Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 26 страниц)

Часть вторая
20 ИЮЛЯ 1944 ГОДА

Необычные времена требуют необычных действий.

Генерал-полковник Людвиг Бек

СМЕРТЬ, ДРЕМАВШАЯ В ДВУХ ПОРТФЕЛЯХ

20 июля 1944 года, четверг. Этот день вползал в Центральную Европу, словно загнанное, изнемогающее животное. А над искромсанной землей потертым шатром раскинулось небо.

Рассвет чуть забрезжил. Однако смерть уже косила солдат на фронтах, настигая их так же внезапно, как падающий с неба град, отыскивала их в лазаретах и блиндажах, проникала в танки и жилища. И тем не менее люди, подвергавшиеся смертельной опасности, спали порой так же крепко, как уставшие от долгих игр дети. Война продолжалась пять лет и была подобна дикому быку, неистовствовавшему в слепой ярости. Но как раз в эти-то минуты было сделано все, чтобы нанести ей смертельный удар. И казалось, сама история, словно нетерпеливый болельщик, подбадривала криками смельчаков.

В Восточной Пруссии, в ставке, затерянной среди лесов, в бункере с тройным перекрытием, сидел Адольф Гитлер. В эти часы его окружали лишь избранные. И говорил он с ними высокопарно, пытаясь утвердить их в своем мнении.

Окна были приоткрыты. Влажный теплый воздух окутывал истомившихся за долгий день нацистских главарей. Ранее двух часов фюрер никогда не ложился спать, а до тех пор он громоздил свои мысли, наподобие причудливых облаков.

Говорить он мог на любую тему. Однако любимое его занятие заключалось в том, чтобы комментировать собственные действия, ибо он, по его убеждению, олицетворял собой Германию. И Германии предстояло еще доказать, что она достойна фюрера: час испытания наступал – об этом свидетельствовало положение на фронтах, складывавшееся в последние месяцы.

– И я еще несколько месяцев назад в своей речи перед рейхслейтерами и гаулейтерами выразил уверенность, что мы победим, так как должны победить! – не без гордости заявил генерал-полковник Йодль, начальник штаба оперативного руководства верховного главнокомандования вермахта.

– В противном случае, – дополнил его генерал-фельдмаршал Кейтель, – всемирная история потеряла бы всякий смысл!

– Победа или гибель, – сказал Гитлер рассеянно и привычным движением погладил посапывавшую во сне овчарку. Этот жест всегда вызывал всеобщее умиление. – Но мы погибнем лишь в том случае, если не будем заслуживать победы.

Таким образом, победа была предрешена. В этом, казалось, никто из присутствующих не сомневался. И рейхслейтеру Борману не было необходимости окидывать взглядом, требующим одобрения, окружающих, но он все-таки сделал это. Его явно обрадовало, что Кейтель кивнул энергично, стало быть, косвенно заверил фюрера в своей верности.

Ничего другого и ждать было нельзя.

Этой ночью тяжелое, свинцовое небо, нависшее над Берлином, было свободно от бомбардировщиков – впервые за долгое время. И в городских руинах кое-где поблескивали огоньки, словно светляки на болоте.

В своей вилле на берегу озера Ванзее сидели братья Штауффенберг. Они выпили по последнему бокалу вина, ведя разговор о юношеских годах. В портфеле, который стоял несколько в стороне от них, покоилась бомба.

– А правда, что ты отказался от сложной операции? – спросил Бертольд. – Фриц фон Бракведе рассказал мне, будто врачи хотели попытаться спасти твою правую руку.

Клаус кивнул:

– На операцию требовалось несколько месяцев. А это бы означало, что меня бы сейчас с вами не было.

Капитан Фриц Вильгельм фон Бракведе развел огонь в камине своего кабинета на Бендлерштрассе и теперь сидел перед ним в расстегнутом кителе. Он аккуратно изорвал стопку исписанной бумаги, лежавшей на столе, и бросил клочки в огонь. Дрожащие светотени отразились на его лице, которое казалось сейчас монолитным. Когда над бумагой поднялись клубы желто-коричневого дыма и стали медленно таять, его глаза сузились – вероятно, в этот момент в них можно было отыскать что-то такое, что заставило его кузена сказать о нем: «Фриц станет когда-нибудь министром или же закончит жизнь на эшафоте…»

А всего в нескольких километрах отсюда, если отсчитывать в северном направлении через Тиргартен и Моабит, на Шиффердамм стоял облезлый темно-коричневый дом под номером 13, похожий на ящик с окнами, напоминающими заделанные амбразуры, – давно уже в Берлине не было ночи, когда бы под открытым небом сияли огни. Однако сон еще не овладел этим домом. Да и смерть не вошла в него. Она, как и сон, выжидала у порога.

Иоахим Йодлер, управляющий домом и блоклейтер, обладал некоторым сходством с обожаемым фюрером, которое старался всячески подчеркнуть. Оно, это сходство, не ограничивалось только щеточкой усов. Всем своим поведением Иоахим Йодлер старался подражать фюреру. Даже в ночное время.

– Какое счастье жить в нашей Германии, не правда ли? – Это он сказал Марии, фамилию которой не мог даже выговорить.

Она прибыла из Польши, была зарегистрирована как иностранная рабочая и распределена к нему и его жене Гермине. Поскольку оба они служили рейху, Мария была обязана служить им.

– Ты счастлива, что живешь у нас? – спросил Йодлер требовательно. – А может быть, нет?

– Да, – хрипло заверила его Мария.

Ей было разрешено обслуживать Йодлера, поскольку Гермина отсутствовала. Она проводила занятия с женщинами, членами национал-социалистской женской организации, и в последнее время настолько увлеклась этим, что пропадала не только днями, но и ночами. Эту жертву она приносила с удовольствием – тем более что дома была Мария, которой вменялось в обязанность облегчить столь трудное существование Йодлера.

Мария сидела верхом на табуретке у двери, по-детски прижав руки к туловищу, готовая в любую минуту вскочить. Большие, как бы подернутые туманом глаза выделялись на ее болезненно-бледном лице, узкие губы были слегка приоткрыты, длинные иссиня-черные волосы ниспадали до плеч, словно волна шелка. Марии было шестнадцать лет.

– Я рад, что тебе у нас нравится, – покровительственно заявил Йодлер и широко расставил ноги. – У тебя достаточно причин, чтобы быть благодарной, ибо кто знает, что бы с тобой могло произойти, не попади ты к нам. Подойди ближе!

Мария мелкими шажками пошла к нему. Она пыталась даже улыбаться при этом, ибо Йодлер внушил ей, что придает большое значение веселому настроению, которое должно быть у окружающих его людей. Мария наполнила вином его бокал, стараясь не подходить к Йодлеру слишком близко.

– А может быть, ты предпочла бы работать на какой-нибудь фабрике и спать в кишащем вшами бараке? Но я бы тебе этого не посоветовал.

Эти слова Йодлер произнес хрипло, но дружеским тоном – он ведь разрешил иностранной рабочей составить общество ему, представителю власти, к тому же истинному арийцу. Конечно же, она должна была чувствовать себя осчастливленной. И Йодлер без всяких предисловий схватил девушку за колено, а затем повел руку и выше.

Но Мария, охваченная ужасом, после нескольких секунд замешательства вдруг закричала, а затем с широко раскрытыми глазами выбежала из комнаты на темную лестничную клетку и рывком захлопнула дверь.

Ефрейтор Леман встретил нарождающийся день со своими новыми друзьями. Ночью они писали краской лозунги на стенах домов Пренцлауэраллеи. Лозунги спрашивали: «Как долго?» или же оповещали: «Ищем убойную скотину для Гитлера!» Среди них был и такой, который на первый взгляд казался довольно простым, а на самом же деле звучал утонченно: «Германия, проснись!»

И вот, с трудом переводя дыхание, они собрались в темном подвале на Ландверштрассе, что недалеко от Александерплац: рабочий трамвайного депо, две студентки, судебный заседатель, чета пенсионеров, драматург и ефрейтор Леман, по прозвищу Гном, который значился по фальшивым документам крановщиком, родом из Вестфалии. Чиновник, в распоряжении которого он состоял, был как раз вышеупомянутым судебным заседателем.

– Мы что, будем заниматься этим каждую ночь? – поинтересовался Леман.

Одна из студенток рассмеялась и ответила вопросом на вопрос:

– По-видимому, для этого требуется много усилий?

– И времени… – добавил Леман немногословно. – Лозунги выглядят так, как будто их писали наспех, дрожащими руками, а это не соответствует моим представлениям о прекрасном.

– К сожалению, – снисходительно заметил драматург, – среди нас нет художников.

И тут Леман предложил им глубоко продуманный с учетом перспективы план: изготовить шаблоны, подготовить красильщиков, ввести рациональные методы работы, применять более жидкие, влагоустойчивые и светящиеся краски. Изложив свой план, Гном с удовольствием насладился изумлением, которое он вызвал у слушателей.

Пенсионер, в ведении которого находился подпольный склад, спросил с сомнением:

– А как ты себе все это представляешь, товарищ? Ведь каждый килограмм краски приходится добывать с большим трудом.

– Придется сделать заказ на большую партию, – ответил спокойно Леман. – Если уж делать, так делать! Это мой девиз. Посмотрю, может быть удастся раздобыть парочку бочонков краски уже этой ночью.

Вскоре он звонил по телефону, доступ к которому его друзья имели с помощью отмычки. Леман нисколько не удивился, что через некоторое время ему ответил капитан фон Бракведе.

– Говорит склад сбыта номер семь, – бросил Гном в трубку. – Могу ли я сделать срочный заказ?

Бракведе потребовалось лишь несколько секунд, чтобы узнать, с кем он разговаривает. Потом он звонким голосом спросил:

– А хорошо ли складируется поступивший к вам на днях огнеопасный материал?

– Наилучшим образом! – заверил его Леман. – Укрыт в соответствии с требованиями инструкции от любого воздействия непогоды.

Бракведе, казалось, несколько замешкался с ответом, а затем сказал:

– Здесь сейчас нет подходящего материала, все упаковано, отправлено и к обеду должно быть доставлено в пункт назначения.

– Отлично! – обрадовался ефрейтор. – Могу ли я для оформления счета заехать в вышестоящую организацию?

– Да, можете, – согласился капитан. – Однако соблюдайте предельную осторожность при погрузке.

– Будет сделано! – заверил Леман радостно и, обращаясь к своим новым друзьям, объяснил: – Или мы с этого момента вообще не будем писать лозунги, или завтра вечером я притащу парочку бочонков нужной нам краски.

Вот уже несколько часов, как лейтенант Константин фон Бракведе сидел на стуле посреди узкой комнатки прямо под матово светящейся лампой, стараясь сохранить приличествующий случаю вид. Перед ним на низеньком столике, размером с раскрытую газету «Фёлькишер беобахтер», стояли чашки и бокалы, наполненные почти до краев.

– По-видимому, уже очень поздно, – сказал он с вежливым сожалением.

– А вы не скучаете? – спросила графиня Элизабет Ольденбург-Квентин. Она сидела напротив лейтенанта и тоже старалась держаться корректно. Казалось, она находится в своем бюро на Бендлерштрассе, где в любое время может открыться дверь.

Лейтенант поднял руки в знак протеста:

– Нет-нет, я не скучаю. На основании чего вы могли подумать такое? – Он очень редко, да, пожалуй, еще ни разу, не говорил столь взволнованно.

Их излюбленной темой была литература. На этот раз они вспомнили Шекспира, и Константин под впечатлением момента начал цитировать целые куски из «Ромео и Джульетты». Он собирался также подробно побеседовать о Шиллере, как вдруг Элизабет сказала:

– Странно, очень странно, что все героические личности увлекаются поэзией… Штауффенберг, например, помнит наизусть довольно сложные стихи, а ваш брат знает «Фауста» лучше, чем документы в своей папке…

– Вы, наверное, уже захотели спать, не правда ли? Мне нужно было уйти еще несколько часов назад.

– Я, конечно, не стану вас удерживать, если у вас какое-то дело. Мне не хотелось бы препятствовать выполнению вами какого-либо служебного задания…

Это предположение лейтенант решительно отверг.

– Я не мог представить себе ничего более прекрасного, чем… – Он смущенно замолчал, а затем поспешно спросил: – А что нам делать с портфелем, который поручил мне брат?

Туго набитый портфель стоял рядом. Его светло-коричневая кожа глянцевито поблескивала.

– А вы знаете, что находится в портфеле? – нетерпеливо спросила Элизабет. – Вы не задумались над тем, что же таскаете с собой?

– Над этим я даже не думал, – заявил лейтенант как о чем-то само собой разумеющемся. – Брат мне его доверил, и этого вполне достаточно.

– Портфель ведь даже не заперт, – продолжала девушка. – У вас не появлялось желания заглянуть в него?

– Ни малейшего.

– Насколько прав оказался ваш брат! – вздохнула Элизабет и улыбнулась, но улыбка эта предназначалась явно не лейтенанту. – Од знает, кому можно доверять. Перед ним остается только преклоняться.

В течение нескольких минут она словно прислушивалась к ночи. И вдруг эту гнетущую тишину прорезал резкий женский крик, а следом раздался приглушенный звук захлопнувшейся двери. Потом послышались шаркающие шаги.

Лейтенант поднял голову;

– Что такое?

– Пусть это вас не беспокоит, – заявила Элизабет решительно. – В наше время не все спят ночью. Можете себе представить, что среди нас есть люди, которые живут в постоянном страхе? Я вижу, вам не хватает фантазии, чтобы вообразить это… Пока не хватает. Но и вы скоро почувствуете страх. Вы хотите остаться у меня на ночь, Константин?

Сегодня Адольф Гитлер собрался идти спать на четверть часа позже, чем обычно. Эта задержка не на шутку обеспокоила Бормана: фюреру, которого он называл также шефом, сон был необходим, поскольку, невыспавшийся, он становился несносным, а от этого страдал строго регламентированный рабочий процесс в ставке.

Но генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель решил, что пробил его час. Стараясь растянуть этот час подольше, он пустился в разглагольствования, связанные с оптимистическими воспоминаниями. И Гитлер внимал ему с удовольствием.

– Когда я думаю о том, как вы, мой фюрер, прокладывали себе дорогу, несмотря на, коварные интриги врагов, я расцениваю это лишь как волю провидения!

Вильгельм Кейтель верил в то, о чем говорил. Он был всецело предан Гитлеру и в выполнении своего долга перед фюрером старался быть примером для других. Благосклонность фюрера окрыляла его, и он почти выкрикивал обличительные тирады о путче Рема, кризисе Фрича, афере Бломберга. Все было своевременно выявлено, преодолено и ликвидировано!

– То, что нас не губит, – изрек Гитлер, – делает нас сильнее!

Присутствующие восприняли эти его слова как откровение. Прилагая огромные усилия, они таращили усталые глаза, делая вид, что чрезвычайно заинтересованы беседой. А в коридоре уже нетерпеливо переминался шарфюрер[23]23
  Звание в войсках СС, соответствующее унтер-офицеру. – Прим. пер.


[Закрыть] СС, имевший задание выгуливать на ночь овчарку Гитлера, а затем отводить ее в конуру.

Фюрер подхватил мысль генерал-фельдмаршала: Гема, начальника штаба СА[24]24
  Штурмовые подразделения. – Прим. пер.


[Закрыть], необходимо было устранить из чисто государственных соображений, генерал-полковник фон Фрич был гомосексуалистом (правда, впоследствии это не подтвердилось), генерал-фельдмаршал фон Бломберг женился на женщине с сомнительным прошлым. Как бы то ни было, Гитлеру удалось стать верховным главнокомандующим вермахта. А потом он создал верховное главнокомандование вооруженных сил и передал его в надежные руки генерал-фельдмаршала Кейтеля.

«Кто хочет достичь великого, никогда не должен быть мелочным», – провозгласил тогда Гитлер, и все, кто находился в Германии под ружьем, с 1938 года стали повиноваться только ему одному. «У каждого человека чести есть свои враги. Если он хочет утвердиться, он должен их устранить» – этим правилом фюрер руководствовался и в дальнейшем.

– Спокойной ночи! – пожелал фюреру рейхслейтер Борман, стараясь казаться взволнованным.

Мария выбежала на темную лестничную клетку, ударилась головой о стену и свалилась на пол. Тяжело дыша, она попыталась подняться и уперлась в грязную штукатурку. Здесь и нашел ее один из жильцов третьего этажа, штудиенрат Иоганн Вольфганг Шоймер. Это был вполне достойный человек с лицом актера на героические роли и серебристым ежиком волос. Он помог Марии подняться и непроизвольно обнял ее:

– Что случилось? Что произошло, дорогое дитя?

В последнее время Иоганн Вольфганг взял в привычку обходить ночью дом номер 13 по Шиффердамм. Его жена была тяжело больна. Школу, в которой он преподавал, на днях разрушила вражеская бомба. Поэтому он чувствовал потребность ежедневно смотреть в ночное небо, так сказать, лететь навстречу звездам, выражаясь в духе Канта.

Мария дрожала всем телом, склонив голову на его большую грудь. Его руки гладили ее плечи и спину, и слова казались похожими на это нежное поглаживание:

– Только не падай духом, дорогое дитя. Человек не должен терять самообладания, что бы ни случилось. Мне-то ты ведь доверяешь?

Мария с готовностью подтвердила это. Она считала школьного учителя добропорядочным, хорошим человеком.

– Со мной ты можешь ничего не бояться, – заверил он девушку. – Моя дорогая жена не будет иметь ничего против.

Жена приняла на ночь сильнодействующее снотворное и вряд ли могла проснуться ранее обеда.

Они поднялись вверх по лестнице, прошли мимо двери фрау Брайтштрассер, которая с замиранием сердца прислушивалась к происходящему. Помогая Марии подниматься по лестнице, штудиенрат Шоймер приговаривал:

– Что значил бы человек, если бы вокруг не было других людей!

– Вы, по-видимому, интересуетесь нашей мастерской по ремонту мозгов, – грубо пошутил Майер. – Или, может быть, вы хотите снять здесь квартиру?

– Мне хотелось бы лишь полюбоваться вами, – ответил фон Бракведе саркастически.

Гестаповец Майер любил работать по ночам. И не случайно в кабинете штурмбанфюрера висела табличка с надписью: «Утро вечера мудренее». Когда начинал брезжить новый день, его жертвы обычно становились разговорчивее.

– Вы хотите просто занять мое время, господин фон Бракведе, или преследуете какие-то определенные цели?

Они стояли, выжидающе глядя друг на друга, в подвале гестаповской тюрьмы на Принц-Альбрехт-штрассе. Потом оба закурили, не выпуская один другого из поля зрения.

– Мне стало известно, что вы добились значительных успехов, – сказал наконец фон Бракведе. – Полковник Брухзаль, говорят, поет, как целый мужской хор.

– А ну его к черту! – взъярился вдруг гестаповец. – Этот Брухзаль кого угодно может вывести из терпения. Дело в том, что он, как и прежде, дает показания против генерал-фельдмаршала Роммеля.

– И именно это вы считаете абсурдным? – спросил капитан фон Бракведе.

– В том-то и дело, что нет! Но это же свинство! – посмотрел на него озабоченно Майер. – Ведь если об этом станет известно фюреру, он просто-напросто может стереть меня в порошок.

– А вы ему не докладывайте об этом. – Капитан выдал рекомендацию, прищурив глаза и понизив голос, – часовой, стоявший у подвальной двери, не должен был ничего слышать.

– Вам легко говорить! А меня Гиммлер запросто сдует с моего кресла, если я ему наконец не представлю результатов расследования. Он-то как раз и смотрит на все это, как кот на сало. И готов въехать в рай если не с моей помощью, то за мой счет.

– И все-таки прежде всего – терпение! – опять посоветовал капитан. – Любая поспешность может привести к роковой ошибке.

Штурмбанфюрер увлек своего посетителя в ближайший угол и зашептал:

– Дело уже закрутилось. Приказ на арест Гёрделера поступит в самое ближайшее время, а Кальтенбруннер, которого, по-видимому, разжег Гиммлер, собирается объявить его розыск по всей стране через уголовную полицию. Бек уже несколько месяцев стоит одним из первых в моем списке, и у меня большое желание заполучить его, хотя бы в порядке самозащиты, понимаете? Какой-нибудь доказывающий его вину материал наверняка найдется.

«Пожалуй, целая куча, – подумал фон Бракведе. – Для этого следует лишь очистить письменный стол генерал-полковника. На основе того, что там отыщется, можно завести несколько пухлых дел». А вслух он спросил:

– Как обстоит дело с Юлиусом Лебером?

Штурмбанфюрер, казалось, слегка смутился:

– Его уже допрашивают со вчерашнего дня… Поверьте, против моей воли, я ничего не мог поделать. Но этот парень – чертовски крепкий орешек, если это вас хоть немного успокоит. С ним нам придется повозиться не одну неделю.

– Если вы хотите остаться в умниках, тогда попытайтесь притормозить это дело, – сказал Бракведе требовательно. – И поэнергичнее! Вам, вероятно, придется потоптаться на месте всего сутки, а может, часов двенадцать.

Майер бросил на Бракведе пристальный взгляд прищуренных глаз:

– Это как же понимать – как зловещую шутку или как предложение?

– Как вполне конкретное предложение. И подумайте об этом хорошенько, Майер. Какую цену вам придется за это заплатить? Надеюсь, вы прекрасно понимаете, что дешево вам все равно не отделаться. Поэтому возникает вполне естественный вопрос: сколько стоит в нынешнее время такая голова, как ваша или моя?

– Удивительно, как быстро проходит ночь! – сказала графиня Элизабет Ольденбург и слегка потянулась.

Константин чувствовал себя совершенно счастливым. В эти часы молодые люди говорили друг с другом так, как если бы были знакомы долгие годы, чуть ли не с детства. Их юность была очень похожей и прошла в родительских имениях.

– Летом мы часто спали под открытым небом – брат и я, – рассказывал Константин. – В саду или в лесу ставили палатку: одно одеяло стелили на землю, другим укрывались…

– По-видимому, хорошо иметь такого брата, как капитан. А я всегда была одна: у меня нет ни братьев, ни сестер.

Сказать «У вас есть я» Константин не решился, но в его глазах сквозила неприкрытая нежность. И Элизабет, казалось, с радостью воспринимала эти исходящие от него волны искренней симпатий.

– Я немного устала, – сказала она и открыто посмотрела на него, – но не настолько, чтобы хотеть спать. Я просто прилягу.

Константин уже в третий раз за эту ночь заверил ее, что не хотел бы причинять ей хлопот, и предложил:

– Я могу, пожалуй, пройтись немного пешком, пока не пойдет первая электричка на Бернау. А кроме того, я могу провести несколько часов и на Бендлерштрассе.

– Ни в коем случае! – возразила графиня и тихо добавила: – Хотя, может быть, вам неприятно оставаться здесь?

– Я думаю только о вас, – заверил ее Константин. – Однако ваша репутация…

– Да что там! – энергично запротестовала Элизабет. – Хорошая репутация – одно, а война – совершенно другое. В эти дни миллионы людей вынуждены ютиться в тесных каморках, а у нас целая комната.

После этого они договорились прилечь, естественно не раздеваясь, на ее кровать. Его предложение устроиться на полу она отклонила, заявив, что нет никакой необходимости создавать лишние неудобства.

– А портфель?

– Его мы положим между нами, – рассмеялась графиня. – А сейчас – спать, у нас остается не так уж много времени.

– Мы малюем лозунги ночи напролет, – сказал драматург устало. – В такое время нужно же что-то делать!

– А мне это нравится, – заявил Леман. – Каждую ночь рисковать жизнью. И как долго вы ведете такую игру?

– Да уже три года, – ответил драматург и несколько смущенно добавил: – Правда, с некоторыми перерывами.

Они по-прежнему собирались в подвале на Ландверштрассе. Лишь несколько человек, живших поблизости, разошлись по домам. Оставшихся было четверо: обе студентки, драматург и Леман. Лишь с наступлением дня они могли без опаски выйти из убежища и смешаться с рабочими, идущими на смену. Путь к их убежищу был долгим.

Студентки раньше едва ли знали друг друга, так как одна из них занималась философией, а другая медициной. Сейчас они молчали, утомленные проделанной работой. Обычно после подобных ночных бдений все укладывались спать прямо на мешках. На этот раз спать никому не хотелось.

– Вы делаете все это, по сути, на свой страх и риск? – допытывался Леман.

– Да, – подтвердил драматург.

Леман лежал на спине и, прищурившись, смотрел на слабый свет свечи. Если он поднимал руку, стена оказывалась в тени. Студентки, прикорнувшие в углу, напоминали ему молчаливые тени. Драматург пристроился около двери, опершись спиной о потрескавшуюся стену.

– И у вас никогда не возникало чувства одиночества? – Леман даже приподнялся от возбуждения. – Не кажется ли вам иногда, что вы всеми покинуты? Много ли смысла в том, чтобы писать на стенах домов лозунги, когда повсюду гибнут люди?

– Давайте-ка лучше слать, – предложила одна из студенток. – Над тем, что происходит сейчас, долго ломать голову нечего, конечно, обладая хоть немного здравым смыслом да и убежденностью. А лучше сказать – совестью.

Другая студентка, светловолосая блондинка с голубыми глазами и несколько вытянутым лицом, на котором теперь лежало выражение строгости, спросила:

– Вы, видимо, уже слышали о брате и сестре Шолль?

Драматург пояснил ровным голосом:

– София Шолль и ее брат с одним приятелем разбрасывали листовки в актовом зале мюнхенского университета. Они ненавидели Гитлера и его режим и входили вместе со своим профессором, по фамилии Хубер, в группу под названием «Белая роза». Их казнили. Наряду с другими была и так называемая «Красная капелла», в которой, насколько мне известно, большинство составляли офицеры министерства авиации. Они тоже были казнены, причем тайно. По приказу Гитлера казнили священников и педагогов, чиновников и писателей, профсоюзных деятелей и бывших депутатов рейхстага – представителей самых различных партий. Да и многих других. По нескольку тысяч в год. Но многие живы до сих пор, и мы в их числе.

– Я знаю одного генерала, по фамилии Тресков, – сказал Леман, – из прусской дворянской семьи, который неоднократно пытался убить Гитлера. Знаю я и некоего подполковника Хайнца. Он еще в тысяча девятьсот тридцать восьмом году намеревался ворваться со штурмовой группой в имперскую канцелярию. Собирался уничтожить Гитлера и подполковник фон Бёзелагер со своими людьми. Генерал-майор Штиф, так же как генерал-майор фон Герсдорф и капитан Аксель фон дем Бусше, носил на себе взрывчатку, чтобы разнести Гитлера на куски…

– Так почему же этот человек жив до сих пор? – спросил чуть слышно драматург.

– Может быть, потому, что должен был появиться достаточно сильный противник, так сказать, антипод дьяволу, – выдвинул свою версию Гном, а мысленно заключил: «И он наконец появился. Это полковник Клаус фон Штауффенберг».

– Немедленно откройте! – крикнул шарфюрер СС Йозеф Йодлер и ударил кулаком в дверь.

Крик его разнесся по всем этажам дома номер 13 по Шиффердамм. Дверь была отперта незамедлительно, и штудиенрат Шоймер предстал перед Йодлером в халате в бело-голубую полоску. Его седые волосы отливали серебром, а прическа была немного помята.

– Хайль Гитлер, господин шарфюрер! – приветствовал он гостя и быстро добавил: – Как ваше здоровье?

– Эта скотина Мария у вас? – Йозеф Йодлер в помятой ночной сорочке очень напоминал памятник воину, отлитому из бронзы в обнаженном виде, перед самым его открытием. – Выставьте это дерьмо за дверь или мне придется применить силу!

Йозеф был сыном управляющего домом и блоклейтера Йодлера. Он входил в состав оперативной группы, которая выполняла в восточных областях специальные задания. Сейчас Йозеф – в который уже раз! – был в отпуске. Обычно он располагался в комнатах первого этажа и жил там, как правило, один, так как его жена находилась на службе. Ее занятие было сродни его собственному – она считалась специалистом по золоту, особенно по золотым зубам, а ее подразделение являлось прямым поставщиком имперского банка.

Йозеф отодвинул штудиенрата в сторону, прошел по коридору и через открытую дверь заглянул в комнату. На софе лежала Мария. Глаза ее были полны страха, одеяло натянуто до подбородка.

– Посмотрите-ка на него! – загоготал шарфюрер. – Уж не являетесь ли вы, старая перечница, тайным сластолюбцем?

Штудиенрат пытался возмутиться с достоинством:

– Я бы попросил вас, господин Йодлер! – Однако на большее его не хватило.

А шарфюрер загоготал еще громче – он считал себя человеком с юмором, что должно было повлечь за собой определенные последствия.

– Заткни глотку! – приструнил он спокойно Шоймера, а обращаясь к Марии, бросил: – Поднимай свой зад и пойдем со мной!

Мария откинула одеяло и поднялась. Ее грубое льняное платье, имевшее форму мешка, лежало, аккуратно сложенное, на стуле. Она схватила его и послушно направилась к двери, опустив голову. Шарфюрер Йодлер рассматривал ее со всевозрастающим вниманием.

– Вы должны поверить, что мной руководили самые лучшие намерения… – озабоченно лепетал штудиенрат Шоймер, ведь с Йодлером-младшим шутки были плохи. – Я чувствую себя обязанным…

Йодлер-младший отвернулся от него. Он шлепнул Марию ниже спины и крикнул:

– Шевелись, гвоздичка! Марш в хлев, там твое место!

Штауффенберг встал в начале шестого. Ему удалось поспать всего несколько часов – впрочем, как обычно за последние недели. Однако он был абсолютно бодр, лицо его выглядело свежим, а единственный глаз смотрел зорко.

Полковник подошел к окну, ухватил штору тремя пальцами левой руки и раздвинул ее. В лучах раннего солнца озеро сверкало бледно-голубыми искрами. В течение нескольких минут Клаус задумчиво смотрел на открывшуюся его взору мирную картину, затем пошел в ванную. Бертольд был уже там. Они только кивнули друг другу – слова казались сейчас лишними.

Клаус стянул с себя пижамную куртку. Бертольд не помогал ему: он знал, что брат не терпит этого.

– Ртуть в термометре вот-вот закипит, – заговорил наконец Бертольд. – По-видимому, сегодня будет самый жаркий день года.

Клаус намылил лицо и шею, причем постарался никоим образом не показывать, какие боли при этом испытывает. Ему было тридцать шесть лет. Брат был старше его на два с половиной года, но безжалостное время почти полностью стерло эту разницу, и теперь казалось, что они одногодки.

– Все должно идти по плану, – сказал Клаус, обрабатывая свое лицо безопасной бритвой. – На этот раз я уверен в успехе…

План, по которому Клаус фон Штауффенберг собирался действовать в этот день, был отработан с генштабистской точностью. Первая его часть выглядела следующим образом: полковник должен покинуть дом на Ванзее в шесть часов утра в сопровождении брата, при нем будет портфель, а у дома его будет ждать служебный автомобиль.

Далее предусматривалось, что по дороге на аэродром к ним присоединится адъютант Штауффенберга обер-лейтенант Вернер фон Хефтен. У него тоже должен быть портфель со взрывчаткой: полковник хотел обезопасить себя от любых случайностей. В Рангсдорфе их ожидает самолет связи «Хейнкель-111». Отлет назначен на семь утра.

– Уже пора, – поторопил Бертольд.

Прежде чем Клаус фон Штауффенберг покинул комнату, он еще раз взглянул на фотографию, стоявшую на маленьком столике у его кровати. На ней была изображена его жена Нина с детьми. Он ласково улыбнулся им на прощание.

Увидев полковника, приближающегося к машине твердым шагом, и, как всегда, дружески улыбающегося, водитель в знак приветствия приложил к пилотке руку.