Текст книги "Покушение"

Автор книги: Ханс Кирст

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)

И снова в докладах отмечалось, что «возмущенный до глубины души немецкий народ» единодушно требует «навести наконец порядок в рейхе» и к тому же высказывает одну очень интересную мысль: «Лучше повесить одним больше, чем одним меньше!»

– Вы в состоянии двигаться? – спросил Аларих Дамбровский, заботливо склоняясь над графом фон Бракведе. – Прошлой ночью я уж было подумал, что вы отдали концы.

– Нет, жив еще.

– Постарайтесь, чтобы они этого не заметили как можно дольше, – посоветовал человек, похожий на худосочного ребенка. – Лежите так и делайте вид, что не можете даже пальцем пошевелить, а я скажу, что сам перетащил вас на топчан. – Дамбровский стал осторожно ощупывать фон Бракведе своими тонкими, как лапки паука, пальцами – граф закричал от боли. – Плохо дело! – сказал тюремный уборщик. – А как с головой? Вы хоть в состоянии думать?

– Не хочется.

– Это хорошо, – обрадовался Аларих и вынул из кармана брюк какую-то бутылочку. – Многого сделать для вас не смогу. Придется обходиться без мазей и повязок. Однако я достал для вас укрепляющее средство – рыбий жир. Здесь его никто не хочет пить, но это лучше, чем ничего.

– Давайте сюда! – Фон Бракведе трясущимися руками схватил бутылочку. – Мне нужно встать на ноги.

– Чтобы снова попасть к этому мяснику?

– Мне необходимо поговорить с кем-нибудь из моих друзей.

– С кем, например?

– С кем-нибудь…

– В этом заведении их, вероятно, немало? Могу ли я быть вам чем-либо полезен?

На следующее утро фон Бракведе попросил, чтобы его повели в умывальник. Там всегда можно было услышать слово сочувствия или хотя бы увидеть предостерегающий взгляд, а стоя в углу под душем, даже переброситься несколькими фразами.

– Лучше поберегите себя, – порекомендовал Дамбровский, сооружая графу подушку из его тужурки. – А если вы все же пожелаете передать какую-нибудь весточку, то я, возможно, что-то сделаю для вас.

– Уж не хотите ли вы меня продать, а?

Аларих через силу улыбнулся:

– Кажется, вы уже пришли в себя. Я очень рад за вас. Итак, кому вы хотите передать весточку? Графу Мольтке, Юкскюллю или Бертольду Штауффенбергу? И еще доктор…

– И этот?

Тюремный уборщик сильно закашлялся, а потом попытался засмеяться:

– Этот доктор себе на уме. Знаете, что он проделывает? Каждое утро вытаскивает из кармана пастора Дельпа записки, и до сих пор ни один из надзирателей ничего не заметил. Что вы на это скажете?

Фон Бракведе приподнялся, стиснув зубы. На его лице выступил холодный пот.

– Передайте кому-нибудь из этих людей, все равно кому, что я не назвал ни одного имени, ни одного…

– Правда? – с недоверием спросил Дамбровский.

– Ни одного имени!

– И это, по вашему мнению, выход из положения? А вот Гёрделер избрал совсем другой путь. Говорят, он составил чуть ли не метровые списки, в которых можно обнаружить самые невероятные имена, вплоть до Гиммлера. Вы могли бы последовать его примеру.

– Каждый поступает по-своему, – произнес фон Бракведе, прежде чем обессиленно упасть на топчан. – Я, во всяком случае, предпочитаю молчать.

И он потерял сознание.

– Мне очень жаль, но ваш брат во всем признался, – с печалью в голосе сообщил штурмбанфюрер Майер Константину фон Бракведе. – Теперь вам придется сделать окончательный выбор: брат или фюрер.

Лейтенант Константин фон Бракведе, вызванный на Принц-Альбрехт-штрассе, взял из рук Майера документы, полистал их негнущимися пальцами и, не сказав ни слова, вернул штурмбанфюреру.

– Я понимаю, сколь глубоко ваше потрясение, – заверил лейтенанта Майер, – однако уверен, что долг для вас превыше всего…

– Чего вы ждете от меня? – спросил Константин, не глядя на штурмбанфюрера.

– Вы должны образумить своего брата, а если понадобится, дать показания против него. Знаю, что требую от вас слишком много, но я хочу вместе с вами уберечь вашего брата от самого худшего, даю слово. Готовы ли вы поговорить с ним?

Константин кивнул и поднялся. Какой-то гестаповец проводил его в подвал, а один из охранников провел в камеру графа Фрица Вильгельма фон Бракведе. Возле капитана сидел врач – он прилагал неимоверные усилия, чтобы в кратчайший срок поставить «пациента» на ноги и передать в руки тех, кто подвергнет его дальнейшим пыткам.

Константин растерянно взглянул на брата. Тот лежал с закрытыми глазами, словно мертвый, однако из его широко открытого рта доносились тихие хрипы. Лейтенант подошел поближе. Врач и охранник удалились и закрыли за собой дверь.

Прошло несколько тягостных минут, прежде чем Константин встал на колени и склонился к разбитому лицу графа.

– Фриц! – чуть слышно позвал он.

Капитан застонал. Его руки судорожно задвигались, веки вздрогнули, и он открыл глаза:

– Малыш!..

– Ты ничего не должен говорить, Фриц, – с нежностью сказал Константин. – Я все понимаю.

– Это еще не конец, – прервал его капитан. – Только не надо жалости.

– Нет-нет, – успокоил его Константин, – я же твой брат.

– Это очень плохо, – задыхаясь, произнес Фриц и попытался подняться, однако острая боль, словно ножом, полоснула его, и он опять потерял сознание.

Покинув небезызвестное заведение на Принц-Альбрехт-штрассе, лейтенант Константин фон Бракведе отправился в бывшую квартиру графини Ольденбург-Квентин и там застрелился.

– Поезжайте на площадь Савиньи. Остановитесь там возле телефонной будки, той, что у афишной тумбы, – инструктировал штурмбанфюрера Майера ефрейтор Леман, – и позвоните мне оттуда.

Майер был уверен, что теперь-то уж добьется желанной цели, ибо причислял этого Лемана к тому типу людей, которые даже родную мать продадут, если сделка сулит им выгоду. Наверное, поэтому штурмбанфюрер принял все условия игры: с ним поехали только Фогльброннер, его доверенное лицо, да штандартенфюрер СС – лучший специалист в управлении по взрывчатым веществам.

Точно в назначенное время зазвонил телефон. Леман указал Майеру номер дома и уже через пять минут предстал перед гестаповцами собственной персоной.

– Добро пожаловать! – приветствовал Гном «гостей».

На столе перед ним лежала стопка бумаг. Рядом стоял портфель – именно такой портфель был и у полковника фон Штауффенберга, и у капитана фон Бракведе.

– Входите, господа, у меня есть для вас кое-что интересное.

Мансарда, в которой очутились гестаповцы, оказалась почти пустой, лишь на ее наклонных стенах висело множество эскизов.

– Вот эта стопка бумаг не что иное, как документы, которые прятал граф фон Бракведе. А в этом портфеле граф Штауффенберг хранил бомбу, от взрыва которой должен был взлететь на воздух наш несравненный фюрер…

– Хорошо, – помягчел сразу штурмбанфюрер, – перейдем к Деловой стороне вопроса.

– Разрешите сначала дать краткое пояснение, – обратился Леман к гестаповцам, стоявшим примерно в трех метрах от стола. – И пожалуйста, не двигайтесь во избежание недоразумений…

– Не надо длинных речей, перейдем к главному, – настаивал Майер.

– Я как раз и перехожу к делу, – заверил его Леман, – и поэтому хочу обратить ваше внимание на портфель. В нем содержится взрывчатое вещество, которое было применено двадцатого июля, причем в тех же количествах. Действие его вам известно. В заряде находится кислотный взрыватель той же серии. Однако в знак особого расположения я приготовил вам небольшой сюрприз. Посмотрите, пожалуйста, внимательнее на аппарат, который лежит передо мной. – Леман указал на приставку величиной с ладонь, похожую на ключ аппарата Морзе. К ней была подсоединена батарейка от карманного фонарика, от которой отходили две проволочки, спрятанные в портфеле.

– Контактный детонатор, – тихо пояснил специалист по взрывчатым веществам.

– Совершенно верно. Примитивный, но надежный, – подтвердил Леман. – Легкий нажим – и эта мансарда взлетит на воздух. Я дотянусь до кнопки, прежде чем кто-либо из вас успеет выстрелить или сбежать. Ясно?

– Он может пойти на это, – выдавил из себя Фогльброннер.

– Не будем терять самообладания, – произнес Майер дрожащим голосом, хотя старался говорить спокойно. – В этом весь Леман. Я всегда говорил, что он большой пройдоха.

– Не пытайтесь подойти ближе, чтобы рассмотреть эту вещицу, – предостерег Леман, держа палец на кнопке.

Наконец штурмбанфюрер, пересилив себя, рассмеялся:

– Господи! Я ведь не круглый идиот и прекрасно понимаю, что весь этот розыгрыш понадобился вам как надежная гарантия выполнения всех поставленных вами условий…

Фогльброннер облегченно вздохнул – Майер опять оказался прав.

– У меня сразу появилось какое-то странное чувство, как только я вошел сюда и увидел посреди стола этот «сюрприз».

– Помолчите-ка лучше! – недовольно проворчал штурмбанфюрер и, обращаясь к Леману, продолжал. – Мы все подготовили, как было условлено: заграничный паспорт, тысячу настоящих долларов, железнодорожный билет на проезд в вагоне первого класса до Базеля, разрешение на выезд со специальным пропуском.

– С Базелем я не прочь познакомиться, – сказал Леман.

– Ну так в чем же дело, дорогой? – К штурмбанфюреру вернулась его обычная уверенность. – А теперь уберите с кнопки вашу клешню – это меня нервирует. Договор дороже денег!

– И вы не будете охотиться за мной? – спросил Гном. – Не закроете границу и не внесете меня в списки лиц, подлежащих задержанию, если, конечно, предположить, что мне удастся выйти из этого дома?

– Даю вам слово, – заверил его Майер.

– Слово подлеца, – уточнил Леман.

Штурмбанфюрер побагровел, а затем выдавил с угрозой:

– Не заходите слишком далеко!

– Он не хочет… – с ужасом прошептал Фогльброннер.

– Не двигаться! – предупредил специалист по взрывчатым веществам. – Секунда и…

– Леман, будьте благоразумны, – хрипло проговорил штурмбанфюрер.

– Что такое благоразумие? – презрительно посмотрел ефрейтор на Майера. – Для чего оно нужно, если живешь среди шакалов? Не лучше ли попытаться прикончить нескольких из них, прежде чем погибнуть самому.

– Он ведь не шутит… – еле слышно произнес Фогльброннер.

– Он хочет всего-навсего, чтобы мы наложили в штаны, – возразил Майер, не теряя самообладания.

– Взрыв может снести половину дома… – уточнил специалист по взрывчатым веществам.

– Это не суть важно, – вяло возразил Леман. – Вы разве не обратили внимания, что здесь размещаются партийные учреждения. Один партайгеноссе предоставил, между прочим, это помещение в мое распоряжение, а на это время назначил совещание в подвале, стало быть, мы здесь одни.

– Чего вы хотите? – покорно спросил Майер. – Требуйте!

– Чтобы вы вернули мне двоих покойников и одного кандидата в покойники, то есть графиню Ольденбург, лейтенанта фон Бракведе и графа.

– Это же, это… – Штурмбанфюрер растерянно смотрел на Лемана, его лицо покрылось пятнами, он дрожал всем телом. – Нет, это же невозможно!

– А кроме того, я требую вернуть мне мою родину, в гибели которой повинны вы и вам подобные…

– Боже мой! – задыхаясь, пролепетал Фогльброннер.

– А теперь будьте вы все прокляты! – почти весело воскликнул Леман и нажал на кнопку.

Дом задрожал, на несколько секунд скрылся в густых столбах дыма и рухнул, похоронив под обломками и гестаповцев, и ефрейтора Лемана.

Перед Роландом Фрейслером предстал бывший генерал-полковник Эрих Гёпнер, и председатель «народного трибунала» заранее предвкушал дьявольское удовольствие от общения с ним. Еще при изучении документов он наметил Гёпнера в качестве подходящей мишени для своих насмешек.

– Итак, обвиняемый, – начал председатель, не глядя в свои записи, – еще 19 июля вы отправились в Берлин. Зачем?

На этот вопрос Гёпнер охотно ответил:

– Моя жена получила от скорняка Зальбаха приглашение на примерку шубы, которая ей досталась в наследство от матери…

Фрейслер с удовлетворением хмыкнул – этот Гёпнер сам шел на крючок.

– Стало быть, вы отправились в Берлин по просьбе жены?

– Да, – кивнул Гёпнер. – Кроме того, из Берлина я намеревался позвонить в Шлаве, надо было запастись сигарами… И потом, я хотел помочь своей жене.

– Об этом вы уже говорили, – со скрытым злорадством напомнил Фрейслер.

Две сотни зрителей, присутствовавших в зале, засмеялись, волны приглушенного веселья докатились до судейского стола. Гёпнер немного удивился – он явно не понимал, что здесь происходит. Председатель же наклонился вперед, поближе к микрофону, и продолжил словесное избиение Гёпнера, самым бессовестным образом используя его простодушие. Он ставил одну ловушку за другой, и генерал-полковник попадал в каждую из них. Поток оскорблений лился на него, как из ушата. Его поочередно обозвали трусом, человеком, которого за нерадивость удалили из вермахта, честолюбцем, выжившим из ума, предателем государственных интересов, беспринципным негодяем и пособником убийц.

Гёпнер попытался было защитить себя, как-то оправдаться:

– Я считал, что фюрер мертв!

Но Фрейслер обрушил в микрофон целый фонтан своих верноподданнических излияний:

– …Фюрер для немецкого народа бессмертен. И даже если он умрет, то в наших сердцах будет жить вечно… Верность… Вы… убийцы фюрера… прикидываетесь простачками. Между тем самый тупой осел уже знал, что произошло…

Гёпнер вновь и вновь уверял, что принял участие в заговоре, будучи убежденным в том, что выполняет свой солдатский долг, и в заключение заявил:

– Я не считаю себя свиньей.

– Не считаете? – спросил Фрейслер. – Кем же вы предпочитаете быть?

Гёпнер растерянно смотрел вокруг – дуэль с председателем «народного трибунала» оказалась ему явно не под силу.

– Может быть, ослом? – напирал Фрейслер. – Да или нет?

– Да, – с горечью прошептал Гёпнер.

Но и это не спасло его от смертного приговора.

Первые смертные приговоры по делу 20 июля были вынесены «народным трибуналом» уже 8 августа, а два часа спустя в каторжной тюрьме Плётцензее состоялись первые казни. Однако не все приговоренные к смерти имели право умереть тотчас же. Некоторые из них были очень нужны гестапо – например, Гёрделер, который еще довольно долго писал свои меморандумы. Он исписал в общей сложности сотни страниц – о жизненно важных немецких областях, о финансовой реформе и так далее. Его казнили 2 февраля 1945 года.

Список лиц, покончивших жизнь самоубийством, насчитывал несколько десятков имен. Среди них значились два фельдмаршала и четыре генерала, а кроме того, солдаты, дипломаты, чиновники, ученые, бывшие министры, профсоюзные деятели и депутаты – они выпрыгивали из окон, вскрывали себе вены, всаживали пули в собственную голову, принимали яд или, отчаявшись, нападали на своих мучителей.

29 августа началось слушание дела парижской группы, в состав которой входили Штюльпнагель, Финк и Хофаккер. Генерал Штюльпнагель в лаконичных выражениях взял всю ответственность за происшедшее 20 июля в Париже на себя. Полковник Финк презрительно молчал, а подполковник Хофаккер осмелился заявить:

– Я сожалею, что покушение провалилось.

Все они были повешены.

Однако кроме них погибло множество людей, которые ничего не знали о событиях 20 июля. Более того, они не знали даже о подготовке заговора, но числились в каких-то списках. Их прочили после переворота на высокие посты, и за это они должны были умереть.

Но некоторые из заговорщиков все же остались в живых, ибо гестаповцам не всегда удавалось обнаружить доказательства их вины. Они, вероятно, добыли горы всяких материалов, однако у них не было самых важных документов, тех, которые хранились в портфеле графа фон Бракведе. Причем в отсутствии прилежания гестаповцев нельзя было обвинить: об их усердии свидетельствовали лица обвиняемых, а некоторые подсудимые едва держались на ногах и походили на дряхлых стариков.

И все-таки многие из них не сдавались.

«Я сделал это потому, что считаю фюрера носителем зла», – заявил перед «народным трибуналом» советник посольства фон Хефтен. Гельмут фон Мольтке затеял перепалку с Фрейслером, пытаясь его перекричать. Посол фон Хассель был исполнен непоколебимого достоинства, а Юлиус Лебер, в то время как Фрейслер поносил его, лишь презрительно щурился.

Генерал войск связи Фельгибель при вынесении приговора воскликнул: «Поторопитесь повесить нас, господин председатель, иначе мы повесим вас раньше!» Генерал-фельдмаршал фон Вицлебен в последние минуты жизни бросил Фрейслеру: «Через три месяца народ привлечет вас к ответу и потащит по улицам, как собак».

Однако этому предсказанию не суждено было сбыться. Фрейслер погиб 3 февраля 1945 года при воздушном налете на Берлин. Прервав заседание, он поспешил в подвал, но в это время здание суда зашаталось и огромная балка, оторвавшись от потолка, придавила председателя «народного трибунала».

Во время этого же налета было разрушено и здание гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе, однако тюремные подвалы от бомбежки не пострадали и пытки продолжались полным ходом.

Но до этих событий должны были пройти месяцы. И каждый день Фрейслер председательствовал на заседаниях «народного трибунала» и провозглашал смертные приговоры. Одному из заговорщиков, адвокату Йозефу Вирмеру, он крикнул в запальчивости:

– Скоро вы все будете в аду!

На что Вирмер ответил ему:

– Для меня будет большим удовольствием встретиться там с вами, господин председатель.

Фриц Вильгельм фон Бракведе, пришедший в себя после лечения и специального питания, был доставлен в ожидавшую его тюремную машину. Его положили на пол и, как обычно, крепко связали. Возле него стоял конвойный с пистолетом наготове.

Бракведе попытался посмотреть в зарешеченное окно, однако оно оказалось занавешенным грязно-зеленой тряпицей. Духота в машине стояла такая, что было трудно дышать.

– Куда мы едем? – спросил фон Бракведе.

Ответа не последовало. Конвойный остался неподвижен и нем. Машина тряслась по разбитой дороге, и пистолет в руке конвойного вибрировал, а голова капитана Бракведе то и дело глухо ударялась о пол.

Когда его вытолкали из машины, он увидел перед собой площадь, похожую на миниатюр-полигон. Как раз за его спиной находилась стена, изрешеченная пулями, на которой кое-где проросла трава. Взглянув под ноги, граф заметил многочисленные темно-бурые пятна запекшейся крови.

– Ну, поняли, куда вас привезли? – спросил ухмыляясь конвойный. – Или вы ничего подобного не видели?

Около этой стены Фриц Вильгельм фон Бракведе простоял больше часа. Где-то неподалеку хлопали выстрелы, раздавались сдавленные крики, глухие звуки падающих тел и беззаботные голоса – это переговаривались люди, для которых убийство стало обычным ремеслом.

Затем Бракведе отвели в низкий сарай без окон. Затхлый воздух, пропитанный запахами разложения и формалина, ударил ему в нос так, что он отшатнулся. Потом он разглядел какие-то ящики, похожие на сундуки, а между ними Хабеккера, который махал ему рукой:

– Подходите ближе, я покажу вам, что вы натворили.

Когда фон Бракведе подошел к Хабеккеру, тот поднял крышку одного из сундуков. Там лежал труп женщины, лицо которой показалось фон Бракведе незнакомым, однако он уже догадался, что это графиня Элизабет Ольденбург, вернее, то, что от нее осталось.

– Она умерла, – пояснил Хабеккер тоном экскурсовода, – потому что вы, Бракведе, хотели выжить…

Он захлопнул крышку одного гроба и открыл другой. Граф увидел застывшее в суровом спокойствии лицо и мгновенно узнал Константина. Он казался таким же красивым, как в жизни, и только синевато-красное пятно на правом виске портило общее впечатление.

– Он застрелился, потому что не смог вынести позора, который вы навлекли на него. – Хабеккер захлопнул крышку гроба. – Неужели вам и этого недостаточно?

У председателя «народного трибунала» бывали и радостные минуты – когда ему удавалось получить от некоторых обвиняемых заверения в своей приверженности национал-социализму. Неважно, что, делая подобные заявления, обвиняемые стремились любой ценой сохранить себе жизнь, главное – эти заявления сделаны!

Фон Попиц, например, утверждал: «Я всецело приемлю национал-социалистское государство». Граф Хельдорф также заверял, что он во всем «согласен с национал-социализмом». А Гёрделер сформулировал свою мысль так: «Основные принципы национал-социалистской партии я усвоил еще в родительском доме и всегда руководствовался ими…»

Подобные места, встречающиеся в протоколах, председатель Фрейслер обязательно подчеркивал. Тщательно собирал он и так называемые признания вины. В письме генерал-полковника Штифа, например, говорилось: «Моя жизнь окончена. Вчера и сегодня состоялось заключительное заседание. Прокурор потребовал смертной казни, да ничего иного я и не ожидал. Это справедливое требование… Смерти я не боюсь, потому что сам навлек ее на себя своей виной». В официальном докладе фюреру выражения «справедливое требование» и «своей виной» были выделены курсивом, хотя оставалось весьма сомнительным, писал ли вообще генерал это прощальное письмо.

Все цитаты, с исключительной добросовестностью подобранные «защитниками правопорядка», свидетельствовали об одностороннем признании вины. Например, некий Леонрод якобы выразил надежду, что семья предаст забвению его имя, ибо он является для нее позорным пятном. Некто Егер сожалел: «Случай сделал меня соучастником…» Хельдорф: «…Я признаю свою вину…» Сменд: «…Я виновен и должен умереть… Я ухожу из жизни конченым человеком, я проиграл все, абсолютно все…»

– Господа, мы вполне можем быть довольны нашей работой, – обратился Фрейслер к заседателям по окончании очередного рабочего дня. – Фюрер вынес мне благодарность, а значит, и вам. Он просил нас и дальше действовать в том же духе.

Служитель суда помог Фрейслеру снять судейскую мантию, и тот продолжил беседу с обер-прокурором:

– По-моему, некоторые защитники пренебрегают интересами народа. Вам это не кажется?

– Конечно, речь идет об исключениях…

– И все же мы должны пресекать в зародыше то, что может повредить авторитету суда, не так ли? Защитники обязаны служить справедливости так же, как вы и я.

Обер-прокурор согласно кивнул:

– Некоторые из этих господ, кажется, действительно не понимают, о чем здесь идет речь. В соответствии с вашим замечанием я дам им нужные наставления.

Фрейслер попрощался с заседателями, с обер-прокурором и его помощниками:

– До завтра, господа, – и, обращаясь к своему ассистенту, спросил. – А завтра кто у нас на очереди?

Ассистент назвал шесть фамилий, среди них и капитана фон Бракведе.

– Стало быть, ничего выдающегося, – сказал председатель и закрыл портфель.

У палача Берлина были свои проблемы. Он чувствовал себя глубоко обязанным фюреру, который принял их лично, и не хотел его ни в чем разочаровывать. Для начала палач решил провести производственное совещание со своими подручными.

Они сидели вокруг стола в рабочем помещении каторжной тюрьмы Плётцензее и пили реквизированный коньяк превосходного качества – коньяк полагался им по роду службы.

– Я видел фильмы о первых казнях, – доложил палач своим подручным, – и должен признаться, что полностью они меня не удовлетворили.

– Почему же? – удивился один из подручных. – Ведь до сих пор все шло как надо.

– С чисто технической точки зрения – да, – согласился палач, – а вот с точки зрения визуальной обнаружились некоторые недоработки.

По лицам собравшихся никак нельзя было определить род их занятий. Палач походил на добропорядочного чиновника, а его подручные на обыкновенных рабочих парней – один из них был отцом четверых детей, другой собирался вскоре вступить в брак, его невеста работала в цветочном магазине.

– Мы ведь изо дня в день прямо-таки ставили рекорды, – напомнил один из подручных. – И в этом нас вряд ли кто-либо сможет превзойти.

– Конечно, – подтвердил палач. – Однако в этих фильмах обнаружились такие недостатки, которые необходимо устранить, поскольку я не хочу, чтобы их заметил фюрер.

– Может быть, оператор – сапожник? – предположил другой подручный. – Эти киношники уже не однажды действовали мне на нервы. В конце концов, ведь это они должны приноравливаться к нам, а не мы к ним, не так ли?

– Мы работаем в особых условиях, – продолжал палач, – и это надо учитывать. Например, крюки слишком блестят, да и проволочные петли тоже. И потом, они дают во время съемки световые вспышки, которые ухудшают качество кадров.

– Тогда давайте покрасим крюки и петли или достанем какой-нибудь другой материал. Я думаю, это вполне возможно.

– Очень хорошо, – одобрил палач. – Однако есть еще одно «но». Один из вас, когда вешает осужденного, поворачивается спиной к камере. Это непорядок.

– Мы же не можем изменить методы работы. Один стоит впереди и держит осужденного за бедра, а другой сзади подхватывает его под мышки. Затем мы поднимаем его вверх и по команде резко опускаем.

– Все это так, – согласился палач, – но тот, кто стоит впереди, закрывает лицо осужденного, и мне кажется, фюреру это не понравится. Он ведь хочет видеть абсолютно все.

– Тогда дело дрянь! – заявил один из подручных. – Придется переучиваться.

Капитан Фриц Вильгельм фон Бракведе, поддерживаемый под руки двумя конвойными, стоял в большом зале судебной палаты, в котором заседал «народный трибунал». Наручники с него сняли, и теперь он машинально массировал натертые до крови запястья и оглядывался по сторонам. Кроваво-красные стяги со свастикой, огненно-красное судейское одеяние Фрейслера, багровые петлицы на воротнике какого-то генерала от инфантерии, который выступал в роли заседателя, призваны были действовать устрашающе. А обвинитель, одетый в черную мантию, сидевший сбоку со скучающим видом, усугублял это впечатление.

Председатель не торопясь перелистывал лежащие перед ним документы. По ним выходило, что обвиняемый ничего собой не представляет. Капитан, родом из дворян, чиновник средней руки в Восточной Пруссии и Силезии, был на фронте. И Фрейслер решил, что разделается с этим человеком, так сказать, в два счета.

– Подойдите поближе, – лениво обронил председатель «народного трибунала» – усердствовал он лишь в тех случаях, когда имел дело с генералами, послами или чиновниками высокого ранга. – Вы знаете, почему оказались в этом зале?

– Нет, – сказал фон Бракведе. – А увидев здесь бюсты Фридриха Великого и Адольфа Гитлера, я вообще пришел в замешательство, ибо один из них упразднил пытки, а другой ввел снова. Я считаю это регрессом.

Роланд Фрейслер удивленно вскинул брови:

– Что такое? Я не ослышался? Скажите-ка на милость! Вы, собственно, кто – неудавшийся историк или что-то в этом роде? Давайте не будем спекулировать на истории, а поговорим о фактах.

– Именно о них-то я и хочу сказать, – твердо заявил фон Бракведе. – Меня пытали, и только после этого я дал представленные суду показания, поэтому они не могут служить основой для судебного разбирательства. Кроме того, я считаю состав суда неправомочным, поскольку он по отношению ко мне необъективен.

Роланд Фрейслер от изумления даже поднялся с места. Несколько секунд он беспомощно оглядывался вокруг и видел лишь безмерное удивление, смущение, беспокойство, а в отдельных случаях даже с трудом скрываемую ухмылку. Стремясь овладеть ситуацией, председатель постарался вложить в свои слова как можно больше иронии:

– А вы, однако, шутник, не так ли?

– Возможно. Я читал книгу Адольфа Гитлера «Майн кампф». Так вот там написано: «Если волею правительства какой-либо народ влекут к гибели, то бунт каждого представителя этого народа является не только правом, но и долгом…»

– Это чистейшей воды мошенничество! – взревел Фрейслер.

– А далее Адольф Гитлер писал в своей книге: «Права человека выше государственного права, и любой путь, который ведет к осуществлению этого положения, целесообразен, а несоблюдение этого закона должно рассматриваться как невыполнение долга и, следовательно, как преступление».

– Вы законченный подлец! – в возбуждении заорал Фрейслер. – Вы, преступник, осмеливаетесь использовать в своих грязных целях слова нашего фюрера?! Тем самым вы выдали себя. Неужели вам не стыдно?

– Наверное, мне действительно следует стыдиться, что я процитировал Гитлера, – согласился фон Бракведе.

Роланд Фрейслер так рычал, что микрофоны дребезжали, как разбитое стекло. Кабина для звукозаписи наполнилась оглушительным треском, и звукозапись оказалась испорченной. Назначенный судом защитник Бракведе даже пригнулся от ужаса.

– Подлец Бракведе, я лишаю вас слова! – содрогаясь, вопил Фрейслер. – Заседание прерывается на полчаса.

– Вы сошли с ума! – прошептал капитану один из конвойных. – Такого здесь никто себе не позволял.

– Но кто-то должен был начать, – решительно возразил граф фон Бракведе, а обращаясь к защитнику, который повернулся к нему, крайне обеспокоенный, сказал: – Будет гораздо лучше, если теперь вы уйдете в укрытие, а я стану защищать себя сам.

– Но я тоже хочу защищать вас! – пылко заверил его защитник. – Если нам удастся доказать применение к вам пыток, то создастся новая предпосылка для объявления суда неправомочным…

– Вы женаты? У вас есть дети? – спросил граф.

– Да, – удивленно ответил защитник.

– Вы противник национал-социализма?

– Ну как вы могли такое подумать!

– Вы опасаетесь за свою жизнь, я понимаю… – фон Бракведе попытался улыбнуться: – Зачем же вы хотите ввязаться в эту сомнительную авантюру? Вы можете все потерять, а мне терять нечего. Отступитесь, оставьте поле битвы мне…

После получасового перерыва Фрейслер снова занял свое председательское место. Он успел пролистать дело этого фон Бракведе и не смог найти ничего особенного. Имелось признание вины, больше ничего. Однако этого было вполне достаточно.

– Подлец Бракведе, перейдемте к делу, – начал председатель. – Вы что, подлец Бракведе, утверждаете, что не принимали никакого участия в событиях 20 июля?

– Ни в коем случае, – сказал Фриц Вильгельм фон Бракведе. – Я принимал в этих событиях самое активное участие. По моему глубокому убеждению, Гитлера необходимо устранить, только в этом случае Германия имела бы шансы выжить.

Фрейслер с облегчением вздохнул, ибо такого признания было вполне достаточно для вынесения смертного приговора. Это настроило его на мирный лад: теперь, когда самое важное было решено, он мог уделить время общим вопросам.

– Суд имеет в своем распоряжении составленный предательской рукой план преобразования административного аппарата. Вы признаете, что были автором этого плана, граф фон Бракведе?

– Простите, подлец Бракведе, – внес поправку Фриц. – А что касается плана, то я полностью с ним согласен. В случае его осуществления был бы создан такой государственный порядок, при котором не осталось бы места для коррупции, обмана и применения насилия. Однако его предпосылкой было устранение…

– Вы, кажется, не особенно высокого мнения о присяге, Бракведе? Подлец Бракведе, если вам будет угодно.

– Не мы нарушили присягу, а Гитлер и ему подобные. Преступники не имеют права требовать от нас ее соблюдения!