

– Я жду твоих контраргументов, Фриц!

– Разве мои слова могут заставить тебя отказаться от задуманного?

– Нет, конечно, нет, – торопливо откликнулся Штауффенберг. Его голос звучал властно и твердо, и все же в нем, в этом голосе, проскальзывали мягкие нотки, свидетельствующие о симпатии к собеседнику. – Но меня интересует твое мнение. Ты же наверняка знаешь все аргументы, которые наши друзья смогут выдвинуть против моего решения.

Капитан, граф Фриц Вильгельм фон Бракведе, поднял волевое лицо с ястребиным носом и подмигнул полковнику:

– Моя точка зрения на сей счет тебе известна: давно пора убрать его. – Капитан имел в виду Адольфа Гитлера, фюрера, рейхсканцлера и верховного главнокомандующего вермахта. – Но если тебя интересуют мои возражения, – продолжил он, – то вот первое: он подохнет сам, нужно только немного подождать.

Клаус фон Штауффенберг отрицательно покачал головой:

– Каждый день уносит все большее число человеческих жизней. Потери Германии стремительно растут, а круг наших друзей непрерывно сужается.

– Мы пережили уже пять дет войны, и самое большее месяцев через девять этому палачу все равно придет конец. Он сдохнет так или иначе.

– А сколько людей погибнет до тех пор? – Штауффенберг наклонился к собеседнику: – В два раза больше. Печи крематориев в концлагерях дымят день и ночь. Да и Германия может оказаться разрушенной до основания…

– Ты убежден в том, что миру нужно доказать: существует и иная Германия, а не только этот трест убийц.

– Да, мир должен знать об этом, поэтому мы и решились выступить. – Полковник держался естественно, без малейшей рисовки, говорил тихо, но убежденно. Вдруг он рассмеялся: – Извини, пожалуйста, но мы попусту тратим время. Разумеется, у тебя есть другие, более веские аргументы против моего плана. Так не стесняйся, приведи их.

– Ладно, Клаус, – согласился капитан, подняв ястребиный нос. – Протяни правую руку.

– У меня нет правой руки, – ответил спокойно полковник. – Кроме того, у меня только один глаз, а на левой руке осталось лишь три пальца. Калека – вот кто я. И ты, конечно, думаешь, что я не способен совершить акцию?

– Если кто-нибудь сможет это сделать, то только ты, – не раздумывая сказал граф фон Бракведе. – Я попытаюсь прикрыть твой тыл. Это будет не очень просто: ведь нам придется иметь дело не только с гиеной в образе фюрера, но и с нашими многочисленными друзьями, столь не похожими друг на друга.

Лейтенант Константин фон Бракведе в полной офицерской форме валялся под столом. Его лицо, гладкое, как у ребенка, было смертельно бледным. Губы раздвинула неестественная, словно у манекена, улыбка.

Человек, который возвышался над ним, был одет во все черное. Он стоял неподвижно. Жили только его глаза, будто подстерегающие жертву. Это был Майер, штурмбанфюрер СС [1]1
  Звание в войсках СС, соответствующее майору. – Прим. пер.


[Закрыть], начальник отдела по наблюдению за вермахтом от главного управления имперской безопасности. Его круглое розовое лицо хозяина харчевни никогда не меняло своего брезгливо-равнодушного выражения, будто было подбито изнутри губчатой резиной.

Таким же оно оставалось и сейчас, когда Майер вдруг бесшумно задвигался, словно хорошо смазанный механизм. Его руки ритмично шевелились, как бы выполняя гимнастическое упражнение: одна из них, правая, рылась в документах, а другая, левая, возвращала их на место, восстанавливала порядок на столе. Бумаги Майер листал с такой быстротой, с какой обычно кассир считает банкноты.

Так же неожиданно, как начали двигаться, руки Майера замерли. И сам штурмбанфюрер застыл на несколько секунд. Он, видимо, нашел то, что его интересовало: серо-зеленый листок накладной на выдачу материалов. Речь шла о трех килограммах уплотняющей прокладки. Ничего нет безобиднее. Было указано и место выдачи: склад СМЗ в берлинском районе Ланквиц.

Аббревиатура СМЗ была хорошо известна Майеру. Она расшифровывалась так: «Специальные материалы абвера»[2]2
  Орган военной разведки и контрразведки фашистской Германии. – Прим. пер.


[Закрыть]. На этом складе хранилось автоматическое оружие, специальные пистолеты, парашюты, портативные радиопередатчики и взрывчатка.

Голова эсэсовца медленно повернулась, и он испытующе взглянул на лейтенанта. Затем толкнул его носком сапога в зад. Пришлось дать несколько пинков, прежде чем он добился ответной реакции. Но Майер был терпелив.

Наконец лейтенант Константин фон Бракведе с трудом шевельнулся и медленно, как гусеница, пополз. Попытался было встать, однако взгляд его уперся в ковер, на котором он лежал. Это был ярко-коричневый бухарский ковер, посередине которого расплылось мокрое пятно. Константин потряс головой. Его соломенного цвета волосы всколыхнулись.

– Я старый друг вашего уважаемого брата, – сказал эсэсовец. – Мне необходимо поговорить с ним. Не знаете, где бы я мог его найти?

Лейтенант скользнул взглядом по посетителю. Голубые глаза Константина были воспалены, белки отсвечивали красноватым отблеском.

– Я ничего не знаю, – тяжело ворочая языком, выдавил он из себя. – Только вчера вечером вернулся с фронта.

– Это, конечно, многое объясняет и извиняет вас, – с подчеркнутой сердечностью отозвался Майер. – Добро пожаловать в столицу рейха! Желаю вам приятного отдыха. Вы наверняка не будете скучать, да и я охотно внесу свой вклад в ваши развлечения.

– Дни Гитлера сочтены, – докладывал капитан фон Бракведе. – Штауффенберг решил убить фюрера и сам взялся осуществить акцию.

Юлиус Лебер в раздумье склонил свою голову:

– Как только полковник в прошлом году появился в Берлине, я понял это из первой же беседы с ним. Наконец-то мы осуществим то, о чем мечтали долгие годы.

– И все же у вас есть сомнения… – полуспрашивая-полуутверждая констатировал фон Бракведе. – Я чувствую это. Почему вы сомневаетесь?

– Потому что я люблю Штауффенберга и хотел бы видеть его живым, именно его. И вы знаете почему. Поручить ему одному вершить возмездие – нечестный ход.

– Но кто-то должен это сделать, – возразил фон Бракведе, – а Штауффенберг входит в число тех немногих лиц, которых еще допускают к Гитлеру. Да и хладнокровия у него побольше, чем у кого-либо другого.

Юлиус Лебер согласно кивнул. Он был мелким торговцем углем и вместе с женой Аннелорой вел небольшое дело в берлинском районе Шёнеберг. В конторе – в обиходе ее называли «лавочкой» – он встречался со своими многочисленными друзьями. Не только с прежними, которых он знал, будучи депутатом рейхстага, но и с новыми. Участники антигитлеровского заговора планировали назначить его министром внутренних дел освобожденной Германии, а графа фон Бракведе – государственным секретарем этого ведомства.

– В общем я могу предположить, какие аргументы выдвинут Бек и Гёрделер против плана Штауффенберга, – осторожно начал Лебер. – Они наверняка скажут, что начальник генерального штаба восстания не может одновременно возглавлять ударную группу, которой поручена решающая акция. И в данном случае нельзя не признать их правоту.

– Если вы предложите какой-либо иной способ ликвидации Гитлера в теперешней обстановке, я с готовностью приму его.

Юлиус Лебер медленно встал и подошел к окну. Скрываясь за гардиной, он выглянул наружу – там буйствовал ослепительно яркий летний день.

– Каких только попыток мы не предпринимали! Еще за несколько лет до того, как была развязана война… И не один раз…

– Но теперь время пришло! – воскликнул капитан. – Теперь наконец появился подходящий человек, которому по плечу столь рискованной предприятие. Давайте поставим на него со всеми вытекающими отсюда последствиями…

– Послушайте! – фамильярно вскричал человечек в форме ефрейтора, увидев входящего в кабинет капитана. Человечек был похож на каменного или деревянного гнома, какими нередко украшают сады, цветники и газоны перед виллами. – Послушайте, где вы, собственно говоря, шатаетесь? Я уже сутки разыскиваю вас.

– Я убиваю время, – ответил улыбаясь капитан, не выказывая ни малейшего удивления по поводу такого фамильярного обращения. – Я бью баклуши, дорогой фольксгеноссе[3]3
  Соотечественник – введенное гитлеровцами в демагогических целях обращение к немецким гражданам, не состоящим в нацистской партии. – Прим. пер.


[Закрыть] Леман, пора бы вам об этом знать.

Они обменялись радостными ухмылками. Ефрейтор сидел в кабинете капитана, развалясь в его кресле, и отнюдь не собирался освобождать место хозяина. В конце концов, здесь они на равной ноге: их объединяла общность целей и оба принадлежали к числу активных заговорщиков.

– Итак, – деловито сообщил Леман, – со взрывчаткой все в порядке. Но, думаю, это последняя партия, которую я смог выклянчить у друзей из абвера. Они начали трусить. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, ведь мы уже в течение нескольких лет заставляем их рисковать своей шкурой.

– Взрывчатка опять английская? – поинтересовался Бракведе.

– Пластик высшего качества. И кислотный взрыватель, как обычно. Но на этот раз такой, какой позволяет довольно точно рассчитать время взрыва. И если наконец за дело возьмется настоящий парень, неудача, как это было до сих пор, исключена.

Капитан фон Бракведе знал об этих неудачах: они стоили заговорщикам много нервов и вызывали у них неуверенность и колебания. Кислотные взрыватели, которые применялись до сих пор, действовали совершенно бесшумно, в этом было их большое преимущество. Однако время, по истечении которого они срабатывали, зависело от атмосферных условий, особенно от температуры воздуха.

– До сих пор за дело брались дилетанты, – развязно заявил Гном. – Теперь наступил час профессионалов. В конце концов, я не зря тренировался у генерала фон Трескова.

– А где накладная на взрывчатку? – спросил капитан.

Леман бросил на графа фон Бракведе взгляд, в котором смешались удивление и упрек:

– Вы что, до сих пор не получили эту бумажку? Я еще вчера был у вас и передал ее вашему брату. Вы, как видно, вообще перестали ночевать дома?

– Старина, – встревожился Бракведе, – вы, вероятно, потеряли способность здраво мыслить. Да разве можно передавать моему брату такие вещи?

– Но ведь он в конце концов ваш брат! – возмутился Леман. – Или он не имеет понятия о том, чем вы занимаетесь?

Капитан покачал головой, молча натянул фуражку и пошел к двери. Вдруг он остановился и сказал:

– Константин принадлежит к той категории немцев, которые все еще считают; Германия и Гитлер суть одно и то же. Вот это вам следовало бы иметь в виду.

– Дело дрянь! – взволнованно воскликнул ефрейтор. – Кто бы мог подумать! Неужели в этом свинском мире нельзя положиться даже на собственного брата?

Капитан фон Бракведе никогда не останавливался около подъезда, где находилась его квартира. Водитель всегда припарковывался на соседней улице, и каждый раз на новом месте. Капитан выходил и остаток пути проделывал пешком.

Сегодня он еще издали заметил видавший виды темно-серый лимузин. Его в прошлом блестящую, лакированную поверхность сейчас покрывал тусклый налет – результат длительного влияния непогоды, но лучи солнца все же матово Отражались от кузова. Автомобиль был, несомненно, казенный, и водитель, видимо, небрежно протер его грязной масляной тряпкой в часы нудной службы.

Фон Бракведе, не замедляя шага, решительно свернул в ближайший от темно-серого автомобиля подъезд. Отсюда он принялся внимательно разглядывать лимузин. Вдруг его ястребиное лицо искривила улыбка и он двинулся прямо к похожему на старый лакированный ларец автомобилю.

Подойдя к передней дверце лимузина, капитан нагнулся и обратился к сидящему за рулем:

– Вы до сих пор так ничему и не научились!

Бледное узкое лицо в очках придвинулось к стеклу.

– Тяга к удобствам – один из ваших вопиющих недостатков. Фуше[4]4
  Министр полиции французского императора Наполеона I. – Прим. пер.


[Закрыть] таких халтурщиков давным-давно разжаловал бы в привратники.

Бледный очкарик явно забеспокоился и приоткрыл дверцу. Его гладкое, лоснящееся лицо примерного гимназиста-старшеклассника сморщилось, он попытался изобразить удивленную и в то же время дружелюбную улыбку:

– Что вы, господин советник, разве мы можем вам, именно вам сделать что-либо неприятное?

Граф фон Бракведе, казалось, не обратил внимания на эту тираду: времена, когда он служил советником в министерстве внутренних дел Пруссии, давным-давно миновали. Но, о них не забыли ни он, ни многие чиновники уголовной полиции. И один из таких служак – вот этот, с бледной рожей, по фамилии Фогльброннер.

– Ну и сколько времени Майер следит за мной? – осведомился Бракведе.

– Всего два часа, – без запинки ответил тип, сидевший в казенном автомобиле.

– А почему?

– Обычная формальность, – заверил Фогльброннер скрипучим фальцетом. – Нам просто нечего делать. Мы поступаем так каждый раз, когда кто-то попадает в поле нашего зрения. А вчера им оказался ефрейтор, по прозвищу Гном. Этот парень уже давно у нас на примете, и вам следовало бы задуматься, почему он посетил именно вашу квартиру.

– Вы занимаетесь всеми, кто попадает в поле вашего зрения? Но тогда всякий раз у вас получается пустой номер.

Человек с гладким лицом гимназиста, улыбаясь, кивнул:

– Я вам ничего не говорил, не правда ли?

Капитан Бракведе воздел руки, как бы клятвенно призывая небеса в свидетели:

– Что вы! Ну, конечно, вы мне ничего не говорили. Я вас никогда не слышал! Я вас даже никогда не видел! Но мне очень любопытно: откуда вы знаете Гнома?

– Его сфотографировали несколько месяцев назад на Гетештрассе. У нас целая портретная галерея таких типов, и все они посещают генерал-полковника Бека, Есть, разумеется, и ваша фотография, господин советник.

– Разумеется, – повторил граф фон Бракведе, ничем не обнаруживая, что неприятно удивлен. – Если уж вы коллекционируете мои фотографии, то вам следовало бы раздобыть добрую дюжину снимков, на которых я изображен в компании с графом Хельдорфом, полицей-президентом Большого Берлина.

– Мы знаем, – поспешил заверить Фогльброннер. – И это вызывает уважение к вам, в первую очередь у меня.

– А у Майера нет? – спросил Бракведе, дружески улыбаясь.

– И у него тоже. – Лицо примерного гимназиста изобразило почтительную преданность. – Но Майер шеф отдела по наблюдению за вермахтом и в качестве такового обязан добиваться хоть каких-нибудь результатов и докладывать о них начальству. Строго между нами: это нелегко ему дается.

– Ну что ж, может быть, я сумею ему помочь, – весело заметил капитан. – Я всегда за сотрудничество, если оно приносит взаимную выгоду.

– Я имел честь близко знать отца вашего друга фон Хаммерштейна, – подчеркнуто официально сказал генерал Ольбрихт, сделав едва заметный поклон. – Господин генерал-полковник был во всех отношениях замечательный человек и необыкновенный солдат.

Обер-лейтенант прищурил умные глаза и сказал:

– Отца моего друга называли красным генералом. Он находил общий язык с профсоюзами и был противником реставрации режима германских националистов.

Речь шла о бароне Курте фон Хаммерштейне, который с 1930 по 1934 год занимал пост командующего сухопутными войсками. Сын генерала, армейский офицер, проходил службу в действующей армии, а затем был откомандирован на Бендлерштрассе.

В кабинете присутствовали и два полковника. Один – Клаус фон Штауффенберг, энергичный, с острым, испытующим взглядом, другой – Мерц фон Квирнгейм, осторожный и сдержанный.

Генерал Ольбрихт, элегантный, непринужденный в обращении, когда хотел, мог быть исключительно приветливым.

– Барона фон Хаммерштейна считали очень хладнокровным человеком, – сказал генерал, фиксируя в памяти каждое изменение в лице молодого офицера. – Рейхсканцлер Брюнинг считал генерал-полковника единственным человеком, способным устранить Гитлера.

– Очевидно, он был прав, – откровенно ответил молодой офицер: он начал догадываться, чего от него хотят. – Я его хорошо помню: он относился ко мне как отец. Еще в тысяча девятьсот тридцать третьем году он предложил рейхспрезиденту фон Гинденбургу арестовать Гитлера и его подручных.

– Это мне известно… – Ольбрихт подбодрил молодого офицера улыбкой: – К сожалению, Гинденбург наложил запрет на предложенную акцию, Старик слепо верил в конституцию и, видимо, полагал, что и Гитлер будет ее соблюдать неукоснительно.

В беседу вступил полковник Мерц фон Квирнгейм:

– Генерал-полковник Курт фон Хаммерштейн-Экворд в начале войны был назначен командующим армией на Западе. Вот он и решил арестовать Гитлера, когда тот прибудет к нему с инспекцией.

– Но Гитлер так и не приехал, – вмешался фон Штауффенберг. – У него, как у крысы, исключительно развит нюх на опасность, поэтому чертовски трудно выманить его из норы, в которой он скрывается. Однако когда-нибудь нам это все-таки удастся, и думаю, что скоро. – И он с обезоруживающей откровенностью спросил: – Хотите принять участие в нашем деле?

– Да, – так же откровенно ответил офицер.

– И выполните любой приказ?

– Все, что потребуется.

– А если, предположим, я вам прикажу арестовать вашего командующего генерал-полковника Фромма, что тогда?

– Я арестую его.

То, что фон Бракведе увидел в собственной квартире, не сулило ничего хорошего. Его ждали брат и Майер, причем с совершенно невозмутимым видом, А капитан хорошо знал, какой это лицедей. Он так мастерски притворялся, изображая доброжелательность, что даже арестованные, которых ожидала смертная казнь, считали его более человечным по сравнению с другими гестаповцами.

– Вот и ты наконец! – вскричал Константин фон Бракведе. – А мы ждем тебя…

Майер широко развел руки, нарочито изображая радость:

– Ожидая вас, мы с вашим братом очень интересно побеседовали.

– Значит, вы уже пытались что-то из него выжать. – Капитан старался показать, что это его развеселило. – И конечно, совершенно напрасно, бессмысленно затратили усилия; этот юноша – образец арийского героя и неисправимого идеалиста. Но в данный момент ему нужно срочно принять душ. А ну-ка, дорогой, исчезни с наших глаз.

Константин покорно кивнул: он привык во всем слушаться старшего брата.

Майер благожелательно посмотрел вслед лейтенанту:

– Отличный парень! Такой приятный и откровенный… Я успел влюбиться в него.

– Оставьте мальчика в покое! – приказным тоном произнес капитан фон Бракведе. – На него еще распространяется закон об охране окружающей среды. Но если вы опять захотите побраконьерствовать в угодьях вермахта, вам лучше иметь дело со мной.

– Согласен, уважаемый. – Майер дал понять, что оценил непринужденную манеру разговора, предложенную капитаном. – Итак, мы беседовали о складе абвера – СМЗ.

На лице фон Бракведе не дрогнул ни один мускул.

– Уж не рылись ли вы в моих бумагах, милейший? Стыдитесь! До такого не опускаются даже старые жулики.

– Но ведь на СМЗ хранится взрывчатка, – Майер понизил голос настолько, что перешел на доверительный шепот, – в том числе английская взрывчатка. Великолепный пластик! И разве кто-нибудь может гарантировать, что с ее помощью мы не взлетим на воздух? Конечно, никто.

– Вы подкинули неплохую мысль, дружище Майер. Может быть, когда-нибудь я узнаю, что вы покрыли себя славой как автор такой замечательной идеи.

Капитан фон Бракведе не без радости заметил, что штурмбанфюрера охватил страх и он не мог его скрыть: правое веко гестаповца начало подергиваться. «Если на его верхней губе, – подумал капитан, – выступят капли пота, значит, душа совсем ушла в пятки. К сожалению, пока до этого не дошло».

– Вы довольно опасно шутите, – признался Майер нарочито сердечным тоном. – Мне, конечно, известны ваши трюки. Вероятно, если я отправлюсь на СМЗ, то по вашей накладной мне выдадут ящик коньяка. Не так ли?

– Ящик шампанского, – поправил его граф.

Штурмбанфюрер Майер устало откинулся в кресле и сказал:

– Боюсь, вы недооцениваете мои побудительные мотивы. – Его слова прозвучали как интимное признание. – Я совсем не собираюсь ставить вас в затруднительное положение. Наоборот, я хочу сотрудничать с вами, как в добрые старые времена.

– Нет, у вас, мой милый, на уме совсем другое. – Капитан начал обмахиваться серо-зеленой накладной: в комнате было очень душно. – Мне кажется, вы хотите вырвать у меня согласие на иное сотрудничество…

– Что вы! Да разве у меня могла возникнуть подобная мысль? – Эти слова прозвучали как апофеоз солдатской дружбе. – В конце концов я знаю, с кем имею дело! Более того, я всего лишь намекал, что нуждаюсь в вашей помощи или совете, ведь вы профессионал.

Граф Бракведе аккуратно сложил накладную и убрал ее в бумажник:

– Так-то оно лучше. Впрочем, я ожидал услышать от вас нечто подобное. Итак, вы хотите еще глубже сунуть свой нос в дела вермахта и разнюхать, что же происходит на Бендлерштрассе. И при этом вы надеетесь на мое пособничество.

– Ни в коем случае, ни в коем случае! – притворно ужаснулся Майер. – О пособничестве не может быть и речи. Напротив, я полагал, мы заключим своего рода соглашение, которое будет основано на взаимных интересах.

Оба вдруг широко улыбнулись. Майер обнажил оставшиеся зубы, испещренные черными пятнами. И каждый думал одно и то же: «Я должен его обмануть, но одновременно позаботиться о том, чтобы он не надул меня». Тем не менее и тот и другой незамедлительно протянули друг другу руки для сердечного рукопожатия.

– Главное предварительное условие, – подчеркнул фон Бракведе, – и я настаиваю, чтобы вы его обязательно выполнили: мой брат, лейтенант Константин, должен оставаться вне игры. Он смыслит во всем этом не больше младенца. Ему нет до наших проблем никакого дела.

Гестаповец едва заметно выпрямился и смежил веки, чтобы скрыть подозрительный блеск в глазах. Он постарался придать своему голосу грубовато-добродушный тон:

– Вы очень любите малыша, не так ли?

– Не пытайтесь нащупать мою слабую струнку, Майер! – резко поднял руку, как бы ограждая себя от эсэсовца, капитан. – Можете быть уверены: я никого не люблю. Поэтому не вздумайте испытывать меня в этом отношении.

В Берлине, на Гетештрассе, стоял маленький невзрачный дом. Похоже было, что его владельцем является какой-то бережливый пенсионер. Однако в нем обитал будущий глава германской империи, и звали его Людвигом Беком.

– Вас желает видеть господин Лебер, – равнодушно доложила домоуправительница Эльза Бергенталь.

Бек поднял голову. Обычно ему удавалось скрыть свое волнение, однако сейчас генерал был явно чем-то обеспокоен. Он закрыл папку с бумагами, вышел из кабинета и направился навстречу гостю, приветливо протягивая ему обе руки:

– Если вы пришли, значит, есть что-то важное.

Бек постарался овладеть собой, но визит Лебера был слишком уж необычен, ведь он представлял собой сильную личность и играл в заговоре не последнюю роль. И за это генерал-полковник Бек уважал и ценил Юлиуса Лебера.

– Я, конечно, принял все возможные меры предосторожности, – сказал Лебер, с интересом разглядывая тесно уставленные книгами полки, тянувшиеся вдоль стен до потолка.

Генерал-полковник, как человек воспитанный, строго придерживался этикета. Он приказал подать чай и вначале обменялся с Лебером ничего не значащими общими фразами, потом упомянул, что сейчас как раз перечитывает Канта.

– «В мире лишь одна добрая воля может считаться добром без каких бы то ни было ограничений», – процитировал Лебер.

– Совершенно точно, – откликнулся Бек. – Видимо, недаром о вас говорят, будто вы социалист с примесью прусского юнкера.

– Это верно в той же мере, как и утверждение, что Штауффенберг и Бракведе – красные графы. Знаете, иногда границы понятий настолько расплывчаты…

– Зачем пожаловали? – поинтересовался Бек после светской разминки. – Что-нибудь случилось?

Лебер склонил голову, похожую на голову Юлия Цезаря, и спросил:

– Знаете ли вы, что полковник фон Штауффенберг принял решение лично убить Гитлера?

Генерал-полковник чуть-чуть помедлил с ответом. Губы его плотно сжались, и рот превратился в узкую полоску. Потом он твердо заявил:

– Офицеры, сгруппировавшиеся вокруг Ольбрихта, взялись провести такую акцию, И кто-нибудь из них ее должен осуществить.

– Но только не Штауффенберг!

– А почему не он?

– Потому что он принадлежит к числу тех немногих людей, которым самой судьбой назначено изменить наше общество! – Кустистые брови Лебера поднялись, лоб прорезали глубокие, как борозды на пашне, морщины. – Его жизнь нельзя подвергать опасности. Он понадобится нам здесь в те решающие часы, когда все это произойдет. Я основательно изучал его как личность и теперь не представляю без него будущей Германии.

Генерал-полковник Людвиг Бек беспокойно заерзал и встал, будто хотел обратиться за помощью к своим книгам. Опершись спиной о полки, он сказал:

– Я полностью разделяю ваше мнение о Штауффенберге, господин Лебер. Но у этого человека не только железная воля, у него чрезвычайно сильно развита совесть, и раз он решился осуществить акцию, никто не заставит его отказаться от принятого решения.

– Я, конечно, не смогу, и другие не смогут, но вы, господин генерал-полковник, можете повлиять на Штауффенберга.

Генерал-полковник Бек слыл человеком незаурядным. Когда Гинденбург назначил Гитлера рейхсканцлером, генерал одобрил его действия, так как считал, что иного выхода нет. Потом в течение пяти лет он занимал один из самых высоких генеральских постов в вермахте, но в 1938 году, когда война стала неизбежной, он подал Гитлеру три меморандума, в которых предсказал грядущую катастрофу Германии. Один-единственный из генералов, высказывавших ранее недовольство действиями фюрера, он остался верен себе и вышел в отставку.

– Штауффенберг послушается только вас! – повторил Лебер. – Вы были первым, кто нашел в себе мужество открыто выступить против политики силы и вероломства. Вы всегда резко осуждали фанатичную жестокость нынешнего режима. Каждый из нас знает это, и для Штауффенберга вы уже сейчас подлинный глава Германии, приказ которого он примет к неукоснительному исполнению.

– И все же кто-то должен осуществить акцию! – твердо заявил Бек.

– Меня ни для кого нет, кроме моих друзей из гестапо! – объявил капитан Фриц Вильгельм фон Бракведе. – И даже если генерал-полковник, не говоря уже о менее важных лицах, будет меня спрашивать, отвечайте, как обычно: «Он не может появиться на службе, так как пребывает в состоянии сильного опьянения».

Да, именно так заявил капитан графине Ольденбург-Квентин, войдя в свой отдел. Она стояла перед ним, слегка откинувшись назад, и взгляд ее ясных глаз был устремлен куда-то вверх, мимо капитана. И во взгляде этом сквозила снисходительность.

– Господин капитан, вы ставите меня в очень трудное положение.

– Это единственная возможность без особых осложнений побыть с вами наедине. – Бракведе лениво полистал документы, лежавшие на его столе, и ему показалось, что среди них нет ничего важного. – Вы ведь меня любите, не правда ли?

– Что вы себе вообразили? – Графиня окаменела, шевелились лишь ее губы. – Я никогда не давала вам повода для подобных утверждений.

– Ладно, принимаю к сведению: вы меня не любите!

– Конечно нет! – Графиня Элизабет Ольденбург-Квентин взволнованно задышала: под изысканно простым, серого цвета, платьем бурно вздымалась ее высокая грудь. – Какую цель вы преследуете, утверждая это?

Капитан не ответил на вопрос. Он нашел в своих бумагах записку, которая его явно заинтересовала. «Кенигсхоф просит позвонить», – прочитал Бракведе. Кенигсхоф – конспиративная кличка генерала, начальника штаба одной из групп армий на Восточном фронте, энергичного, словно начиненного динамитом, человека.

– Прикажите, пожалуйста, связаться с генералом фон Тресковом, – попросил капитан графиню.

– Я заказала разговор как раз в тот момент, когда вы здесь появились.

– Вы просто восхитительны! Что бы мы, мужчины, делали без таких женщин, как вы? – Капитан смотрел на графиню с шутливой признательностью. – Не найдется ли у вас времени и, конечно, желания поужинать сегодня в «Хорхере»?

– С вами? – Элизабет старалась сделать вид, что предложение ее развеселило. – Если вы хотите изобразить нечто вроде компании гурманов и собутыльников, то для этого фарса я вряд ли подойду. С этим вы прекрасно справитесь и один.

– Ну что ж, может быть, и получится! – Бракведе явно не унывал. – Но я не только на редкость честолюбив. Иногда я страдаю приступами человеколюбия, и сейчас у меня как раз такой приступ, причем особенно продолжительный. Причиной тому – идеалист и вместе с тем жалкое создание, заслуживающее всякого снисхождения. Короче говоря, речь идет о моем младшем брате.

– Я должна сыграть роль няньки?

– Совершенно верно, графиня! Вы, как всегда, угадали мои намерения. Сделайте доброе дело, разрешите нашему герою заплатить за изысканный ужин, а в паузах между сменой блюд попробуйте выдрать у него молочные зубы. Ему это необходимо сделать, и как можно скорее.

После обсуждения обстановки на фронтах, проводившегося ежедневно, фюрер принял рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера. Считалось, что рейхсфюрер самый верный и преданный соратник Гитлера, на самом же деле он уже прощупывал возможности заключения сепаратного мира с западными союзниками.

– Докладывайте коротко, Гиммлер! – приказал фюрер. Он томился в ожидании послеобеденного сна. Его руки крепко сжимали одна другую: таким образом он старался скрыть дрожь, которая усиливалась день ото дня.

– Положение не очень хорошее, мой фюрер, – начал Гиммлер подчеркнуто осторожно: он всегда старался не потерять доверия Гитлера, которое тот питал к «старым борцам». – Наши трудности становятся очевидными, и некоторые из них в высшей степени нежелательны.

Гитлер кивнул с механическим равнодушием марионетки. Подобные слова он слышал теперь каждый день. Вторжение англичан и американцев непонятным образом расширялось, фронт на Балканах грозил вот-вот развалиться, а советские войска продвигались все ближе к восточным границам Германии.

– Настало время, когда мы сможем убедиться, – неожиданно вспылив, высокопарно говорил Гитлер, – достоин ли меня немецкий народ или же он годен лишь на то, чтобы бесславно погибнуть.

Подобные напыщенные фразы были известны каждому, кто входил в окружение фюрера. Не раз слышал их, естественно, и Гиммлер.

– Мы должны как можно быстрее сконцентрировать все силы, которыми располагаем, – предложил он с подчеркнутой преданностью. – Боюсь, боеспособность сухопутных войск в последнее время заметно уменьшилась.