Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Дуче привычным жестом потирал квадратный подбородок и неподвижно глядел на кучу мусора. Его когда-то строгое лицо было теперь похоже на бледную, потерявшую форму резиновую маску. Он медленно шагал через искореженные взрывом балки к тому месту, на котором, как утверждали, стоял стул Гитлера. Фюрер пытался как можно дольше занять гостя осмотром места происшествия, чтобы хоть таким образом оттянуть предстоящие отнюдь не радостные переговоры. Однако окружающие не давали ему расслабиться. Сзади тихо докладывал Кейтель:

– Я говорил по телефону с Фроммом. Он очень взволнован, но я его успокоил.

Справа шептал Гиммлер:

– По предварительным данным, исполнителем злодейского покушения является полковник Штауффенберг. – И он почти победоносно, но в то же время сдержанно бросил Кейтелю: – Ваш Штауффенберг, господин генерал-фельдмаршал.

– Штауффенберг вовсе не мой! – быстро отмежевался Кейтель. – Я его почти не знаю. И если у вас действительно имеются неопровержимые доказательства…

– Еще нет, но скоро…

Гитлер был недоволен. Он знал о взаимной неприязни многих из своего ближайшего окружения и не только терпел их интриги, но и поощрял. Однако сегодня их распри были ему противны. Он хотел, чтобы результаты расследования были получены едиными усилиями его окружения.

– Кто доставит мне виновных, – коротко бросил он, – тот может рассчитывать на мою благодарность и признательность. О тех, кто пытается остаться в тени, я тоже хочу знать.

Бенито Муссолини карабкался по обломкам за Адольфом Гитлером. Два специальных военных кинооператора снимали фильм. Они были уверены, что создают произведение, которое будет иметь всемирно-историческое значение. В их распоряжении находились интереснейшие объекты. Дуче поднялся на гору мусора – снимок. Он шагнул Гитлеру навстречу с распростертыми объятиями – снимок. Руки двух вождей сомкнулись в крепком рукопожатии – снимок. Они смотрят друг на друга взором, в котором чувствуется уверенность в победе, – снимок.

И наконец Муссолини произнес фразу, стенографически краткую, явно рассчитанную на то, чтобы быть переданной из уст в уста:

– После того как я все увидел, у меня создалось впечатление, что это перст божий.

– Вы меня не знаете или знаете только по имени. Меня зовут Майер. Я дружу с графом Бракведе. Более того, мы преследуем одни и те же цели. Это вам известно?

– Нет, – ответил мужчина, стоявший перед штурмбанфюрером.

Это был Юлиус Лебер. Чтобы добраться до кабинета Майера, ему нужно было лишь пересечь коридор, но это далось Леберу нелегко. Его ноги были как парализованные. Он еле стоял.

– Мне все о вас известно, – промолвил Майер и жестом пригласил Лебера сесть. – Надеюсь, и вы обо мне тоже кое-что знаете.

– Ничего, – ответил Юлиус Лебер.

Его слова нисколько не огорчили штурмбанфюрера. Он хорошо знал, что за человек сидит перед ним – «неколебимая скала движения Сопротивления», по чьему-то меткому выражению. Однако Майер не терял надежды сдвинуть эту скалу с места.

– Я знаю, господин Лебер, вас не проведешь. Еще никому не удавалось сломить вашу волю. Я даже не хочу пытаться это сделать. Наоборот, мне было бы приятно сотрудничать с вами. Так же, как с графом Бракведе.

Этот Лебер и теперь чем-то импонировал Майеру. И хотя его корпус согнулся, словно от нестерпимой боли внутри, его квадратное лицо оставалось спокойным, а в глазах, казалось, светилась скрытая усмешка.

– Что произошло? – спросил он.

– То, чего вы так долго ждали, господин Лебер. – В голосе Майера звучали подкупающие нотки.

Юлиус Лебер закрыл глаза. Никаких иных перемен в его лице штурмбанфюрер не заметил. Он смотрел на Лебера не без удивления, чувствуя, что перед ним сидит человек редкого самообладания.

– Не хотите ли вы довериться мне и кое-что сообщить? Возможные уступки с вашей стороны дали бы мне отправную точку, с которой я мог бы начать…

– Обратитесь к графу Бракведе.

В этот момент Майеру стало совершенно ясно, насколько опасна та игра, в которую он ввязался. Лебер наверняка знал, что, если все пойдет хорошо, он выйдет на свободу, в противном случае его ждет гибель и никакие переговоры ему не помогут. Лицо штурмбанфюрера покрылось потом.

В 16.40 лейтенант Ганс Хаген попросил командира батальона охраны принять его для беседы с глазу на глаз. Его просьба была удовлетворена.

Постановка задач была закончена. Офицеры спешили к своим солдатам. Прозвучали первые сигналы тревоги. Майор Ремер готовился к действиям.

– Вы несете большую ответственность, – попытался прощупать почву лейтенант Хаген.

– Я знаю, – скромно ответил командир.

– Я усматриваю во всем этом, – продолжал откровенничать лейтенант, – некоторую неясность.

– Я тоже чувствую что-то такое…

В этом отношении они были единодушны.

– Господин майор, – продолжал Ганс Хаген, – а что произойдет, если мы станем жертвой ошибки?

– Это было бы ужасно. Но приказ есть приказ, а я солдат.

– Не национал-социалист?

– Национал-социалист, солдат, офицер фюрера… – Здесь майор запнулся. Казалось, он сам удивился пришедшей ему мысли. – Но если фюрера больше не…

Он, вероятно, уже ничего не понимал. На его лицо, лицо ревностного служаки, легла тень беспомощности. Он хотел быть храбрым, верным приказу, мужественным, но как достигнуть этого – не знал.

– Господин майор, – предложил Хаген, – давайте я съезжу к моему министру, доктору Геббельсу. Он, очевидно, знает больше, чем мы.

– Согласно плану «Валькирия» я имею приказ взять под стражу министра народного образования и пропаганды, что практически означает его арест.

– Это что, соответствует вашей совести и вашим убеждениям?! – спросил патетическим тоном лейтенант Хаген. Он видел перед собой человека, который колебался, как былинка на ветру. – Предоставьте в мое распоряжение мотоцикл, и я выясню для вас истинное положение вещей. Через час, господин майор, вы будете знать гораздо больше.

«Вряд ли это может повредить мне», – подумал, немного успокаиваясь, Ремер и приказал:

– Езжайте!

– Разрешите! – воскликнул Йозеф Йодлер, с удивлением рассматривая лейтенанта, с которым столкнулся. – Не хотите же вы воспрепятствовать мне войти в квартиру?

– Именно этого я и хочу, – твердо заявил Константин. Йодлер почувствовал себя несколько обескураженным, особенно из-за Рыцарского креста, который висел на шее у этого офицера. Его нельзя было не заметить. Требовалось действовать осторожно. Однако это не могло остановить Йозефа Йодлера. Он чувствовал, что право на его стороне. И потом, чрезвычайное положение еще сохранялось, а он принадлежал к числу тех, кто определял, какие методы руководства нужны Германии.

– Итак, господин лейтенант, – промолвил он деланно дружеским тоном, – я не спрашиваю вас о том, почему вы здесь оказались. У вас, вероятно, были для этого основания. Но я должен войти в эту квартиру в качестве, так сказать, нового управляющего вместо моего покойного родителя.

– По этому поводу я имею честь сообщить: владелицей квартиры является фрау Валльнер, которая просила меня в помещение никого не пускать.

– Я хочу только бегло осмотреть квартиру и переброситься парой слов с фрау Валльнер.

– Нет! – крикнула та, дрожа от страха. – Он не должен переступать порог моего жилища!

Элизабет, однако, рассудила иначе:

– А почему бы нам не пойти господину Йодлеру навстречу? Он спокойно все осмотрит, если ему так хочется, и с нами поговорит.

– Нет! – опять закричала фрау Валльнер.

– Вы не хотите? – спросил Йодлер.

– Нет! – И женщина в черном платье с седыми волосами ушла на кухню, закрыв за собой дверь.

– Мне, право, жаль, но она не желает, – вежливо и в то же время решительно промолвил лейтенант. – В таком случае вам придется уйти.

Они остались вдвоем. Графиня тоже удалилась.

Йодлер решил поставить другую пластинку, ту, которая, по его мнению, должна была возыметь определенное действие.

– Я пришел сюда в интересах движения, партии, государства. Вы имеете что-либо против?

– Ни в малейшей степени, – сказал лейтенант. – Именно поэтому мне хотелось бы избежать любого проявления беззакония. В конце концов, мы находимся в Германии.

– Именно это я и пытаюсь вам внушить, господин лейтенант. Вы хоть это-то понимаете?..

Войдя в свою комнату, Элизабет быстро огляделась, набросила одеяло на измятую постель, затем схватила портфель, стоявший у окна, и спрятала его в ящике комода.

– Боже мой! – промолвила она при этом едва слышно. – Мир состоит из одних случайностей. И как только с ними бороться?

– Я полагаю, пришло время посвятить генерала Фромма во все наши планы, – настаивал Ольбрихт.

– Пока он не замечает, что здесь происходит. И не стоит без нужды его обременять.

– Не надо недооценивать Фромма. Я думаю, он точно знает, что здесь происходит, но не хочет показать этого, – возразил Ольбрихт.

– Это тоже неплохо, – равнодушно заметил генерал Гёпнер.

– Фромм далеко не простак, – проговорил генерал-полковник Бек. – Не хотел бы я иметь его в числе своих врагов. Я чувствую себя не особенно уверенно при мысли, что Фромм, никем не задействованный, находится у нас в тылу.

– Нужно приставить ему к груди пистолет, – заявил капитан фон Бракведе, – и не только символически. Или он с нами, или в преисподней.

Генерал-полковник Бек укоризненно посмотрел на капитана:

– Я решительно отвергаю подобные методы.

– Это делает вам честь, – парировал капитан, – однако может привести к роковым последствиям. Мы имеем дело не с честными, но заблуждающимися вожаками народных масс, а с высокоорганизованной машиной уничтожения, и парализовать ее можно лишь силой.

Бек неодобрительно покачал головой, Гёпнер всем своим видом также выражал несогласие.

– Тем не менее дело с Фроммом нужно решить по возможности быстрее, – упорствовал генерал Ольбрихт.

– Хорошо, тогда сделайте это сами, – уступил наконец Гёпнер.

– Я готов, – ответил Ольбрихт и повернулся к Беку: – Не желаете ли, господин генерал-полковник, проводить меня?

Бек немного помедлил, а затем сказал:

– Я думаю вмешаться несколько позже. Но при всех обстоятельствах мы должны избегать применения силы. Пусть Фромм согласится добровольно.

– Да что там! – воскликнул фон Бракведе. – Это же ненужная трата времени, вот увидите.

– Может быть, вы, Бракведе, и правы, – отреагировал генерал Ольбрихт, – однако не исключено, что Фромм поведет себя совершенно иначе.

– Именно потому, что его точка зрения не ясна, мы должны быть готовы к неожиданностям. Только не рассчитывайте, что он кинется к вам с распростертыми объятиями! – воскликнул фон Бракведе. – Возьмите с собой бутылочку хорошего красного вина и прихватите двух-трех решительных офицеров, которые ничего и никого, в том числе и Фромма, не испугались бы.

– Предложение принимается, – кивнул Ольбрихт и посмотрел вокруг испытующим взглядом. – Я тоже считаю это правильным. К Фромму нельзя идти в одиночку. Мне, по крайней мере, необходим свидетель, способный поддержать мои требования, подкрепить мои позиции, помочь мне. Кто из вас желает меня сопровождать?

– Я, причем с удовольствием, – откликнулся Бракведе.

Однако прежде чем кто-либо смог возразить против этого решения, встал полковник Штауффенберг и заявил:

– Это сделаю я.

Профессор Ойген Г. спешил к проходной на Бендлерштрассе. Он был в летнем спортивном костюме, во взгляде его светло-серых глаз сквозило неприкрытое любопытство, однако он не увидел того, что ожидал увидеть, – ни скопления людей, ни машин, ни оружия. От стен из серого песчаника веяло равнодушием.

Появился офицер. Это был армейский капитан – молодой, спокойный, подчеркнуто вежливый. Он вышел из левой двери навстречу профессору и спросил:

– Что вам угодно?

Ойген Г. с некоторой фамильярностью посмотрел на статного офицера и приглушенно произнес:

– Пароль – «Родина».

Капитан казался внимательным и равнодушным одновременно. Тем не менее он приложил правую руку к козырьку, по всем правилам отдал честь:

– Добро пожаловать, – и крикнул часовому у двери: – Этот господин может пройти!

Несмотря на послеобеденное время, на Бендлерштрассе все бодрствовали. Это впечатление еще более усилилось, когда Ойген Г. быстро поднялся по лестнице из искусственного мрамора на второй этаж. Многие двери были широко распахнуты, отовсюду доносились громкие голоса. Офицеры собирались маленькими группами и о чем-то оживленно беседовали.

– Фриц! – обрадованно крикнул Ойген Г., увидев графа фон Бракведе, и поспешил к нему навстречу.

– Дружище! – воскликнул капитан. – Какой черт тебя сюда принес?

– Как обстоят дела? – Ойген Г. сердечно дожал капитану руку. – Как далеко вы продвинулись? Все ли в порядке?

Фон Бракведе отвел друга к окну, сквозь которое был виден двор: каменные плиты, слегка помятые газоны, автомобиль, два человека, неподвижно стоящие рядом. Никакой лихорадочной деятельности заметно не было.

– Что тебе нужно здесь, Ойген?

Профессор расценил эту фразу как совершенно лишнюю. Он вглядывался в озабоченное лицо друга со всевозрастающим беспокойством.

– Ты, кажется, чем-то недоволен?

– Я глубоко встревожен, поскольку вижу тебя здесь. У тебя какое-либо задание? Или ты должен передать какое-либо сообщение? Ничего подобного. Тогда почему ты здесь?

– А где же, по-твоему, я должен быть в такой момент?

Фон Бракведе растроганно обнял друга, похлопал его по плечу, а затем отстранил от себя и сказал почти строго:

– Что мы за удивительный народ, Ойген! Такой человек, как ты, мог бы сейчас просто молиться за нас. А что он делает? Он желает быть с нами. Ах, милый друг, куда все это нас приведет?

– Наконец-то вы прибыли, Штауффенберг! – воскликнул генерал-полковник Фромм. – Ставка фюрера уже справлялась о вас: Вы не знаете, по какой причине?

Генерал Ольбрихт предусмотрительно оставил в приемной Фромма двух офицеров, третьему он поручил готовить помещение, которое должно было служить камерой для арестованного. Командующему же он сказал:

– Речь идет о важнейшем мероприятии.

– Это твое мнение, Ольбрихт, но оно не обязательно должно совпадать с моим, не правда ли? – Командующий армией резерва откинулся на спинку кресла: – Ну, что случилось особо важного, по вашему мнению?

– Гитлер мертв. Полковник Штауффенберг подтвердил это.

Фромм снисходительно усмехнулся. Стараясь продемонстрировать свое превосходство, он медленно произнес:

– Но это же невозможно. Как вам известно, я только что разговаривал по телефону с генерал-фельдмаршалом Кейтелем и он заверил меня в обратном.

– Фельдмаршал Кейтель, как всегда, лжет, – твердо заявил Штауффенберг.

Генерал-полковник опустил глаза и играл ножом для разрезания бумаг. Его руки выдавали с трудом скрываемое волнение. В этот момент генерал Ольбрихт сообщил:

– Учитывая создавшееся положение, мы ввели в действие план «Валькирия».

Еле сдерживаемое внутреннее волнение генерал-полковника Фромма мгновенно прорвалось наружу. Он сжался, будто от внезапно нанесенного удара, потом вскочил, опрокинув стоявшее у письменного стола кресло, и в ярости закричал:

– Это открытое неповиновение! Кто отдал такой приказ?

Ольбрихт взял всю ответственность на себя. Штауффенберг ободряюще улыбнулся ему. Однако Фромм не удовлетворился таким «джентльменским» решением вопроса.

– Ответственным за это, – прорычал командующий, – является полковник Мерц фон Квирнгейм. Немедленно вызовите его сюда!

Фромм считал, что в создавшемся положении это самый верный ход, поскольку фон Квирнгейм умен, хладнокровен, мыслит вполне реально и не способен ни на какую спонтанную глупость. Командующий почти с надеждой смотрел на дверь.

Мерц фон Квирнгейм вошел через несколько минут и испытующим взглядом окинул Фромма.

– Мерц, – закричал командующий, – я не могу себе представить, чтобы вы отважились отдавать приказы без моей санкции!

– Я сделал это, – спокойно подтвердил полковник.

– Я не верю, не могу поверить! Вы же не идиот, Мерц!

– Я ориентировался на точные факты, господин генерал-полковник. И этими точными фактами для меня были данные, что Гитлер мертв.

– Безумие! – воскликнул Фромм. – Этот тип… этот субъект… я хотел сказать, фюрер… жив! Я в этом убежден. И тех, кто не верит этому, кто не хочет считаться с этим, я прикажу арестовать! Я всех вас прикажу арестовать, если будет нужно!

Полковник Мерц фон Квирнгейм оставался невозмутим. Он отступил назад и встал между Штауффенбергом и Ольбрихтом. Теперь перед Фроммом стояла стена.

Первым заговорил полковник Штауффенберг.

– Я сам подложил бомбу.

Фромм покачнулся, однако вновь выпрямился и твердым голосом заявил:

– Если это так, вы, Штауффенберг, должны застрелиться. Другого выхода у вас нет. Покушение не удалось.

Полковник несколько иронически поклонился, собираясь выйти из кабинета. При этом темная прядь волос упала на его высокий, покрытый каплями пота лоб, и он быстро отбросил ее назад.

– Я объявляю всех троих арестованными, – жестко произнес Фромм.

– Вы ошибаетесь в реальном соотношении сил, – заявил Ольбрихт. – Вы не можете нас арестовать. Это вы арестованы нами!

– Вы не осмелитесь это сделать, – тихо сказал Фромм и двинулся вперед, как бы повинуясь толчку извне. Казалось, еще мгновение, и он бросится на Ольбрихта, однако в этот момент командующий наткнулся на стоявшего на его пути Штауффенберга, и его руки непроизвольно уцепились за мундир начальника штаба. Но Штауффенберг мгновенно отпрянул, и Фромм пошатнулся, беспомощно огляделся и отчетливо произнес:

– Это же недопустимо…

– Вы вынуждаете нас к этому, господин генерал-полковник, – сказал Ольбрихт. – Расценивайте это как неизбежную, превентивную меру. Если ваше отношение к событиям изменится, сообщите нам немедленно.

– Вы еще пожалеете об этом, – выдавил Фромм.

Штауффенберг открыл дверь. Вошли два офицера и потребовали, чтобы командующий армией резерва следовал за ними. Он повиновался, словно автомат. Его заперли в соседней комнате.

Часы показывали 17.15.

На третьем этаже дома номер 13 по Шиффердамм лейтенант Константин фон Бракведе пережил несколько тревожных минут. Он был убежден, что действует абсолютно правильно, однако внутреннего удовлетворения не чувствовал.

– Я не понимаю тебя, Элизабет, – вымолвил он. – Я сделал лишь то, что было необходимо. Мы же, в конце концов, не дикари.

– Ты навлек на нас опасность, – с горечью заметила графиня и посмотрела при этом через широко открытое окно.

Небо над Берлином было покрыто свинцовыми тучами, они закрывали солнце, тем не менее жара оставалась такой же невыносимой, а дышать было тяжко.

– Мне многое непонятно, – произнес он. – Но я убедился, что никогда не надо спешить с обобщениями, потому что всегда найдутся исключения.

Элизабет, казалось, начала уступать. Она в волнении ходила взад-вперед возле узкого стола. Затем прислонилась к стене и спросила:

– Ты хочешь нас выдать?..

Она избегала смотреть на него – это он заметил, а ему так хотелось, чтобы она улыбнулась.

– Ты беспокоишься, потому что здесь я?

– Нет, Константин, не то. – Она взглянула на комод, где лежал портфель. – Нельзя допустить обыска. А это может случиться, поскольку мы имеем дело с гестапо. Ты действительно не понимаешь, что это значит?

Константин самоуверенно улыбнулся:

– Эти люди шныряют у вас на службе там и сям. Я немного знаю штурмбанфюрера Майера, а полицей-президент Берлина, кажется, дружит с моим братом. Может быть, поговорить с ними?

– Пожалуйста, сделай это! – настойчиво воскликнула Элизабет. – Поговори с ними сейчас же, пока не поздно.

– В квадрате «А» вновь все спокойно, – доложил штандартенфюрер Раттенхубер рейхслейтеру. – Мертвые и раненые убраны, пострадавшим оказана медицинская помощь. Место происшествия охраняется надежными людьми. Специальная комиссия прибудет из Берлина с минуты на минуту.

– Хорошо, – вполголоса проговорил Борман и махнул рукой. – Фюрера не беспокоить, он думает.

Раттенхубер, слегка обиженный, удалился.

«Нужно проверить, не подведут ли органы охраны, – размышлял Борман, делая пометки в блокноте. – Да и этот Раттенхубер слишком исполнителен…»

Конечно же, Борман не преминет использовать сложившуюся ситуацию, чтобы укрепить свои позиции. Это ему удавалось уже не раз, и особенно успешно в тех случаях, когда он заранее высказывал сомнения и подозрения по отношению к неугодным ему лицам. Гитлер зачастую реагировал на это, хотя не всегда в нужный момент.

Погрузившись в тяжкие раздумья, фюрер забился в жилой бункер «Волчьего логова». Его окружал скромный комфорт рейхсканцелярии: большое кресло, восточные ковры, гардины из камки, на стенах – картины фламандских художников в тяжелых золоченых рамках, портреты исторических деятелей.

Под ними сидел худой, скупой на слова, по-солдатски корректный гросс-адмирал Дениц. При первом же сообщении о покушении на фюрера он немедленно прилетел в ставку. Узнав, что фюрера лишь слегка контузило, гросс-адмирал, испытывая глубокие верноподданнические чувства, сразу уверовал в божественный характер его спасения. Он сидел, как обычно, справа от Гитлера, храня, как и верховный главнокомандующий, многозначительное молчание.

Рейхсмаршал Геринг, подкрепившись спиртным, начал всячески поносить сухопутные войска, тем более что повод для этого был достаточно удобный.

– К этому грязному делу, безусловно, приложили свои чистые ручки армейские генералы, – авторитетно заявил он.

Кейтель, сам генерал сухопутных войск, молчал, выжидательно поглядывая на фюрера, утонувшего в глубоком креоле.

А Дениц внезапно оживился:

– В этом отношении я разделяю точку зрения господина рейхсмаршала. Действительно, сухопутные войска не оправдали наших ожиданий. Однако и военно-воздушные силы, к сожалению, оказались не на высоте.

– Это огульное обвинение, и я его отвергаю! – вознегодовал рейхсмаршал.

– А я считаю свое мнение верным, – сдержанно возразил Дениц.

Тем самым гросс-адмирал дал понять: один военно-морской флот… Он с надеждой посмотрел на Гитлера, однако фюрер по-прежнему молчал.

Напротив него восседал Бенито Муссолини. Бывший гаулейтер Ломбардии, теперь он напоминал обветшалый памятник самому себе. Муссолини пытался принять участие в этом сумбурном разговоре, но на него никто не обращал внимания.

Кейтель миролюбиво посматривал на собеседников. Борман и Гиммлер перешептывались на заднем плане. Геринг осушил свой стакан и тотчас же приказал его наполнить. Министр иностранных дел Риббентроп наклонился вперед и с неожиданной для него смелостью заявил:

– Мнению господина гросс-адмирала нельзя отказать в убедительности.

Геринг вскипел:

– Заткнитесь, вы, паркетный шаркун!

Риббентроп обиделся. Дуче, казалось, занялся подсчетом цветов на ковре. А фюрер по-прежнему не принимал участия в беседе, и его продолжительное молчание действовало удручающе.

Наконец в разговор вступил Мартин Борман. Он знал, как вывести фюрера из состояния глубокой депрессии, этой расслабляющей летаргии, которая часто переходила у Гитлера в сон. И вот Борман выставил свою невыразительную физиономию вперед и многозначительно произнес:

– Этот бунт, если его так можно назвать, напоминает мне обстановку в 1934 году.

Тогда начальник штаба штурмовых отрядов Эрнст Рем предпринял попытку выступить против Гитлера. Он и его приверженцы были быстро ликвидированы, а заодно и ряд других неугодных лиц. Фюрер лично участвовал в этой акции. Геринг и Гиммлер весьма преуспели в ее проведении. Вот это была «работа»!

– Я их уничтожу вместе с их Брутом! – прохрипел Гитлер. Ненависть била из него фонтаном. – Они все подохнут, как крысы! – Затем фюрер бросился к Гиммлеру и закричал: – Расстреливать каждого! Расстреливать всех, Кто хотя бы в малейшей мере подозрителен!

– Ну, как жизнь? – спросил штурмбанфюрер Майер с подкупающей сердечностью. – Как вы думаете, почтеннейший, что могут совершить ваши люди?

– Начало многообещающее, – заверил его капитан фон Бракведе, пребывая в отличном настроении. – И теперь, разумеется, мы приветствуем любую действенную помощь.

Они встретились в кафе «Рер», расположенном в десяти минутах ходьбы от Бендлерштрассе. Казалось, в этом уютном уголке никто не будет наблюдать за ними.

– Судя по вашему виду, не скажешь, что все это мероприятие – мертворожденное дитя? – Штурмбанфюрер мгновение помедлил и продолжал: – Ну, во всяком случае, я не могу допустить мысли, чтобы вы участвовали в предприятии, обреченном на крах.

Для Майера это была обычная сделка, да и беседовали они на нейтральной полосе. В том случае, если что-то пойдет вкривь и вкось, никто не сможет обвинить штурмбанфюрера в том, что в критический момент он находился на Бендлерштрассе.

– Итак, – сказал фон Бракведе, – перейдем к делу. Вы хотите обезопасить себя, и я помогу вам. Как говорится, око за око. Мне нужны сведения в части запланированных вами контрмероприятий.

– Согласен, – произнес Майер. – И вот первое доказательство моей доброжелательности: в ближайшие тридцать минут на Бендлерштрассе появится штандартенфюрер Пиффрадер без какого-либо конкретного задания. Он должен просто совать всюду свой нос.

– Хорошо, неплохое начало, – одобрил капитан. – В качестве следующего доказательства я рассчитываю получить от вас некоторое число специалистов, в которых мы будем крайне нуждаться.

– Среди них Юлиуса Лебера, не правда ли?

Бракведе с интересом взглянул на собеседника и быстро проговорил:

– О деталях договоримся позже. Пока мне достаточно вашего принципиального согласия.

– Естественно, при определенном условии…

– Я знаю. Если дело пойдет вкривь и вкось, мы с вами ни разу о нем не говорили. Но вы используете полученную информацию по собственному усмотрению. Ну что же, принимаю условия. Таким образом, я рискую попасть к вам на допрос.

– Не только, – нагло заявил Майер. – Вы должны учитывать даже то, что я пропущу вас через Вольфа. Вас и всех ваших сообщников.

Лейтенант фон Бракведе потребовал, чтобы его принял представитель гестапо, и Константина провели к Фогльброннеру.

– Я хочу подать жалобу, – начал лейтенант фон Бракведе официальным тоном. – Поступок господина Йодлера, который ссылался на высокие инстанции, в частности на вас лично, показался мне недопустимым.

– Весьма сожалею, – заверил Фогльброннер, делая вид, что впервые видит лейтенанта. – Уверен, что ваша озабоченность имеет основания.

И чиновник гестапо пустился в нескончаемые рассуждения о том, что если лес рубят, то щепки летят, что для службы всегда не хватает хорошо обученных, образованных сотрудников и отдельные упущения при таком положении неизбежны, наконец, что он рассчитывает на безусловное понимание истинными немцами стоящих перед ними великих задач.

– Я ведь вправе рассчитывать на понимание с вашей стороны?

– Само собой разумеется, – с готовностью заверил его Константин. – Однако именно поэтому я был, честно говоря, возмущен теми методами, с которыми столкнулся.

Фогльброннер не ошибся в оценке посетителя. Перед ним был неисправимый идеалист, с которым следовало обращаться, как с ребенком. Чтобы увести беседу в иную сторону, он неожиданно задал вопрос:

– Как вас зовут? – Он по-прежнему «не узнавал» лейтенанта.

– Простите, пожалуйста, я забыл представиться. – Константин назвал свою фамилию и звание.

– Бракведе? – Фогльброннер, казалось, был удивлен. – Я знаю капитана с такой фамилией. Он был когда-то полицей-президентом Берлина.

– Это мой брат, – с гордостью подтвердил лейтенант.

Фогльброннер встал, обошел стол, за которым восседал, протянул руку и воскликнул:

– Что же вы мне раньше об этом не сказали?

Однако их движение навстречу друг другу было приостановлено стуком и грохотом, который раздался на лестничной клетке и приближался с неотвратимостью лавины. Затем дверь распахнулась и в проеме показался Йодлер, раскрасневшийся и весьма довольный. Еще с порога он прокричал:

– Я все-таки схватил его! Он пытался спрятаться в шкаф, но эти штучки мне известны. Меня не проведешь!

– О ком вы, собственно? – заинтересовался Фогльброннер.

– О жиде! – воскликнул Йодлер. – Фрау Валльнер прятала его в своей квартире. Жидовская свинья! Теперь мне ясно, почему этот кусок дерьма, фрау Валльнер, не хотела пускать меня в свою конуру. – Шарфюрер оглядел всех так, будто одержал крупную победу. – Ну, какое еще требуется доказательство?

– Это многое меняет, – проговорил Фогльброннер. – Я не могу предвидеть все последствия, которые при этом возникнут. Я даже не берусь предугадывать их масштабы, но вы можете понадобиться в любой момент.

Когда капитан фон Бракведе возвращался из кафе «Рер» на Бендлерштрассе, на пути ему попался обер-лейтенант Герберт. Казалось, он поджидал графа. Выглядел Герберт весьма торжественно.

– Господин капитан, – сказал он решительно, – я пребываю в конфликте с собственной совестью.

– Действительно? – удивился фон Бракведе. Он спешил, ему нужно было как можно скорее попасть к Штауффенбергу, и тем не менее хотелось узнать, о каком конфликте идет речь. – И в чем же это проявляется?

– Если верно известие, что фюрер мертв…

– Принимайте это за истину. Что тогда?

– Тогда нужно быть последовательным! – Герберт вел себя так, будто принимал решение исторического значения. Он заговорщицки осмотрелся, не подслушивают ли их, и пояснил: – Я бы хотел сорвать с мундира орла со свастикой, мои товарищи тоже хотят это сделать. Как же нам поступить?

– Ждать, – ответил Бракведе.

– А как вы смотрите на все это? – приставал Герберт. – Создается у вас впечатление, что все окупится? Я имею в виду: пришла ли пора принимать такое решение? Вам я верю.

– Я этого, право, не заслужил, – ушел от ответа капитан.

– Что мы должны делать – мои товарищи и я? – Обер-лейтенант Герберт смотрел на Бракведе умоляющими глазами: – Мы будем благодарны за любое разъяснение.

– Держитесь подальше от линии огня, – посоветовал Бракведе, прежде чем отправиться к Штауффенбергу. – Это все, что я могу сказать вам и вашим друзьям. Сейчас ничегонеделание почти равноценно развертыванию активной деятельности. Если фюрер действительно мертв, вы должны рассчитывать на бога и сильные батальоны.

Капитан быстро удалился, а обер-лейтенант Герберт поплелся обратно к своим друзьям, озабоченно толкавшимся в служебном помещении.

– Вопрос остается открытым! – крикнул он им. – Я узнал это от капитана фон Бракведе, а ему известно, что к чему. Нам надо ждать.

– И как-то обезопасить себя, – подсказал майор.

Этот майор, по фамилии Хойте, вел, как он полагал, самые ответственные дела и потому считал себя важной персоной, однако о заговорщиках ничего не знал.

Кроме этого майора в подчинении у Герберта находились еще трое, и пришли они работать к нему не потому, что здесь можно было достать изысканные напитки, а исключительно по убеждению. В свое время один из них являлся гитлерюгендфюрером[26]26
  Руководитель юношеской фашистской организации. – Прим. пер.


[Закрыть]. Другой, обер-лейтенант, работал вместе с майором Хойте. Третий все еще принадлежал к числу интимных друзей Молли Циземан и вдобавок состоял в рядах НСДАП.